CAPITOLO VENTISEI
Кабинет был погружен в полумрак. Тяжелые шторы пропускали лишь тонкие полосы света, которые ложились на стол, как оранжевые ножи. Джованни сидел, откинувшись в кожаном кресле, пальцы с белыми костяшками прикрывали глаза. Перед ним стоял Риккардо - его голос монотонно бубнил что-то на итальянском:
- ...груз прибыл в Неаполь, но полиция уже получила наводку. Нужно перенести разгрузку на...
Джованни не слушал. За веками горели образы: кровь на мраморе и пустая кровать в комнате, которую никто не смел убирать.
- Дон?
Риккардо замолчал, ожидая реакции. Сицилиец медленно опустил руки. Его лицо было гладким, словно мраморное надгробие - ни морщинки, ни тени эмоций.
- Мне это неинтересно, - голос звучал ровно, как лезвие гильотины перед падением. - Докладывай капо.
Он поднялся, поправил пиджак и вышел, не оглядываясь. Лина сидела на столе, разбирая пистолет. Ее пальцы двигались автоматически - вытряхивала патроны, проверяла затвор, смазывала механизм. Марко уставился в телевизор, где два оперативника в бронежилетах что-то кричали в камеру.
- Налей мне чего-нибудь, - сказал Джованни, появляясь в дверном проеме. Лина подскочила, чуть не уронив ствол.
- Дон, ты слишком... - начала она, но замолчала, поймав его взгляд. Она налила виски - три пальца, без льда. Джованни взял бокал, но не пил. Просто смотрел, как золотистая жидкость отражает свет.
- ...срочные новости! В Белизе прямо сейчас перестрелка между картелями...
Телевизор орал громче, чем нужно. Кадры тряслись, люди бегут по пыльной улице. Марко что-то говорил, его голос сливался с репортажем - слова о поставках, о деньгах, о проблемах в порту. Его пальцы барабанили по подлокотнику кресла, выбивая нервный ритм. И вдруг - мир остановился.
На экране, за спиной коренастого репортера с микрофоном, в хаосе бегущей толпы... Рыжие волосы. Яркие, как вспышка магния, невыгоревшие до конца.
Марко ощутил, как желудок резко опустился куда-то вниз. Пульт выскользнул из потных пальцев, упал на ковер с глухим стуком. Его рука инстинктивно потянулась - не просто выключить, а убить этот кадр, стереть, уничтожить...
- Включи.
Голос Джованни прозвучал мягко, почти ласково, и от этого стало в тысячу раз страшнее. В нем дрожала та тонкая грань, за которой начиналось безумие. Экран вспыхнул вновь. Чиновник с надушенными сединами и слишком белыми зубами говорил о "мерах по борьбе с преступностью", жестикулируя у карты Белиза. Никаких рыжих волос. Никаких сгорбленных плеч, знакомых до каждой родинки. Но они видели. Все трое.
Лина застыла у буфета, ее пальцы сжали горлышко бутылки так, что стекло затрещало. В глазах - не страх, а ярость, дикая, животная. Она знала эту походку, знала, как эти плечи напрягались перед броском... Джованни не шелохнулся.
- Я наверху.
Его уход был медленным, торжественным, как шествие палача. Каждый шаг по лестнице отдавался в тишине - раз... два... три... - отсчитывая последние секунды перед бурей.
Лина швырнула бутылку в стену. Стекло разлетелось на тысячу осколков, каждый из которых отражал искаженные фрагменты ее лица - разом и ярость, и отчаяние, и что-то еще... что-то глубоко запрятанное.
Марко сидел, уставившись в теперь уже черный экран. Его губы беззвучно шевелились, повторяя одно слово - имя, которое никто не смел произносить вслух уже пару месяцев. А в спальне... Джованни стоял перед зеркалом в темноте. Его отражение - бледное, с впалыми щеками и тенью на подбородке - казалось призраком. Он поднял руку, коснулся стекла. Холодное. Твердое. Настоящее. В отличие от того призрака на экране. Где-то в груди что-то дрогнуло - старый шрам, казалось, заживший. Но нет... он просто научился не дышать слишком глубоко, чтобы не тревожить боль. Он повернулся к окну. Где-то там, за океаном...
Нет.
