Забвение

Всё сливается в одну размытую, пугающую картинку: крики, неразборчивые команды, резкие выстрелы. В воздухе висит густая пыль, будто сама реальность потрескалась и рушится вокруг нас. Сквозь этот сумбур выныривает Маркус. Его лицо в пепле и поте, глаза полны тревоги.

– Леа, милая, прошу тебя сейчас сосредоточиться, – его голос доносится сквозь звон в ушах, он говорит быстро, оглядываясь по сторонам.

Я сглатываю, моргаю. Шум постепенно становится отчётливым, как будто возвращается слух, но вместе с ним накатывает осознание происходящего. Я вижу, как рушится часть стены, как солдаты выбегают наружу, таща раненых. Кто-то кричит, кто-то стреляет.

Я должна... Я обязана держать себя в руках.

Глубокий вдох. Выдох. Я поворачиваюсь к Маркусу:

– Что я могу сделать? – спрашиваю, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрожит.

К нам подбегает папа. Его лицо бледное, но сосредоточенное. Он хватает меня за плечи, проверяя, в порядке ли я, а потом резко прижимает к себе.

– Солнышко... – негромко говорит он, и в этом слове столько боли и нежности, что я на миг снова чувствую себя ребёнком. Он отстраняется и протягивает мне какой-то свёрток.

Я не сразу понимаю, что это. Новый глухой взрыв сотрясает здание, и мы все рефлекторно пригибаемся. На этот раз эпицентр был дальше, но дрожь пола не даёт забыть, как близко опасность.

С трясущимися руками я разворачиваю свёрток – это тканевая повязка.

– Ты должна закрыть своё лицо, иначе кто-то из солдат может увидеть тебя, – быстро поясняет он и достаёт повязку для себя, завязывая её за головой и закрывая рот и нос. Я повторяю за ним.

– Нужно сходить за оружием, – говорит Маркус, его глаза мечутся между окнами и коридором.

– Тогда нам надо выдвигаться, – отвечаю я и собираюсь идти, но Маркус резко останавливает меня.

– Даже не обсуждается, Леа. Ты не идёшь с нами. Там слишком опасно, – его голос жёсткий, почти командирский. Я хмурюсь и качаю головой.

– Мы не можем поставить тебя под удар, – поддерживает папа и кладёт руку мне на плечо, слегка сжимая. Он тоже оглядывается, проверяя, что происходит вокруг нас.

– Ты направишься за детьми и воспитателями в убежище, а после мы встретимся, – спокойно, но решительно говорит Маркус.

К нам подбегает Ханна. Её лицо запорошено пеплом, дыхание сбивчивое, в руке пистолет.

– Наши уже ранены, – докладывает она, тяжело дыша, и заряжает пистолет. –  Нужна подмога. Их становится всё больше на улице.

– Я не оставлю вас, – уверено говорю я, смотря то на Маркуса, то на папу. Я не могу так поступить.

– Это настоящий бой, Леа. Ты разве не понимаешь? Тут убивают, а ты собираешься идти туда, будучи не полностью подготовленной к такому, – отчитывает меня папа, смотря прямо в глаза. Я поджимаю губы, но молчу. Мне нечего сказать. Я понимаю, что он прав, но и не могу смириться с этим. Он переводит взгляд на Маркуса и продолжает: – Я должен идти, а ты пока поясни Леа, что она должна делать. 

– Папа, – начинаю я, но отец обрывает меня. Он разворачивается ко мне, опускает повязку с лица и целует в лоб.

– Я люблю тебя, дочка. Будь разумной и поступи, как я говорю.

Я вздыхаю и наблюдаю, как папа вновь теряется в толпе. Мне страшно, что будет дальше, но я стараюсь держаться и не поддаваться страху и панике.

– Леа... – Маркус на мгновение закрывает глаза, а после вновь смотрит на меня. В его глазах читается борьба – уходить или остаться. – Я должен идти.

