часть 44
глава 44
Ситуация казалась безнадежно безвыходной. Всё было потеряно, и никакая сила в этом мире не могла изменить ход событий.
Мона и Такемичи, словно последние уцелевшие после катастрофы, стояли посреди этого места, залитого кровью. Их тела были покрыты ранами и ссадинами, но они не сдавались.
На их лицах читались боль и изнеможение: кровоподтёки, ссадины, раны — всё было в крови. Одежда превратилась в грязные лохмотья, лица покрылись пылью, грязью и кровью, искажаясь гримасой страдания и отчаяния. Они с трудом стояли на ногах, шатаясь как пьяные, но в их глазах горел огонь — огонь ярости, ненависти и решимости сопротивляться. В их сердцах теплилась слабая надежда: всё ещё можно изменить.
В этот зловещий, наполненный тишиной момент, словно демон, возникший на пиршестве смерти, из центра толпы ухмыляющихся врагов появился Кисаки Тетта.
Он шёл не спеша, с самодовольной ухмылкой, словно хищник, осматривающий свою добычу после удачной охоты. Глаза за его очками показывали безразличие, но Мона чувствовала за ними злорадство, холодное презрение и удовлетворение от победы.
Кисаки, словно наслаждаясь их поражением, стоял в нескольких шагах от Моны и Такемичи. Он обвёл взглядом поле боя, где лежали измученные бойцы. Затем он развёл руки в стороны и с насмешкой и ликованием воскликнул:
— Что ж, вот и всё, жалкие неудачники! Вы проиграли! Сдавайтесь! Всё кончено! Разве вы не понимаете? Любое сопротивление — пустая трата времени! Ваша армия разбита, ваши лидеры сломлены, надежды разбиты вдребезги. Признайте поражение, подпишите капитуляцию и хотя бы немного сохраните остатки своей жалкой жизни! Хватит проливать кровь за бесполезные идеи!
Когда она услышала его высокомерные слова, Мона ощутила, как внутри неё поднимается волна ярости — словно вулкан, готовый вот-вот взорваться. Она почувствовала, как к ней возвращаются силы, а боль и страх отходят на задний план.
Он считает, что всё потеряно? Что они разбиты? Он сильно заблуждается. Мона не даст ему так легко одержать верх, запятнать их честь и память героев и унизить их.
Она решительно направилась к Кисаки, сокращая расстояние между ними. В её взгляде читались гнев и непоколебимая решимость. Она не сводила с него глаз, желая взглядом выразить своё презрение и заставить его почувствовать хотя бы долю раскаяния за содеянное.
— Я так не думаю, очкастый ублюдок, — прошипела она, стиснув зубы, её голос дрожал от ярости и отчаяния. — Я считаю, что это ты проиграл, Кисаки Тетта. Ты проиграл свою ничтожную, бессмысленную жизнь, свою гнилую душу. Сдавайся, трусливый идиот! Твоя грязная игра окончена.
Кисаки лишь презрительно усмехнулся в ответ, не выказывая ни страха, ни раскаяния.
— Ты бредишь, Мона, — сказал он спокойно, словно разговаривая с капризным ребёнком. — Оглянись — всё кончено. Вы проиграли. Смирись с этим.
— Я никогда не сдамся тебе так просто, Кисаки. — Её голос стал громче, увереннее, переходя в крик. — Хочешь — бей меня, хочешь — убивай, но я не сдамся! «Поднебесье» и «Токийская свастика» — враги, но они никогда не сдавались, потому что были сильными и верными своим идеалам! И я никогда не позволю тебе разрушить их память! Лучше я умру, чем сдамся такому ничтожеству, как ты!
В этот момент ярость, копившаяся годами, вырвалась наружу — поток лавы, сметающий всё на своём пути. Контролировать эмоции стало невозможно. Она закричала прямо в лицо Кисаки, выплескивая всю свою ненависть и презрение:
— Ты думаешь, что ты победитель, Кисаки Тетта?! Думаешь, что сломил нас, что уничтожил всё, что нам дорого?! Ты глубоко ошибаешься! Мы никогда не сдадимся! Мы будем бороться до последнего! Даже если мы погибнем, память о нас останется в сердцах тех, кто продолжит дело. Ты, ничтожество, никогда не победишь нас. Ты — трус, убийца, лжец. И навсегда останешься одиноким и несчастным.