Шторы захлопнулись с шелестом, похожим на вздох. Тьма поглотила комнату. Бокал виски, который он налил снова - потому что мертвые не возвращаются. Даже если очень хочется верить. Даже если на секунду показалось. Даже если...
Выпил залпом.
Потом еще один.
А когда бутылка опустела, он просто сидел в кресле, глядя в темноту, где призраки танцевали в такт его бешеному сердцу. Где-то внизу Лина кричала на Марко. Где-то за окном шел дождь.
Дверь скрипнула - едва слышно, будто мышь пробежала по половицам. Гаспара вошла на цыпочках, затаив дыхание, как научил ее муж за эти месяцы.
Не отвлекать, если он работает.
Не мешать, если разговаривает.
Молчать, когда он говорит.
Правила их брака, высеченные не на бумаге, а на ее душе. Дон сидел в кресле у окна, неподвижный, как изваяние. Его профиль - острый нос, сжатые губы, тень щетины . Гаспара замерла у двери, наблюдая как его грудь едва поднималась - дыхание настолько поверхностное, что казалось, он вообще не дышит. Пальцы лежали на подлокотниках, но не расслабленные - готовые в любой момент впиться в кожу, а глаза... Боже, эти глаза. Пустые, сфокусированные где-то в темноте, будто видели то, что не могла видеть она. Она знала этот взгляд. Это был взгляд человека, который ищет, не документы на столе, не оружие в ящике, а кого-то.
Девушка сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она хотела заговорить - спросить, принести кофе, предложить... что угодно, но вместо этого просто стояла. Потому что знала - сейчас он не здесь. Его тело в кресле, даже если душа где-то далеко. Может, в Белизе. Может, в прошлом. Может, в том проклятом дворе, где все и закончилось. Луна скрылась за облаком. Джованни даже не пошевелился. Только его пальцы вдруг дрогнули — едва заметно, будто поймали несуществующий звук. Гаспара поняла, он ждет. Все эти месяцы. Каждую ночь. За этим бокалом, в этой темноте, он ждет его. И никакие правила, никакие браки, никакие клятвы не изменят этого. Она развернулась и вышла так же тихо, как вошла. Дверь закрылась с мягким щелчком. Джованни не заметил, он просто сидел, смотрел в темноту и ждал. Как ждал каждый день с тех пор, как мир потерял все цвета, кроме черного. Тишина комнаты внезапно взорвалась.
Сначала – глухой удар, как падающее тело. Потом – звон разбитого стекла. И наконец – голос Лины, прорезавший ночь:
- Ты что вообще делаешь?
Голос, который Джованни не слышал таким живым уже много месяцев. Он не осознавал, как оказался у перил. Его тело среагировало раньше сознания – мышцы помнили то время, когда Лина кричала только в самых крайних случаях. Девушка в очках стояла с прямой спиной, но её левая рука прижата к щеке, где уже расцветала алая отметина. Ее глаза горели, но не от боли – от ярости. Марко стоял перед ней, сжав кулаки, но при виде Джованни сразу опустил голову, как провинившийся пес. Гаспара часто дышала, ее изысканное лицо исказила гримаса гнева.
- Что это? – голос Джованни прозвучал спокойно, но в комнате сразу стало холоднее.
- Она посмотрела на меня как на идиотку, когда я спросила, почему ты постоянно... – ее голос дрожал от возмущения. - Я жена дона, она не может смотреть на меня так!
Джованни медленно спустился вниз. Каждый шаг давался с усилием – будто возвращался из какого-то далекого места. Он отодвинул Марко плечом – легко, но тот отпрянул, как от удара. Пальцы Сицилийца подняли Лину за подбородок – жест не грубый, но не допускающий сопротивления. Ее кожа под его прикосновением была горячей.
- Извинись, – сказал он тихо.
Лина не дрогнула. Посмотрела ему прямо в глаза – и вдруг... улыбнулась. Той самой улыбкой, которая всегда означала: "Как скажешь, босс".
- Простите, синьора, – ее голос звучал сладко, как отравленное вино. Джованни взял Гаспару за руку. Она дрожала, как натянутая струна.
