Забвение

Солнце медленно исчезает за горизонтом. Алый свет, как прощание, облизывает верхушки деревьев за пределами периметра Новума. Мы с папой сидим на веранде. Перед нами чашки с остывающим кофе, а вокруг тишина, какая бывает только после бурь. Я укутана в плед, всё ещё зябну, хотя прохлада уже не имеет значения. Всё внутри давно замерзло от того, что мы увидели ночью.

Мы молчим. Смотрим в сторону границы, которую отсюда не видно, но которая как будто дышит где-то там, в темнеющем пространстве.

– О чём ты задумалась? – интересуется папа, разрушая хрупкое равновесие тишины.

– Не могу перестать думать о произошедшем ночью, – отвечаю я и поправляю плед на плечах. Папа вздыхает и слабо кивает.

– Я понимаю твои переживания, – говорит он, взглянув на меня. Я поворачиваю к нему голову. – И самое страшное во всём этом – не собственная смерть. Страшнее потерять тех, кого любишь.

Эти слова ударяют в грудь. «Тех, кого любишь». Здесь, в Новуме, любовь – слово под грифом. Его не произносят. Не чувствуют. Не допускают. А папа всё равно говорит. Говорит, как будто Система потеряла над ним контроль.

– Идя по улице, я видела столько тел. Даже страшно представить, что творилось в самом бою, – подавленно произношу я и опускаю голову.

– Леа, я хочу попросить тебя пообещать мне кое-что, – начинает папа и ставит свою чашку на маленький столик, который разделяет нас.

– Что именно?

– Теперь ты понимаешь, как неожиданно всё может измениться, – продолжает он, подводя к тому, что хочет сказать. – Пожалуйста, пообещай, что никогда не будешь оставаться одна за пределами этого государства: ни в лесу, ни в поселении. Всегда с кем-то. Обязательно. 

Я рассматриваю обеспокоенное лицо папы. В этот момент кажется будто у него появилось ещё больше морщин, чем было до этого. Его усталость очень заметна, но он не может уйти спать, не выразив своё переживание за меня.

– Я обещаю, папуль, – кивая, уверяю его. – Обещаю.

Он облегчённо кивает, берёт мою руку и сжимает. Его ладонь всё ещё тёплая. Я отвечаю на сжатие, ощущая, как в этом простом жесте вся его забота.

Взгляд невольно падает на браслет на запястье. Снова я под контролем, хотя и не все данные направляются в Систему. Его вес едва ощутим физически, но эмоционально он тянет вниз, как кандалы.

– А ты ведь никогда особо не рассказывал мне о себе, – говорю я, пытаясь отогнать тяжесть. – О своём детстве, о молодости, о родителях...

Он улыбается краем губ, берёт в руки чашку, делает глоток.

– Хочешь услышать о бабушке с дедушкой?

Я киваю.

– Ну, они, как и я, всю жизнь жили на две стороны. Твоя бабушка...моя мама была уважаемой женщиной. Её силе духа, доброте и уму можно было позавидовать. А твой дедушка, мой папа, тоже был прекрасным человеком. Он многому меня научил, и благодаря ему я познакомился с твоей мамой...Кэтрин.

Я с огромным интересом слушаю папу и ловлю каждую его эмоцию. Он погружается в воспоминания, и лицо его будто молодеет, оживает, как земля после дождя. Таким папа обычно позволяет себе быть только среди Сапсанов, но сегодня вечером он решил дать слабину и открыть чувства в стране, где подобные действия априори запрещены.

– Когда ты узнал правду о Сапсанах? – интересуюсь я.

– В те времена Сапсанов среди обычных граждан было намного больше, поэтому мне рассказали правду в юности, – отвечает папа и опускает руку на стол. – Не скажу, что было легче, но тогда было больше поддержки. И... больше веры, что мы сможем изменить что-то.

Он делает паузу.

–  Однако вместе с правдой о Сапсанах пришла ответственность. Пока я был подростком, как и ты, проводил много времени в поселении. А когда для меня нашли работу, пришлось уменьшить количество походов за границу.

– А как ты женился на маме? – задаю вопрос. Не могу понять, как у папы получилось создать семью тоже с Сапсаном. – Разве пару не подбирают по параметрам?

– Нам просто повезло. Формально мы подходили. А если бы нет...что ж, нашли бы способ изменить данные. Всё ради того, чтобы быть вместе. Наши чувства были настоящими.

При каждом упоминании мамы моё сердцебиение учащается, а браслет все сильнее вибрирует, напоминая о нарушении стабильности. Хотела бы я помнить маму, хотя бы одно мгновение.