Я киваю. Мы оба знаем, что времени почти не осталось.

– Я отведу её в убежище, Маркус, – неожиданно заявляет Ханна. Я перевожу на неё взгляд, подняв брови. Неожиданный шаг от Ханны. – Иди и не волнуйся. Ты нужен сейчас нашим.

Маркус пару секунд молчит, но всё-таки кивает. Он отступает на шаг, но будто борется с собой. В его глазах ураган. И вдруг он возвращается, резко, будто принял решение, наклоняется ко мне, и его ладони обхватывают мои щеки.

– Я не могу уйти, не сказав, потому что может не быть «потом». Если... если мы не встретимся снова... Знай, что я люблю тебя, Леа. Ты – моё «почему». Почему я жив, почему борюсь, почему дышу.

Сердце гудит. От грохота, от страха, от этих слов. Я хватаю его за ворот и тянусь ближе, почти не слыша себя:

– Я люблю тебя, Маркус. И если мы выберемся, я скажу это ещё тысячу раз.

Он улыбается устало, но искренне. В его взгляде появляется свет.

– Тогда я обязательно вернусь. К тебе. К нам.

Он склоняется, опускает мою повязку и целует – быстро, отчаянно, будто последний раз.

Новая порция выстрелов торопит нас и подливает масло в огонь переживаний.

– Спасибо, Ханна, – благодарит Маркус, бросив короткий взгляд на подругу. Он быстро прижимает лоб к моему, и этот миг – короче выстрела, но вечен внутри. – Мы ещё увидимся, слышишь? Всё будет хорошо, älskling. Как всё утихнет, я приду за тобой.

Я быстро киваю несколько раз и сглатываю. 

– Обещай, что будешь осторожен, Маркус, – прошу я, и в голосе дрожат эмоции, которые я больше не могу сдерживать.

– Обещаю.

Он сжимает мою руку, передаёт её Ханне и исчезает, как и отец, в шуме, в огне, в вихре.

– Нам пора, – сообщает Ханна, осторожно хватая меня за предплечье.

Я моргаю несколько раз, словно пытаясь вернуться в реальность, и киваю. Воздух кажется тяжелым, каждый вдох дается с усилием. Мы ускоряем шаг, скользим по залу, с каждым мгновением все ближе к выходу. Коридор узкий, освещён лишь тусклым светом ламп. Выстрелы и крики с улицы всё ещё слышны, и кажется, будто становятся только сильнее.

Впереди несколько взрослых уже запускают детей в комнату. Их лица напряжены, кто-то плачет, кто-то сжимает руки до побелевших костяшек. Я чувствую, как во мне поднимается тошнота. Адреналин не помогает – он расплавляет сознание, оставляя только животный страх и ощущение беспомощности.

Когда мы уже приближаемся к толпе, нас останавливает звук разбившегося стекла. Пуля вонзается прямо в окно нашего коридора.

– Ложись! – кричит Ханна и тянет меня вниз.

Мы падаем на пол, больно ударяясь локтями. Громкий и пронизывающий вой раздаётся неподалёку.  Поворачиваю голову – пожилая женщина лежит на полу, красное пятно расползается по её одежде. Она стонет. От вида крови во мне что-то ломается. Всё внутри будто сворачивается в комок.

Ханна, не теряя ни секунды, достает второй пистолет и протягивает его мне. Я отвлекаюсь от ужасной картины и смотрю на оружие.

– Это на всякий случай, – объясняет она, уже поднимаясь. Я тоже встаю, дрожащими руками сжимая оружие. – А теперь иди вместе со всеми в подвал и будь там.

Я киваю. Горло пересохло.

– Спасибо, Ханна, – быстро произношу я и, сжав сильнее пистолет, направляюсь к детям и воспитателям, которые уже спускаются в подвал.

Перед тем как подойти к лестнице, оборачиваюсь и вижу, что Ханна помогает раненой женщине. Она перевязывает место, куда выстрелили, и пытается поднять женщину. Ей на помощь приходит парень. Это последнее, что я вижу, прежде чем уйти. 