- Я не могу больше жить в одном доме с этими людьми! – выдохнула она, но уже без прежней ярости. Он повел ее в спальню, чувствуя, как Марко и Лина смотрят им в спину. Тяжелая дубовая дверь закрылась с глухим стуком, отсекая крики и грохот, оставив лишь густой, давящий полумрак спальни. Джованни стоял неподвижно, его ладони медленно разжимались и сжимались, словно пытаясь ухватить ускользающие остатки самообладания. Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахом дорогих духов Гаспары и чем-то еще - едва уловимым ароматом страха, что витал между ними все эти месяцы. Гаспара металась по комнате, ее босые ноги шлепали по персидскому ковру, оставляя невидимые следы ярости. Шелк ее ночной рубашки прилип к спине, обнажая контуры напряженного тела.
- Мы переедем, - ее голос звучал хрипло, срываясь на фальцет. - Я не вынесу больше жить в этом... этом склепе с твоими призраками!
Джованни медленно повернулся к окну. Его отражение в темном стекле было размытым, неясным - словно кто-то стер четкие границы его лица, оставив лишь тень человека. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, рисовал на его скулах серебристые дорожки, похожие на следы слез, которых никто никогда не видел.
- Мы остаемся. - Его слова упали в тишину комнаты, как капли свинца в воду. - Мои люди - моя семья. Разбросать их по городу - значит подписать себе смертный приговор. Гаспара замерла. Ее грудь вздымалась быстро-быстро, как у загнанного зверя. Внезапно она рванулась вперед, ее пальцы впились в его рубашку, сминая дорогой шелк.
- Ты думаешь я не вижу?! - слюна брызнула из ее рта, сверкая в лунном свете. - Каждую ночь ты сидишь у окна и смотришь в никуда! Каждый бокал виски - это тост за него! Ты... ты...
Ее голос сорвался, слова застряли в горле, когда она увидела его глаза. Они были живыми - впервые за долгие месяцы. Не пустыми, не стеклянными, а наполненными чем-то страшным и прекрасным одновременно. Джованни не заметил, как его руки нашли ее шею. Его пальцы, всегда такие точные и аккуратные, теперь дрожали, ощущая под кожей хрупкие хрящи, пульсирующие вены. Он наклонился ближе, вдыхая запах ее страха, смешанный с духами.
- Ты сделала мою жизнь невыносимой, - его шепот был мягким, почти ласковым. - Каждый твой взгляд, каждое слово - это нож между ребер.
Гаспара дернулась, ее ногти впились в его запястья, оставляя кровавые дорожки. Но он не чувствовал боли - только странное облегчение, будто наконец-то смог сказать правду.
- Если бы была хоть малейшая надежда... - его большие пальцы нашли яремную ямку. - Если бы я мог повернуть время назад...
Ее зрачки расширились, наполнив глаза чернотой. Рот открылся в беззвучном крике.
- Я бы никогда не коснулся тебя.
Хруст был едва слышным - легким, как звук ломающегося печенья. Тело Гаспары обмякло в его руках, став вдруг удивительно легким. Джованни осторожно подхватил ее, как новобрачный несет невесту через порог, и уложил на кровать. Его пальцы сами собой потянулись к ее лицу, смахнули прядь волос со лба, закрыли веки. В лунном свете она выглядела почти мирной - все напряжение, вся злоба ушли, оставив лишь странное подобие улыбки. Джованни сел рядом, его руки бессознательно повторили жест - провели по собственному лицу, словно стирая невидимые следы. В зеркале напротив он увидел отражение - не Дона, не убийцу, а изможденного мужчину с глазами, полными непролитых слез. Где-то внизу Лина засмеялась - звонко, почти истерично. Марко что-то пробормотал в ответ. Жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. Джованни наклонился к холодному уху Гаспары:
- Прости, - прошептал он. - Но это был акт милосердия.
Он поднялся, поправил манжеты, стряхнул несуществующую пыль с рукава. Впервые за много месяцев его спина была абсолютно прямой, а шаг - твердым. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Гаспару наедине с лунным светом и тишиной.
- Марко, - голос звучал спокойно, будто он просил передать соль за ужином. - Приберись в моей комнате. Аккуратно.
Марко замер. Его глаза, обычно такие уверенные, на миг расширились - он понял. Но кивнул, не задавая вопросов.
