часть 35
Погружаясь в зловещую багровую дымку заката, Мона чувствовала, как последние осколки надежды рассыпаются и тают, словно пепел, уносимый ветром. Солнце на горизонте больше не дарило тепло — оно выглядело, как раскалённый глаз, злобно наблюдающий за ней, как хищник за раненой добычей.
Каждый её шаг отдавался в сердце тяжёлым ударом. Она шла к пентхаусу братьев Хайтани, зная, что за дверью её ждёт не спасение, а лишь ещё одно испытание.
Переступив порог роскошных апартаментов, Мона ощутила странное ощущение — будто попала в чужой кошмар. Всё здесь казалось холодным, чужим, как искажённое отражение её собственной души.
В просторной гостиной было тихо, но не спокойно. Атмосфера напоминала напряжённую тишину перед грозой: слишком правильный порядок, слишком искусственная чистота. На стеклянном столике — не тронутые чашки, документы, сигарета, погасшая в пепельнице. Ран и Риндо сидели напротив друг друга.
Они не веселились, не смеялись. Их лица были мрачны, как маски. Казалось, что и они сами загнаны в клетку обстоятельств и ищут выход, но находят лишь стены.
– Пришла, – тихо сказал Ран, глядя на Мону. Его голос был низким, почти хриплым. – Мы слышали о том, что произошло с Эммой.
Мона замерла. В груди что-то сжалось, и слова застряли в горле.
– Кисаки... – наконец прошептала она, дрожащими руками вцепившись в дверную раму. – Он убил её... на моих глазах.
Риндо сжал кулаки, его челюсть дёрнулась. Но в его взгляде не было сочувствия, лишь хищный блеск.
– Это война, – произнёс он холодно. – Война всегда забирает тех, кто слабее.
– Замолчи, – сорвалась Мона, в её голосе дрожала ярость. – Эмма не была слабой! Она погибла из-за нас. Из-за этой гнилой игры!
Повисла тишина. Братья переглянулись. Ран, чуть прищурившись, заметил:
– Но и ты не без греха, Мона. Ты всё ещё таскаешь за собой тень «Кровавой луны». Документы...
Её сердце болезненно сжалось. Она вспомнила тот момент, когда рана разошлась, и Майки отвёл её к Эмме. С этого всё началось.
– Да, – призналась она. – Эти документы — причина. Я пообещала их передать, чтобы выиграть время... и из-за этого Нобу и Кисаки решили сыграть на чужих жизнях.
Она закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть вины давит на плечи.
Вдруг взгляд Моны упал на холодильник в углу кухни. Она машинально подошла, открыла его — и там, среди аккуратно сложенных продуктов, стояла бутылка сакэ.
Не раздумывая, она сорвала пробку и жадно сделала несколько больших глотков. Горький, жгучий вкус обжёг горло, но вместе с этим внутри разлилось мнимое облегчение. Алкоголь был не утешением, а костылём, который хотя бы на мгновение заглушал боль.
– Думаешь, это поможет? – усмехнулся Ран, наблюдая за ней.
– Нет, – выдохнула Мона, вытирая губы. – Но я не вижу другого выхода. Если не заглушу это хоть чем-то... я сойду с ума.
Она вдруг сорвалась на крик:
– Кисаки должен сдохнуть! Чёртов ублюдок должен заплатить! Если бы не эти проклятые документы... всё было бы иначе!
В её глазах сверкала смесь боли и безумной решимости.
– Документы «Кровавой луны»... – пробормотал Ран, напрягаясь. – Ты говорила о них, но до конца не объяснила. Что именно в них?
Мона подняла на него взгляд, полный ненависти и усталости.
– В них доказательства, планы, имена. Всё, что осталось от той организации. После их распада мне поручили довести дело до конца. Но теперь это обернулось против меня. Кисаки всё узнал. И Эмма умерла потому, что я солгала.
Она сжала бутылку так, что пальцы побелели.
В этот момент её телефон зазвонил. На экране — имя «Такемичи». Мона дрожала, будто боялась даже прикоснуться. Но всё же ответила.
– Что тебе нужно? – её голос был хриплым.
– Мона, – раздался взволнованный голос, – беда. Майки сломлен. Он... он не может вести нас в бой. «Ангелы Смерти» уже движутся. У нас меньше часа. Без тебя — всё пропало. Ты должна прийти.
На миг всё стихло. Внутри — лишь хаос: вина, ярость, боль. Но сквозь него пробилось что-то иное — осознание, что бежать больше некуда.
– Я буду там, – прошептала она и отключила телефон.
На секунду она позволила себе опуститься на пол, прижимая бутылку к груди. В голове — образы: Эмма, её улыбка, её руки. И ненависть к Кисаки, сжигающая всё вокруг.
Хайтани наблюдали за ней молча, не решаясь вмешаться.
Наконец, Мона встала. Глаза её уже не были мутными от алкоголя — в них горел стальной огонь.
– Я иду, – сказала она глухо. – В эту битву. И если суждено погибнуть, то только после того, как я заберу жизнь у Кисаки.
Она развернулась и вышла.
За окнами раскинулась ночь — тёмная, беспощадная. И где-то в этой ночи её ждала война, полная крови и возмездия.