За мной двое солдат закрывают дверь и, если я правильно понимаю, остаются охранять нас снаружи. Путь по лестнице к подвалу освещён, поэтому я без труда дохожу и параллельно снимаю повязку, повязывая её на левом запястье.

В самом подвале уже расположились дети, воспитатели и пожилые люди, которые уже не в силах стоять в рядах солдат. Страх висит в воздухе, густой, будто дым. Дети прижимаются друг к другу и к старикам, некоторые что-то шепчут, другие просто молчат, уставившись в пустоту. Я сразу подхожу к женщине лет сорока, которая только успокоила ребенка.

– Чем я могу помочь? – спрашиваю у неё и бросаю взгляд на бедных напуганных деток.

– Нужно достать из этого шкафа, – начинает говорить она и указывает на шкаф около лестницы, – пледы и подушки и разложить, чтобы дети могли разместиться.

Я в ответ киваю и принимаюсь к выполнению поручения. К моему удивлению, в шкафу достаточно вещей, чтобы их хватилось всем детям и старикам. Ребята, кто постарше, вызываются мне помочь, и мы дружно раскладываем пледы и выдаём всем подушки.

– Леа! – слышу детский голосок сбоку и оборачиваюсь.

– Асне, – на выдохе произношу я и подхожу к ней, слегка улыбаясь, чтобы выглядеть уверенней. Я опускаюсь на колени и укутываю её в плед, пока она сидит на матрасе. – Всё хорошо, солнышко?

– Тут бух и бах, – эмоционально лепечет она, пока её глаза блестят от слёз. Я заправляю её выпавшую прядку волос за ушко и с жалостью смотрю на Асне.

– Знаю, малышка, но это пройдёт. Не бойся, – отвечаю я и замечаю на матрасе маленькую куклу. Тянусь к игрушке и беру её, чтобы дать Асне. Она веселеет при виде куклы и обнимает её.

– Леа будет здесь, – говорит Асне, показывая на место возле себя. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что воспитатели не нуждаются в моей помощи, и вновь смотрю на Асне.

– Ты хочешь, чтобы я посидела с тобой? – уточняю я, и Асне кивает, потянув ко мне свои маленькие ручки. Я с радостью принимаю её в свои объятия.

– Леа и Асне – подлжуки, – гордо произносит она. Я улыбаюсь и сажусь на матрас, располагая Асне у себя на руках. Мы удобно сидим в самом углу комнаты, и у меня есть возможность облокотиться о стену.

Теперь остаётся самое тяжелое и, кажется, невыполнимое – ожидание. Ожидание и надежда на лучший исход.

– Где папа? – спрашивает Асне, подняв голову, чтобы видеть меня. Я пару секунд молчу, обдумывая, что сказать.

– Он скоро вернётся. Ему нужно...забрать кое-что, и он обязательно придёт к тебе, – проговариваю я, чтобы Асне была спокойна и не боялась, но, как бы я не старалась, в её глазах застыли слёзы. Ещё немного и она заплачет.

Я беру в руки куклу и машу игрушечной рукой. Асне отвлекается и тянется к кукле.

– Смотри-ка, куколке нужна подружка. Давай подружимся с ней, – проговариваю я, всё ещё держа игрушку в руках.

Асне отвлекается, лепеча с куклой и рядом сидящими детьми, а мои мысли снова уносят меня к нему. К Маркусу. Его голос до сих пор звучит в моей голове – тёплый, немного дрожащий, настоящий. Его признание. А потом мои слова. Я сказала те самые слова, которые под запретом в Новуме, за которые приходит наказание, изолирование, перевоспитание. Слова, приравненные к слабости, к зависимости, к опасному отклонению. Любовь. Любовь запретна. Там она – ошибка Системы, которую необходимо немедленно исправить. Риск. А здесь... здесь она – истина. Моя истина.