Когда дверь закрылась за Джованни, Марко вошел внутрь. Комната была тихой. Слишком тихой. Гаспара лежала на кровати, будто спала - если не смотреть на неестественный угол ее шеи, и на уже синеватые губы. Ее глаза были закрыты, ресницы бросали тени на бледные щеки. Марко не издал ни звука. Только повернулся к двери, крикнул в коридор:
- Лина! Позови Риккардо.
Его голос не дрогнул.
Лина влетела в комнату Риккардо, даже не постучав. Он сидел, откинувшись в кожаном кресле, одна рука свисала вниз, пальцы почти касались пола. На столе перед ним стоял бокал - кристально чистый, пустой.
- Дыши, черт тебя дери, дыши!
Она прижала пальцы к его шее. Холодная кожа. Ни пульса. Действовала на автомате. Подхватила его тело - такое тяжелое, такое безжизненное - перекинула через плечо. Бежала по коридору, спотыкаясь о собственные ноги. Кабинет Дока. Старик спал, склонившись над разлитым коньяком, когда дверь с грохотом распахнулась.
- Помоги! - голос Лины разорвался где-то между криком и стоном. Док вскочил так резко, что очки слетели с переносицы. Он уже тянулся за аптечкой, когда увидел капли пота на висках Лины, смешанные со слезами.
- Положи его на стол, - бросил Док, срывая крышку с чемодана.
Док вытер пот со лба грязным халатом. Полчаса искусственного дыхания, адреналин прямо в сердце, промывание желудка через зонд – и теперь его руки дрожали так, что он едва удерживал пустой флакон.
- Жить будет, – хрипло бросил он, вываливаясь из кабинета. Лина рухнула на стул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Она уже рванулась к Доку – обнять, поблагодарить, убедиться, что это не сон – но вовремя одернула себя.
- Кто мог... Он же не сам... – голос сорвался на полуслове.
Джованни не ответил. Он стоял неподвижно, наблюдая, как капли коньяка на полу смешиваются с грязью от сапог Лины. Потом развернулся и пошел в комнату Риккардо. Там пахло смертью и миндалем, и чем-то еще – сладковатым, приторным, как запах разлагающихся орхидей. На столе, под кристально чистым бокалом, лежала записка. Джованни поднял ее двумя пальцами, словно боялся испачкаться.
«Хочу увидеть брата»
Коин. Старший брат Йена. Тот, кого люди Джованни лично спасали пока рыжий сидел на кафеле в коридоре. Тот, кто поклялся отомстить.
- Док – позвал Гарау, не повышая голоса. Старик появился в дверях, все еще вытирая окровавленные руки. За его спиной Лина тихо ахнула, она только сейчас поняла, что это не было покушением - это было посланием.
Джованни положил ладонь на плечо Лины. Его прикосновение было холодным, словно перчатка палача перед казнью.
- Я переночую в отеле, - его голос звучал глухо, будто доносился из глубины колодца. - Мне нужно... обдумать.
Он не уточнил, что именно. Не нужно. Все в комнате понимали - обдумать, как он будет убивать Коина. Как будет сдирать кожу с живого тела. Как заставит его кричать так громко, что даже мертвые проснутся. Лина перевела взгляд с Дока на Марко. В их глазах читалось одно: Йен.
- Я звоню ему, - резко сказала Лина, делая шаг к телефону.
Марко схватил ее за запястье. Его пальцы впились в кожу, оставляя белые отпечатки.
- Ты с ума сошла? - прошептал он, бросая взгляд на дверь, за которой только что исчез Джованни. - Он не простит. Ни тебе. Ни мне. Никому.
Лина замерла. Ее грудь вздымалась быстро, как у загнанного зверя.
- Они тронули Риккардо, - ее голос дрожал, но не от страха. От ярости. - Отравили, как крысу. Какую чертову семью мы защищаем, если не предупредим рыжего, что его брат вернулся?
Она резко дернула руку, стряхнув хватку Марко. Тот отпрянул, будто обжегся. Лина подошла к телефону. Ее пальцы дрожали, когда она набирала номер, который выучила наизусть, но ни разу не осмелилась набрать.
- Он убьет тебя за это, - глухо сказал Док, вытирая окровавленные руки о халат. Лина поднесла трубку к уху.
- Пусть попробует.
Где-то в Белизе зазвонил телефон.