Её лицо искажалось яростью, тело дрожало, словно натянутая струна. Из ран, покрывавших лицо, текла кровь, окрашивая багряными капельками землю под ногами. Казалось, она — воплощение гнева, силы, отваги и неукротимой воли. Последний оплот надежды в этом тёмном мире.
Кисаки криво усмехнулся, демонстрируя ряд зловещих белых зубов. Его лицо исказилось в гримасе презрения и торжества, он наслаждался её отчаянием.
— Какие патетические слова, Мона, — прошипел он, вытирая кровавую каплю со щеки. — Но что толку? Всё уже давно кончено. Твоя ярость, идеи, преданность — всё скоро станет лишь воспоминанием.
Он сделал медленный шаг вперёд, уменьшая дистанцию до минимума, вторгаясь в её личное пространство, словно хищник, готовый нанести смертельный удар.
— Ты так и не поняла, Мона, — прошептал он. — Всё не в силе или отваге. Всё — в плане, в контроле, в умении предвидеть и использовать слабости врага. У тебя не было плана. Ты действовала импульсивно. И потому всё закончилось трагедией.
— Ты была хорошим бойцом, Мона, — прошептал он с притворной грустью. — Сильной, смелой, отважной... Но плохим лидером. — Его голос резко сменился — холодным и презрительным. — Ты слишком заботилась о других, мало думала о себе и своей безопасности. Это и погубило тебя, и всех, кто тебе дорог.
В его взгляде мелькнул огонёк безумия, словно он приоткрыл дверь в бездну своей извращённой души.
— Но не волнуйся, — продолжил он, наклоняясь ближе, словно собираясь сказать последний секрет. — Я позабочусь, чтобы твоя смерть была быстрой и безболезненной. Ты заслуживаешь большего, чем мучения в этом грязном месте.
Он приблизился, словно собираясь поцеловать её, — хищник, наслаждающийся своей обречённой жертвой. Его дыхание пахло сигаретами и ментолом.
Мона стояла неподвижно, не в силах пошевелиться, слова застряли у неё в горле. Его речь была подобна яду, который медленно проникал в её сознание, лишая её последней надежды. Она понимала, что он прав. Она была плохим лидером, слишком доверчивой, слишком наивной и слишком заботливой. За эти ошибки ей придётся заплатить — всем, кто пострадал из-за неё.
И вдруг, среди этой тьмы, она увидела их. Из гущи врагов, словно видение, появился знакомый образ. Сердце её забилось сильнее. Лицо было скрыто тенью, но осанка, движения, энергия — всё было таким знакомым. Это был ОН.
На миг в душе вспыхнула надежда. Но она тут же угасла. Он слишком измотан. Однако было важно увидеть его.
Кисаки, почувствовав перемену, отпрянул. Оглядевшись, он спросил:
— Что происходит?
Мона безмолвно наблюдала за тем, как к ней приближается фигура. Она сделала глубокий вдох и выдох. Девушка ожидала следующих действий, не зная, что он скажет или сделает. Но когда парень подошёл, он остановился прямо перед ней. Это был Майки, Дракен и братья Хайтани.
Майки наклонился к её уху, и обнял
— Спасибо, Мона.
Затем, окинув поле боя взглядом, весело закричал:
— Ну что, все такие кислые?
Его тон казался неуместным, словно он не замечал крови, смертей и отчаяния вокруг.
Обратившись к Дракену, Майки спросил:
— Эй, Кенчик, нас двое, а у врага — по двести в каждом строю. Что делаем?
Дракен, невозмутимый, скрестил руки.
Майки, словно наслаждаясь замешательством врагов, добавил:
— Предлагаешь фору?
Эти слова вызвали бурю негодования у «Ангелов Смерти».
— Нарываешься?!
— Да пошёл ты!
— Фора нужна только тебе, сопляк!
Майки ответил с непринуждённой уверенностью:
— Ведите всех! — и ясно дал понять, что собирается уничтожить всех до одного.
— Чего?! — спросил один из «Ангелов Смерти» в недоумении.
— Майки? — тихо спросила Мона.
— Вот он, Майки! — сказал Такемичи весь в крови. — Майки, которого я знаю!