Это чувство, как и его название, вырезано из всех наших разговоров, книг, истории. Его не учили понимать – учили бояться. Нам объясняли: любовь делает слабым. Она мешает рациональности, ведёт к привязанностям, которые порождают хаос. Влюблённый уязвим, зависим, подвержен ошибкам. И я верила в это. Я даже не задумывалась, как сильно они искоренили у нас способность чувствовать.

В тот самый момент, когда я призналась Маркусу, я нарушила не просто протокол. Я вышла за черту, за которой начинается что-то иное. Что-то моё. И именно в тот самый момент внутри всё рассыпалось и собралось заново.

Я снова смотрю на Асне. На её доверчивый взгляд, на детскую игру. Она ещё не знает, как жестоко мир учит выживать, стирая то, что делает нас людьми. Но может, если мы сумеем сохранить в себе это чувство, она и не узнает.

Новый взрыв доносится до нас, и я на секунду замираю. Асне дергается, как и рядом сидящие детки. Прижимаю её к груди и бросаю взгляд на мальчика лет тринадцати, который сидит возле нас, чтобы убедиться, что он в порядке.

– Бах-бах снова, – говорит Асне, расплакавшись. Я поглаживаю её по спине и укачиваю, чтобы успокоить.

– Тш, это пройдёт, солнце.

Я уже теряю счёт во времени, сколько мы здесь находимся. Страх всё ещё разгуливает под кожей и при каждом шорохе вызывает мурашки. Чтобы как-то отвлечь детей воспитатели по очереди рассказывают сказки. Я тоже с интересом слушаю их, потому впервые слышу эти истории. Где-то после четвертого или пятого рассказа больше половины детей засыпает. К счастью, взрывов больше не слышно, поэтому ничего не мешает им спокойно спать.

Асне, как и остальные, уснула. Она прижалась ко мне в обнимку с куклой, а я накрыла нас пледом, чтобы было тепло. Во сне Асне иногда хмурится или морщит носик, зато спит очень крепко.

Я наблюдаю за воспитателями. Пока один рассказывает сказку, другие сидят с самыми маленькими детками и пытаются их уложить спать. Те, кто постарше либо уже спят, либо очень тихо общаются между собой.

Между прослушиванием сказок я задумываюсь о папе, Маркусе и ребятах. Как бы я не хотела пойти к ним, чтобы помочь, я не могу. Очевидно, что я совсем не готова к настоящему бою. Хоть у меня и есть прогресс в тренировках, и я многому научилась, этого всё равно недостаточно, если сравнивать с уровнем подготовки настоящих Сапсан.

Где-то на середине истории о Белоснежке я не выдерживаю и прикрываю глаза. Очень хочется спать, и я не отказываю себе в этом желании, пока всё более-менее тихо. Отдохну. Лишь на миг.

Я просыпаюсь от шагов. Не знаю, сколько я дремала, но, когда осматриваюсь по сторонам, вижу, что уже все дети спят, как и несколько воспитателей.

Обращаю внимание на женщину, общающуюся с солдатом. Видимо он спустился сюда, чтобы доложить обстановку. Я не слышу их разговор, но по эмоциям женщины понимаю, что ничего плохого нет. Она прикладывает руку к груди и вздыхает, а солдат кивает ей и уходит наверх.

Практически сразу после солдата к нам спускается знакомый мне мужчина. Это папа Асне. Он подходит к той же женщине, что-то говоря ей, а после осматривает помещение. Когда он находит нас с Асне среди детей, то слегка улыбается и направляется прямиком к нам.

Уже вблизи замечаю на нём царапины и даже кровь. Он выглядит измученным, но счастливым, так как видит свою дочь. Мужчина опускается возле нас и встречается со мной взглядом.

– Леа, спасибо, что была рядом с ней, – произносит он и кладёт ладонь на волосы Асне, поглаживая. Я киваю в ответ.

– Как там наверху? – тихо спрашиваю я.