Ренто сидел на песчаном берегу, пальцы медленно сжимали и разжимали теплую банку пива. Пена уже осела, оставив после себя горьковатый привкус на губах - такой же посредственный, как и вся его нынешняя жизнь. Закат разлился по небу кроваво-оранжевыми мазками, напоминая ему о тех вечерах, когда мать звала его с улицы:
- Йен! Ужин готов!
Ее голос, всегда такой теплый, несся через двор, смешиваясь с ароматом жареных баклажанов и чеснока. Она стояла на пороге, вытирая руки о фартук, в котором готовила всю жизнь. В ее глазах - ни капли упрека, даже когда он приходил поздно, даже когда приносил с улицы синяки и разбитые колени.
- Мой маленький солдат, - говорила она, обнимая его, несмотря на грязь и пот. Теперь он сжимал банку так, что алюминий прогнулся под пальцами. Рядом шуршал песок - лохматый пес, черный как смоль, с шерстью, свалявшейся в колтуны, подбежал и ткнулся мокрым носом в его колено. Глаза - преданные, глупые, полные надежды.
Ренто швырнул палку. Пес рванул за ней, поднимая фонтан песка, вернулся и аккуратно положил ее у его ног.
- Ждешь, что я брошу еще? - Ренто провел рукой по грязной шерсти, чувствуя под пальцами ребра, выпирающие под кожей. Пес замер, будто понимая каждое слово.
- У тебя тоже было плохое прошлое, да? - прошептал Ренто, царапая его за ухом.
И в этот момент -
Звонок.
Резкий, пронзительный, будто нож, рассекающий тишину. Парень вздрогнул, словно его ударили током. Телефон лежал среди груды одежды - мятый свитер, джинсы, еще хранящие тепло тела, - его экран вспыхнул холодным, бездушным светом. «Неизвестный номер». Сердце сжалось, пропустив удар, а затем застучало с такой силой, что кровь гулом ударила в виски. Ладонь вспотела. Кто? Начальник? Сосед? Или... его прошлое, то самое, от которого он сбежал, закопав себя в этом забытом богом приморском городке? Пес, сразу почуял неладное. Его шерсть встала дыбом, уши прижались к черепу, и из груди вырвался жалобный, почти человеческий скулеж. Он уткнулся мордой в колено рыжего, будто умоляя: «Не бери. Не отвечай.» Ренто медленно потянулся к телефону. Пальцы дрожали. С песка, прилипшего к его коже, посыпались мелкие зерна. Экран ждал. Всего одно касание. Принять вызов - значит снова окунуться в хаос. Вспомнить запах пороха, вкус крови на губах, холодный металл в руке. Вернуться в тот мир, где каждый шаг - это игра со смертью. Проигнорировать - навсегда остаться здесь. Где он - просто Ренто, молчаливый парень, который выходит на рассвете и возвращается к ночи. Пёс ткнулся мокрым носом в его ладонь. Тепло. Живое, настоящее. Ренто закрыл глаза. Вдох. Глубокий, как океан. И нажал «Ответить».
Тишина взорвалась голосом в трубке - и в тот же миг что-то внутри него сломалось. Или, наоборот, встало на место.
- Йен?
- Лина? - голос Йена прозвучал хрипло, будто сквозь сжатое горло. Он не произносил это имя два месяца, и теперь оно обожгло ему язык.
- Да, да, это я - ее голос ворвался в тишину, резкий, почти истеричный. В нем слышались слезы, страх, что-то неуловимо знакомое - то, от чего у Йена свело живот. Он молчал. Дышал. Слушал.
- Твой брат... Коин... - Лина говорила быстро, слова вырывались, как пули. - Он отравил Риккардо. Оставил записку. Он ищет тебя, Йен. Парень почувствовал, как холод разливается по венам. Его пальцы сжали телефон так сильно, что корпус затрещал.
- Я не хочу... Я не хочу в этом участвовать, - его голос был чужим, низким, почти звериным. Он уже подносил руку к экрану, чтобы разорвать эту связь, чтобы снова убежать, но Лина выдохнула:
- Джованни ведет себя как зверь. Тебе будет безопаснее здесь, с нами. Мы же... семья.
Он сжал зубы.