– Она была из того же поселения, что и ты? У тебя не сохранилось ваших фотографий?

– Да, мы с одного поселения, а фотографии есть во втором доме. Если хочешь, могу потом показать, – с улыбкой отвечает папа.

– Было бы прекрасно, – сразу соглашаюсь я и на пару секунд замолкаю, после чего вновь смотрю на папу. – Какой она была? Расскажи про её настоящий характер, а не наигранный для государства.

Папа поджимает губы, смотрит вдаль и раздумывает. Он собирает все свои мысли и воспоминания. Я терпеливо жду.

– Твоя мама была очень своевольной, – медленно начинает папа и продолжает смотреть вдаль, будто боится встретиться со мной взглядом. – Я удивлён, как она вообще жила в этом государстве. С такой идеологией, как здесь, жизнь покажется настоящей тюрьмой. Кэтрин любые трудности преодолевала с улыбкой, и всегда говорила, что нет причин горевать, лучше действовать.

Сердце разрывается, пока я слежу за эмоциями папы. Он погрузился в воспоминания, которые очевидно до этого момента обходил стороной, а теперь вскрыл все старые раны и колупается в них, вновь и вновь переживая каждый миг.

– Ты виделся с ней в последний день? – тихо задаю вопрос, боясь увидеть реакцию отца.

Он опускает голову, принимается загибать пальцы – привычка, которую я перехватила у него – и едва кивает.

– Она понимала, что уйдёт. Я увидел это в её улыбке и понял по взгляду. Она прощалась не словами – глазами, словно понимала, что по-другому не выйдет.

В глазах застывают слёзы, и я стараюсь не моргать, чтобы они не скатились по щекам. Смотрю вверх и надеюсь, что это поможет мне. Руки дрожат, и я сжимаю пальцы в кулаки. Контролировать себя тяжело, но я справляюсь с этим. Делаю глубокий вдох и выдох, после чего вновь смотрю на папу.

– Когда ты смотришь на меня, вспоминаешь маму?

Папа поворачивает голову и впервые за разговор о маме смотрит на меня. Доля грусти и боли проблескивает в его глазах, и это не остаётся незамеченным.

– Не всегда, но ты очень похожа на неё, – отвечает папа с легкой улыбкой. – У тебя её глаза, даже выражение эмоций бывает совпадает. Если бы вы стояли рядом, многие бы наверно подумали, что вы сестры.

Я улыбаюсь и опускаю глаза. Тут папа неожиданно встаёт.

– Пошли в дом. У меня есть для тебя подарок, – говорит он, и его голос чуть светлее, чем был.

Я беру протянутую руку и следую за папой внутрь. По телу проходит тепло, которое не отобрать ни одной Системой.

Мы проходим в его комнату, и папа жестом просит остановиться у стола. Его движения спокойны, но в них ощущается внутренняя тяжесть, будто он готовится к чему-то важному. Я молча наблюдаю, как он подходит к кровати, опускается на колени и вытягивает сейф, который я ещё несколько месяцев назад нашла, когда впервые узнала, что у моего отца есть тайна, тщательно скрываемая от всех.

Пальцы папы ловко вводят код, и спустя мгновение слышится характерный щелчок замка. Он достаёт изнутри небольшой бархатный мешочек. Я едва дышу, а мои глаза ловят каждое его движение, словно кадры замедленного фильма.

Он поднимается, медленно приближается ко мне. В его глазах отражается память – нежность и боль, смешанные в одно целое. Когда он раскрывает ладонь, на его коже сверкает подвеска в форме сапсана – маленькой, изящной птицы.

– Это принадлежало твоей маме, – тихо произносит он. Его голос слегка дрожит, как будто эти слова были заготовлены заранее, но произносить их всё равно тяжело. – Я долго хранил цепочку в надёжном месте. Думаю, теперь она достойна тебя. Пусть хотя бы маленькая часть мамы будет рядом с тобой.

Сердце сжимается. Перевожу взгляд с украшения на отца, и внезапно слёзы подступают к глазам. Я крепко обнимаю папу, а его рука сразу ложится на мою спину. Он выдыхает, будто отпускает застывшую в груди боль.

– Спасибо, папуль, – хрипло произношу я и медленно отстраняюсь.

– Давай я помогу надеть, – предлагает он, аккуратно расправляя цепочку.

Я молча киваю и поднимаю волосы, поворачиваясь к папе спиной. Его пальцы касаются кожи на шее – осторожно, почти благоговейно. Когда застёжка замкнута, я разворачиваюсь и пальцами хватаю подвеску, разглядывая силуэт птицы.

– Очень красиво, – шепчу я. Папа улыбается и кивает.

