часть 37
Промзона, окутанная мертвенным туманом и вспышками искр от сталкивающихся клинков и арматурин, превратилась в кошмарную арену, где человеческая жизнь обесценилась до предела. Здесь не существовало правил и морали — только первобытный инстинкт выживания и жажда крови.
Ураган ярости, боли и отчаяния захлестнул это проклятое пространство, превращая его в кипящий котёл, наполненный запахом железа, криками, потом и слезами. Каждый удар, каждый вскрик, хруст костей и предсмертные стоны сливались в хаотичный, оглушительный аккомпанемент, разносившийся эхом по пустым цехам и ржавым конструкциям.
Мона рвалась вперёд, словно разъярённая хищница, вырвавшаяся на свободу. Каждое её движение было точным и смертельным, каждое попадание кулака или удара ногой — мощным, будто в них вложена вся сила прожитых утрат. Она пробивала ряды врагов, как нож горячее масло, не оставляя им ни единого шанса.
— Ты думаешь, справишься с нами одна?! — выкрикнул один из «Ангелов Смерти», пытаясь перекричать шум битвы. — Ты наивная сучка!
Мона лишь скрипнула зубами, и в её взгляде не было ни тени сомнения. Она не отвечала словами — её ответом был хруст переломленной руки противника, сопровождаемый глухим стоном боли.
В её голове билась одна мысль: «Я обязана положить этому конец. Здесь и сейчас.»
Посреди хаоса, подняв голову над бурлящим морем тел и ярости, Мона заметила возвышающуюся платформу. Там, словно холодные наблюдатели чужих страданий, стояли Кисаки и Нобу. Их лица были спокойны, почти безразличны, будто они смотрели не на кровавую бойню, а на театральное представление.
— Смотри, как она рвётся, — усмехнулся Нобу, лениво сложив руки за спиной. — Она одержима. Я даже не понимаю, зачем мы вообще опасались её.
Кисаки ответил сухо, с презрением:
— Это пешка. Посмотри, как смешно она старается.
Слова, сказанные ими так равнодушно, подлили масла в пламя ярости Моны. Всё — боль, усталость, раны — исчезло, уступив место ослепляющему гневу.
— Ну что, Кисаки! — закричала она, пытаясь перекрыть гул сражения. — Ты снова прячешься за чужими спинами, как жалкая крыса?! Выйди ко мне один на один, или ты слишком боишься, что я размажу твою гнилую рожу прямо здесь, на глазах у всех?!
Кисаки ухмыльнулся, едва заметно, но в его глазах мелькнула тень раздражения.
— Успокойся, — произнёс он холодным голосом. — Ты не управляешь этой игрой.
— Я не позволю тебе решать, когда наступит мой конец! — огрызнулась Мона, сжимая кулаки.
В её груди клокотала клятва: она доберётся до него, чего бы это ни стоило. За Эмму. За всех, кого он лишил жизни ради своих игр.
— Такемичи, за мной! — крикнула она, не отрывая взгляда от Кисаки.
— Я с тобой, Мона! — ответил он, голос его дрожал, но в нём звучала решимость.
Они двинулись вперёд, словно два разъярённых быка, пробивая дорогу сквозь живую стену врагов. Каждый шаг сопровождался падением противников, звоном ударов и брызгами крови.
— Прорвёмся! — выкрикнул Такемичи, прикрывая её от удара.
Они были как два вихря: Мона наносила стремительные удары, а Такемичи отчаянно прикрывал её спину, отбрасывая тех, кто пытался ударить её исподтишка.
Но чем ближе они подходили к платформе, тем сильнее становилось сопротивление. «Ангелы Смерти» бросались толпами, словно стая голодных волков, пытаясь задавить числом.
— Берите их вдвоём! — орал один из лидеров банды, но его крик оборвался, когда кулак Моны обрушился на его челюсть.
— Вы не сможете нас остановить! — прорычала она, отбивая новый удар.
Боль от ран разрывала её тело, но она словно не замечала её. Её глаза горели ненавистью, а каждый удар был пропитан отчаянием и жаждой возмездия.
Такемичи, перепуганный до дрожи, но вдохновлённый её отвагой, не сдавался.
— Я не дам тебе упасть, Мона! Мы доберёмся до них вместе!
Тем временем Кисаки продолжал стоять неподвижно, с видом высшего существа, наблюдающего за тщетными потугами смертных. Нобу громко рассмеялся, глядя, как Мона и её союзники захлёбываются в крови.
— Ты видишь это? — сказал он, усмехаясь. — Они слишком слабы. Эта ведьма просто не знает своего места.
Мона стиснула зубы. Их смех стал для неё последней каплей.
— Мы прорвёмся! — закричала она, и её голос, полный ярости и силы, пронёсся по рядам союзников. — Вперёд! Это наш последний шанс! Мы заставим этих тварей заплатить за всё!
Словно её крик оживил их, «Поднебесье» и «Токийская свастика» с новой яростью бросились в бой. Их решимость прорезала воздух, они отчаянно прорубали путь к платформе, помогая Моне и Такемичи идти вперёд.
Кровь заливала землю, удары гремели с такой силой, что казалось, сама промзона содрогается. Это было больше похоже на ад, чем на сражение.
Но даже среди этого хаоса было ясно: воля Моны и её ненависть стали тем огнём, который зажёг сердца её соратников. Теперь это была не просто битва — это была война за справедливость, за месть и за будущее, которое ещё можно было вырвать из лап Кисаки и Нобу.
И ад, распахнувший свои врата в этой промзоне, только начинал поглощать всех без разбора.