часть 41
глава 41
Погрузившись в зловещую багровую дымку заката, Мона чувствовала, как последние осколки надежды развеиваются на ветру, растворяясь во тьме. Солнце, некогда дарившее тепло и свет, теперь казалось озлобленным глазом, следящим за её страданиями, как хищник за раненой добычей.
Всё глубже, всё дальше — она шла к пентхаусу Хайтани, сердце её было тяжёлым, как камень, она предвкушала пропасть отчаяния, которая вот-вот разверзнется у неё под ногами.
Воздух пропитан запахом беды, надвигающейся, как шторм, который скоро разразится внутри неё. Переступив порог роскошных апартаментов — казавшихся в тот момент отвратительными, — Мона оказалась в зеркале искажённого, искажённого отражения своей души.
Тишина, когда-то свято хранившаяся в этих стенах, взорвалась оглушительным грохотом разбитого стекла, безумным, пьяным смехом, который выжег воздух дотла.
Там, в просторной гостиной, обычно сияющей элегантностью, царил хаос: мебель была перевернута и сломана, словно в приступе слепой ярости. Осколки хрусталя, разбитых бокалов, бутылки с алкоголем — всё валялось, как после битвы. Ран и Риндо Хайтани, словно одержимые злыми духами, потеряли последние признаки человечности, предавшись безумному пьяному разгулу.
Их лица искажены гримасами безумия, безумным огнём в глазах, движениями, непредсказуемыми и пугающими. Они — звери в клетке боли и отчаяния, рвущиеся на свободу.
В груди Моны закипел гнев — яростный, обжигающий, смешанный с горечью утраты. Она только что пережила ужасную трагедию — потеряла Эмму, боролась за справедливость и покой, а эти двое — как будто ничего не случилось — пьянствовали, развлекались, словно всё это — спектакль, продолжение бездушной комедии.
Почувствовав себя преданной, одинокой, беспомощной — словно никому нет дела до её боли, — Мона собрала последние остатки самообладания. Она пыталась сдержать слёзы, гнев, дрожь в голосе, но всё было тщетно.
Внутри бушевала буря — вулкан ярости, готовый извергнуться в любой момент. Её голос, сорвавшийся на крик, прозвучал как раскат грома — мощно, зловеще, разрушая хрупкую тишину безумия.
— Что, чёрт возьми, вы здесь делаете?! — крикнула она, дрожа всем телом и сдерживая слёзы. — Сестра Майки мертва! Она погибла из-за этой проклятой войны, из-за этого чёртова союза! А вы здесь пьёте, танцуете, веселитесь — как будто ничего не случилось?! Вам плевать на мои чувства?!
Ран и Риндо, словно очнувшись от кошмара, испуганно посмотрели на неё. Их лица, искажённые алкоголем и страхом, выражали лишь пустоту и непонимание.
— Мона... — пробормотал Ран заплетающимся языком, пытаясь сфокусировать взгляд. — Что... что случилось? Что с тобой?
— Случилось то, что Кисаки Тетта — этот ублюдок — убил Эмму! — с трудом сдерживая рыдания, ответила Мона. — Он ударил её битой по голове просто так — ни за что! И она... она умерла у меня на руках! А вы — пьёте, развлекаетесь, как будто шоу продолжается!
Риндо, словно протрезвев, попытался приблизиться, протягивая руки, но Мона отшатнулась, как от чумы.
— Не трогай меня! — закричала она, с ненавистью глядя в его запутанные мысли. — Не подходи! Я не хочу вас видеть! Я больше не могу это терпеть!
Понимая, что не найдёт поддержки среди этих пьяных, растерянных — и, в конце концов — бессильных, Мона приняла отчаянное решение. Она искала утешения в алкоголе — в последней, единственной надежде забыться, заглушить раны внутри.
Бросив со стола бутылку саке — она жадно вгрызалась в неё, делая большие глотки, будто пытаясь утолить неутолимую жажду боли, залить всё страдание этим ядом. Алкоголь быстро опьянил, затуманил разум, стер чувства, стер границы между реальностью и кошмаром.
Смех, слёзы, крики — всё смешалось в хаосе, в безумном танце боли. Она вспоминала Эмму — её доброту, улыбку, тепло — и одновременно проклинала Тетту, всех «Ангелов Смерти», весь этот жестокий, несправедливый мир, где нет места любви и состраданию.
– Говняный Кисаки! — кричала она, — Почему это чмо не сдохло после того, как я его проткнула?! Если бы не эти документы — всё бы было иначе! — её голос рвался, как трещина в стекле.
Она говорила о своей ненависти, о мести — о боли, которую больше не могла держать внутри.
– Какие документы?! — задал вопрос Ран, — Ты так и не рассказала мне о них.
– Документы о делах Кровавой луны. После их распада мне было поручено закончить их дело. Когда я таскала папку — швы разошлись, и Майки из Свастонах отвёл меня к Эмме. Там я с ней познакомилась, — сказала Мона. — Кисаки всё разузнал, рассказал Нобу. Он убил Эмму, потому что я обманула лидера, обещая принести документы.
– Швы порвались, и ты ничего не сказала? — спросил Ран.
– Мне ничего не оставалось делать — всё уже позади. Всё в порядке. — говорила она, пьяная, словно последние силы вышли из неё.
И вдруг — звонок. Мерцающий экран, имя «Такемичи». Мона на мгновение замерла, дрожа, колеблясь между решением и страхом. В конце концов, она вздохнула, взяла трубку.
– Что тебе нужно, Такемичи? — с трудом ворочая языком.
– Мона, это срочно, — голос взволнованный, полон отчаяния. — Майки не в состоянии идти в бой. Он сломлен, не в себе. Нам очень нужна твоя помощь. «Ангелы Смерти» уже близко. Без лидера — всё пропало. Надежда только на тебя. Бой через час. Не подведи.
– Я буду там... — прошептала она, чувствуя, как волна апатии накатывает вновь, и отключила телефон, швырнув его в сторону. В голове — хаос: воспоминания, предчувствия, смерть, бессилие. Она — сломленная, опустошённая, готовая к следующему удару судьбы.
Она сидела на полу, окружённая пьяными Хайтани. Они, почувствовав слабость — и воспользовавшись ею — начали навязчиво притягивать её к себе, ласкать, целовать. Мона, будто в тумане, почти не сопротивлялась, ощущая смешанное ощущение возбуждения и отчаяния.
Это неправильно, она предавала память Эммы, опускалась на самое дно. Но ей было всё равно. Хотелось забыться хоть на миг, найти утешение в объятиях тех, кто был рядом. Пока не наступил момент, когда всё — и её совесть, и её смысл — должен был рухнуть окончательно.
И тут — образ Эммы. Ясные глаза, улыбка, слова, полные надежды и любви. Мона вдруг очнулась — осознала, как низко она пала, почувствовала боль от предательства, стыд и раскаяние. Она сбросила руки, словно оковы греха, встала, здравый рассудок возвращался. Внутри — ярость, решимость.
– Я... должна идти... — голос дрожал, полон напряжения. — Мне нужно участвовать в битве. Я должна отомстить за Эмму.
Ран и Риндо — растерянные — смотрели на неё. Не понимали, что заставило её так резко изменить решение, что вызвало в ней силу и волю. Но Мона уже шла прочь — к своему предназначению, к битве, к судьбе.
Ночь ждала — кровавая, беспощадная, с расплатой и возмездием. Она шла навстречу тьме, готовая сразиться, защитить то, что осталось, и наконец — обрести свою свободу в пламени мести.