– С осторожностью носи это в государстве, – говорит он чуть тише, пристально глядя мне в глаза. – Никто не должен увидеть.

Браслет мигает на запястье, еле заметно, едва уловимо. Тусклый жёлтый оттенок – отклонение уровня тревожности. Я поспешно прикрываю браслет рукой, не желая, чтобы папа заметил.

Перед глазами всплывает сцена с парнем, у которого выпал значок прямо на улице. Вспоминаю его лицо, искажённое ужасом, солдат, подходящих к нему молча и слишком быстро.

По спине пробегает дрожь.

– Я буду внимательна.

***

Прошло пять дней с тех пор, как я не покидала территорию Новума. Пять дней, наполненных тревогой и ожиданием. Я всего один раз виделась с Маркусом, и это казалось недостаточным, словно вдоха не хватило, чтобы насытить лёгкие. Но сегодня всё изменится. Сегодня он придёт за мной. Мы пойдём в поселение.

В это очень раннее утро не могу спокойно сидеть, ожидая Маркуса. Я то прохаживаюсь взад-вперёд, то пытаюсь читать, рисовать, занять руки чем угодно, лишь бы заглушить нетерпение.

Наконец, стук в окно. Сердце подпрыгивает. Я спешу открыть, и Маркус, как тень, проникает внутрь. Надеюсь, его не заметили: сейчас лишь начало пятого, ещё можно надеяться на сонную беспечность охраны.

Едва он оказывается в комнате, сразу приближается и обнимает меня. Его тепло, словно возвращение домой.

– Привет, любимый, – первая произношу я, вдыхая его запах – лес, дым, немного лекарств. От моего голоса Маркус сжимает меня сильнее и упирается подбородком в моё плечо.

– Привет, älskling.

Это обращение... От его звучания по спине бегут мурашки. Я скучала по Маркусу, по его голосу, по этим нежным обращением, которые он оставляет мне как тайные письма.

Мы слегка отстраняемся, но только чтобы посмотреть друг другу в глаза.

– Ты так прекрасна, – проговаривает Маркус, разглядывая меня, и проводит пальцем по щеке. К лицу поступает жар, и я смущённо улыбаюсь.

Браслет на запястье мигает оранжевым, напоминая об эмоциональном возбуждении. Я быстро прикрываю его рукавом.

Разглядываю заживающие раны Маркуса и спокойно выдыхаю. Сердце сжимается от беспомощности и благодарности одновременно. По рассказам папы и Маркуса, многие ещё оправляются. Одри идёт на поправку, но пока соблюдает постельный режим.

– Я уже собралась, так что можем идти, – сообщаю я и разворачиваюсь, чтобы взять с кровати рюкзак.

– На самом деле... – начинает Маркус, и его тон сразу меняется. Я хмурюсь, чувствуя, что он подводит к разговору. Нечто серьёзное. – Я должен сначала тебе кое-что сказать. 

Я откладываю рюкзак обратно, поворачиваюсь к нему и внимательно смотрю в глаза. Он садится на край кровати и жестом зовёт меня сесть рядом, что я послушно выполняю. В комнате становится ощутимо тише.

– Что-то произошло? – более-менее спокойно спрашиваю я, пока тревога проникает в кожу.

Маркус берёт меня за руку, разворачивает мою ладонь и нежно целует её в центр. Моё сердце бьётся слишком громко. Браслет снова мигает оранжевым – уровень волнения повышен. Я поджимаю губы, стараясь держаться.

– У меня не очень хорошие новости, Леа.

Его обращение по имени ещё больше убивает все хорошие эмоции внутри. Я киваю, готовясь услышать всё, что он скажет.

– Последние дни на другие поселения тоже нападали. Некоторые пострадали ещё больше, чем мы. Там теперь разруха. Люди остались без крова, без медикаментов. Им нужна помощь.

Я чувствую, как по спине пробегает холод.

– Это ужасно, – произношу я. – Значит, они не остановились. Новум решил идти до конца.

– Ты права, – сдержанно говорит он. – Но есть ещё кое-что.

Он всё ещё держит мою ладонь, проводит пальцем по тыльной стороне. Я замираю. Его взгляд опускается, дыхание чуть сбивается.

– В разрушенные районы отправляют отряды помощи. В эти отряды входят и солдаты из нашего городка.

– Это правильно... – говорю осторожно. – Сапсаны помогают своим, как и должны, ведь...

В этот миг замечаю, что Маркус смотрит иначе – его глаза не говорят о спокойствии. Я замолкаю, поняв, что он ещё не договорил.

Маркус вдыхает, как перед прыжком в ледяную воду.

– В числе этих солдат я, Леа.