– К счастью, мы выгнали этих козлов из нашего лагеря, – на выдохе говорит мужчина.

– Уверена, вы все достойно сражались.

От наших разговоров просыпается Асне. Сначала она сонно смотрит на меня, а потом поворачивает голову в сторону своего папы.

– Папа, – негромко, но радостно произносит Асне и тянется к отцу. Я убираю руки, пока мужчина берёт на руки свою дочку.

– Нам пора домой, доча, – говорит он ей, и Асне кивает. Она машет мне ручкой и прижимает к себе куклу. Мы с её папой прощаемся кивками.

Я замечаю, что подвал наполняется другими жителями. Практически каждый с ранами на теле и кровью на одежде. Они все пришли забрать своих деток.

Поднимаюсь на ноги и, забрав пистолет, который Ханна дала мне, направляюсь к выходу. Сердце колотится от неизвестности, которая ждёт меня там. Я каждой клеточкой тела надеюсь, что и папа, и Маркус и друзья в порядке.

Выхожу в зал, где были танцы, и всматриваюсь в каждого человека, чтобы найти хоть кого-то из своих. Людей довольно много, и мне приходится извиняться, чтобы пройти к выходу.

К моему удивлению на улице уже светает. Мы пробыли в подвале всю ночь. Это было одновременно самой долгой и самой быстрой ночью.

То, что я вижу снаружи, захлёстывает меня ледяной волной ужаса. Разбитые дома зияют черными провалами окон, будто кричат безмолвно. Некоторые постройки обрушены – крыши съехали набок, стены разворочены. Асфальт усеян осколками стекла, клочьями ткани, обломками деревьев. И телами. Прямо посреди улицы, как марионетки, чьи нити внезапно оборвались, лежат люди. Не меньше десятка. Медики уже спешат к ним, поднимают, аккуратно укладывают на носилки и накрывают белыми тканями, превращая их в безликие силуэты.

Я резко отвожу взгляд, сердце грохочет в ушах. Нельзя сейчас поддаться панике. Я заставляю себя сделать шаг. Потом ещё один. Ставлю перед собой единственную цель – найти кого-то из своих. Живых.

Я иду в сторону, противоположную месту бойни, и до боли потираю свое левое запястье, пытаясь стабилизировать состояние. Глаза цепляются за каждый знакомый силуэт, за каждую уцелевшую деталь. Мир вокруг будто перевернулся: здесь совсем недавно был дом, смеющиеся лица, запах еды, детский смех, а теперь – выжженное эхо прошлого. Почему солдаты из государства напали на поселение? Что послужило причиной?

– Леа! – голос, отчаянный и живой, пронзает сквозь дым и хаос.

Я оборачиваюсь, и внутри словно разжимается что-то тугое.

– Маркус, – шепчу я, прежде чем броситься к нему.

Он спешит ко мне навстречу, раскинув руки, и я влетаю в его объятия, прижимаясь, будто к якорю в бурю. Его дыхание горячее, руки крепкие и настоящие. Живой.

– Ты жив... – выдыхаю я, и голос дрожит. – Я так боялась. Так...

– Всё позади, älskling, – шепчет он, покачивая меня, словно укачивая беспокойство. – Я волновался за тебя до безумия.

– А я за тебя, – признаюсь, и отстраняюсь, чтобы разглядеть его лицо.

На скулах и подбородке свежие ссадины, губы рассечены, под глазом налетает тень будущего синяка. Самое главное, что он жив и стоит сейчас передо мной.

– Ты в порядке? – спрашиваю я и провожу пальцами по его щеке, мягко, будто боюсь, что он исчезнет.

– Со мной всё хорошо, – говорит он тихо, прикладывая ладонь к моему лицу. Его палец нежно скользит по моей щеке. Я ловлю это прикосновение и вбираю в себя доказательство того, что мы оба всё ещё живы.

– А папа? – спрашиваю почти шепотом.

– Томас тоже в порядке. Он сейчас в штабе с Айзеком.

