часть 38
Ситуация казалась безнадёжно безвыходной. Всё вокруг утонуло в мраке поражения. Земля под ногами была залита кровью, разбросанными обломками оружия и телами павших бойцов. Воздух был густ от запаха железа, пыли и дыма, и даже дыхание давалось с трудом, словно сама атмосфера давила, не давая возможности вдохнуть полной грудью.
Мона и Такемичи стояли посреди этого кошмара, как два последних свидетеля трагедии. Их тела были измучены, изрезаны и покрыты ссадинами. Кровь стекала по лицам, смешиваясь с грязью и потом, превращая их облик в жуткие маски страдания. Одежда, некогда цельная и чистая, превратилась в грязные, изорванные лохмотья, словно сама ткань не выдержала испытаний, выпавших на их долю. Но, несмотря на шаткую походку и колени, готовые подломиться в любую секунду, их глаза горели. В этих взглядах читалась ненависть, отчаяние и одновременно решимость: они не собирались падать на колени перед врагом.
Тишина, накрывшая поле боя, была зловещей. В этом жутком безмолвии послышался размеренный стук шагов. Из гущи ухмыляющихся «Ангелов Смерти» медленно, словно тень, вышел Кисаки Тетта. Его походка была спокойной, не торопливой, будто он шел не по полю битвы, а по сцене, зная, что вся аудитория принадлежит ему. На его лице играла самодовольная ухмылка, за очками прятались глаза, полные холодного презрения. В них не было ни капли сострадания — только злорадство и извращённое удовольствие от происходящего.
— Что ж, — сказал он, разводя руки в стороны, будто дирижёр перед оркестром, — вот и всё. Жалкие неудачники, вы проиграли. Сдавайтесь! Конец близок, и никакое сопротивление больше не имеет смысла. Ваши лидеры мертвы, армия разбита, надежда уничтожена. Смиритесь и подпишите капитуляцию. Это всё, что вам осталось.
Его голос разнёсся эхом, вызывая смешки и крики поддержки среди врагов. Но для Моны каждое его слово звучало как пощёчина, как яд, обжигающий её изнутри. В её груди поднялась ярость, сравнимая с извержением вулкана. Боль и усталость словно отошли на второй план, уступив место пылающему гневу.
Она сделала шаг вперёд, шатаясь, но сохраняя твёрдость в движении. Её взгляд пронзал Кисаки, будто она пыталась прожечь в его душе дыру, хотя прекрасно знала — души у него давно не осталось.
— Ошибаешься, очкастый ублюдок, — прохрипела она, стиснув зубы. — Проиграл не я. Проиграл ты. Ты проиграл свою гнилую душу, свои грязные игры и жалкое существование. Всё, что ты построил, рухнет. Ты — ничтожество, Кисаки.
Её голос дрожал от ярости, но в нём звучала непоколебимая решимость. Она говорила не только за себя, но за всех павших, за тех, чьи жизни были украдены его предательством и интригами.
Кисаки лишь усмехнулся, поправив очки.
— Смешно. Ты бредишь, — сказал он спокойно. — Ты и твои друзья проиграли. Оглянись, Мона. Все ваши усилия — прах. Твои идеалы погибли вместе с твоими людьми. Смирись.
— Я никогда не сдамся! — крикнула она, и её голос пронзил воздух, заставив даже врагов замолкнуть на мгновение. — Хочешь — убей меня, хочешь — бей, но я не позволю тебе осквернить память тех, кто боролся до конца. «Поднебесье», «Токийская свастика» — они были врагами, но у них было то, чего у тебя никогда не будет, Кисаки: сила духа, верность, честь! Я лучше умру, чем склоню голову перед таким трусом, как ты!
Каждое слово рвалось из глубин её души, переполняя её ненавистью. Она закричала так, что даже самые ожесточённые бойцы замерли.
— Думаешь, ты победитель?! Думаешь, уничтожил всё, что нам дорого?! Нет, Кисаки, ты ошибаешься! Даже если мы погибнем, память о нас будет жить! Мы будем бороться до последнего вздоха! А ты — лжец, убийца, предатель. Ты навсегда останешься трусом, спрятавшимся за чужими спинами.
Её лицо было искажено яростью, кровь стекала с ран на землю, но в этот момент она стала воплощением несгибаемой воли. Она была последним пламенем, которое отказывалось гаснуть.
Кисаки сделал шаг вперёд, его улыбка стала шире.
— Как трогательно, — прошипел он. — Но твои слова — это лишь эхо. Ты слишком заботилась о других, Мона. Ты была хорошим бойцом, но жалким лидером. И именно это убило всех, кто шёл за тобой.
Он наклонился ближе, его голос стал похож на яд:
— Но не волнуйся. Я позабочусь, чтобы твоя смерть была быстрой. Ты заслуживаешь хотя бы этого.
Он приблизился к ней вплотную, наслаждаясь её страданиями, но в этот миг что-то изменилось.
Мона почувствовала — из глубины хаоса к ней движется чья-то фигура. Её сердце дрогнуло. Взгляд выхватил знакомый силуэт — усталый, но непоколебимый. Это был он.
Кисаки, уловив перемену в её глазах, резко отпрянул.
— Что происходит? — прорычал он.
Из толпы шагнул Майки, за ним — Дракен и братья Хайтани. Их появление было подобно удару грома.
Майки остановился перед Моной, обнял её и шепнул:
— Спасибо, Мона.
Затем поднял голову, оглядел поле боя и громко, почти весело, воскликнул:
— Ну что, все такие кислые?
Его слова звучали так неуместно в окружении крови и смертей, что враги на миг растерялись.
— Эй, Кенчик, — обратился он к Дракену. — Нас двое, а у врага по двести в каждом строю. Что делаем?
Дракен скрестил руки, сохраняя холодное спокойствие.
Майки усмехнулся и, повернувшись к врагам, добавил:
— Может, дадим им фору?
Толпа «Ангелов Смерти» взорвалась криками ярости.
— Нарываешься?!
— Ты сам умрёшь первым!
Но Майки лишь махнул рукой и сказал с ледяной уверенностью:
— Ведите всех. Мы разберёмся.
— Что?! — выкрикнул один из врагов в замешательстве.
— Вот он, Майки... — прошептала Мона, её сердце наполнилось новой силой.
— Это он, — сказал Такемичи, весь в крови, но с сияющими глазами. — Это настоящий Майки, которого я знаю!