Я расслабленно выдыхаю, слегка кивая, и прикрываю глаза, чтобы перевести дух.

– Где ребята?

Он молчит.

Я открываю глаза и встречаюсь с его серьёзным и задумчивым взглядом. Сердце пропускает удар. Я отстраняюсь от Маркуса и опускаю руки.

– Маркус... скажи, что они живы. Прошу. – голос срывается. – Скажи.

– Одри ранена, – наконец произносит он, и я вижу, как сжимается его челюсть. – Её нашли под завалами. Сейчас за ней наблюдают медики. Но она... всё ещё без сознания.

Я прикрываю рот рукой, отступаю на шаг. Словно в меня ударили. Мысли рассыпаются, как стёкла.

– Мы должны идти к ней. Сейчас.

– Врачи говорят, ей нужно время. Она потеряла много крови. Организм борется, – Маркус говорит спокойно, но я вижу, как напрягаются его плечи. – Они не подпустят нас пока. Нам нужно идти в штаб. Твой отец ждёт нас.

Я вздыхаю и подхожу ближе к Маркусу. Он забирает пистолет, который я всё ещё держу в руке, так как его некуда было деть, прячет его к себе. Маркус закидывает руку мне на плечо, и мы шагаем к нужному зданию.

Дорога к штабу словно путь сквозь кошмар: повсюду обломки, кровь, обугленные деревья. Некоторые тела до сих пор не убраны. Их не так много, но это всё же человеческие жизни, которые были отданы за мир.

– Как солдаты из государства попали на территорию поселения? – интересуюсь я и поворачиваю голову к Маркусу.

– Через главные ворота. Не знаю подробности. Самое главное, что мы отбили их и прогнали отсюда, – отвечает Маркус. Его пальцы сильнее сжимаются на моём плече из-за эмоций. Я накрываю ладонью его руку и успокаивающе поглаживаю по костяшкам.

– Ваши старания многого стоят, – подбадривающе комментирую я. Маркус кивает и целует меня в макушку.

Когда мы уже подходим к штабу, я замечаю папу около входа. Маркус убирает руку и позволяет мне побежать к отцу. Папа сразу замечает меня и, как я добираюсь до него, обнимает.

– Ты как, солнышко? – спрашивает папа, прижимая к себе.

– Я в полном порядке. А ты как? Я очень переживала, что с вами всеми будет.

– Мы получили сполна. Теперь будем восстанавливаться, – он отходит на шаг, лицо его усталое, но взгляд твёрдый.  – Я закончу здесь свои дела, и нам нужно будет вернуться в государство.

Я отступаю назад, будто он ударил меня по лицу.

– Ты серьёзно? После того, что они сделали? – голос срывается на ярость. Я оборачиваюсь к Маркусу в поисках поддержки, но он лишь качает головой. Я с отчаянием снова смотрю на папу.

– Леа, – отец смотрит прямо на меня, голос твёрдый, как камень. – Ты должна понять: мы не можем исчезнуть. Как бы тебе не было обидно, придётся стиснуть зубы, вернуться туда и продолжать играть их игру. Показать им лица, которые они хотят видеть.

– Это не жизнь. Это предательство, – шепчу, сжимая руки в кулаки.

– Это выживание. – Он бросает короткую, но ясную фразу. – Такой у нас образ жизни, дочка. По-другому никак.

Я шумно выдыхаю, складываю руки на груди и молча киваю. Не смотря на внутренний протест, приходится просто кивнуть и согласиться с папой.

Отец чуть смягчается и добавляет:

– Выдвигаемся через полтора часа.

Полтора часа, чтобы проститься с разрушенным поселением. Полтора часа, чтобы собраться. Полтора часа, чтобы вновь стать лицом прилежного гражданина для Системы.

Но я уже не та Леа, что была прежде. Теперь я та, кто видела, как рушится дома. Та, кто собирает осколки. И та, кто не забудет.