- Безопаснее? - его смех прозвучал горько, как скрежет стекла. - Вы не смогли уберечь Риккардо. Твои снимки - на первых страницах газет. А ты говоришь мне про безопасность?
Тишина в трубке. Потом - тихий, сдавленный вздох.
- Мы больше не семья, - прошептал Йен. - Прощай.
И положил трубку. Он допил пиво, раздавив банку в кулаке. Алюминий хрустнул, будто кость. Рыжий сидел на берегу, но уже не видел ни песка, ни волн. Перед глазами - только прошлое. Он оставил брата на растерзание Бьянки. Той ночью в Чикаго, в той одиночной палате на вилле, где стены впитывали крики. Где Коин, его кровь, его плоть, его проклятие, остался один. Глупо. Йен сжал кулаки. Нужно было покончить с ним тогда. Перерезать горло. Задушить. Сжечь. Чтобы не осталось даже пепла, но он не сделал этого. И теперь Коин вернулся.
Воспоминания хлынули. Их уже не остановить.
Джованни, несущий его на руках после разборок с Бьянкой. Кровь на рубашке, хриплое: « Не шевелись». Тяжелые шаги, тьма на краю зрения.
Та ночь на пляже. Когда Джованни не думал, а действовал. Когда Йен не сопротивлялся, потому что тело само знало, чего хочет. Песок под спиной, соленый ветер, жар, который нельзя было назвать грехом.
Тетя Чаё, ее крепкие руки, ее голос: «Ты слишком много думаешь, мальчик. Иногда надо просто стрелять.»
Сальваторе. Старые друзья. Их смех в баре.
Гаспара. Ее черные волосы, ее холодные глаза. Ее свадьба с Джованни. Поцелуй под аркой. Йен стоял в тени, кусая губы до крови.
Два перехода границы.
Рыжий вдохнул резко, как будто всплывая из глубины. Пес шел за Йеном до самой двери, его тяжелые лапы мягко ступали по полу, словно приглушая шаги. Он не отставал ни на шаг - черная тень, верный страж, чья шерсть еще хранила запах моря и песка. Рыжий ощущал его присутствие - теплое, живое, напоминание о том, что он еще не совсем один. Но мысли уже уносились в прошлое.
Коин. Его проклятие.
Йен представлял, на что он способен сейчас. Вспоминал его выходки - то, как он улыбался, ломая пальцы недругам. Как насвистывал, заливая бетоном ноги предателя.
Что он задумал теперь? Дверь скрипнула. Сосед спал - на удивление тихо. Ни храпа, ни бормотания. Будто мертвый. Парень на мгновение замер. А если не спит? А если уже не дышит? Но нет. Просто повезло.
Душ. Горячая вода обожгла кожу, но Йен не убавил напор. Он стоял, закрыв глаза, и сквозь шум воды слышал голос Лины: «Джованни ведет себя как зверь.»
И сразу - вспышка памяти. Тот вечер. Джованни. Его дикий взгляд, когда он снимал кожу с Бьянки. Металл блестел. Кровь стекала по пальцам. А Дон... дышал ровно. Будто не убивал, а смотрел телевизор. Йен резко сморгнул. Не сейчас, не здесь. Рычаг выкручен на полную.
Горячо.
Больно.
Хорошо.
Йен вдохнул пар, чувствуя, как кожа краснеет, но внутри все еще холод. Как в ту ночь в Чикаго. Как тогда, когда он оставил Коина Бьянке. Ошибка, но исправлять уже поздно.
На следующий день солнце снова било в окна, но в доме было холодно. Джованни вошел без стука - тяжелые ботинки глухо ударили по полу. Его тень растянулась по стене, как черная лужа.
- Марко, - голос ровный, но в нем чувствовалась сталь, -как Риккардо?
Марко, сидевший у стола с газетой, вздрогнул - не от страха, а от неожиданности. Он быстро собрал лицо в привычную маску спокойствия.
- Лучше, - ответил он, откладывая газету. - Док говорит, яд не успел добраться до сердца.
Джованни кивнул, но глаза остались пустыми.
Лина не могла найти себе места. Ее пальцы барабанили по столу - быстро, нервно. Кофе в чашке дрожал, отражая трещины в ее спокойствии. Она ходила кругами - от окна к двери, от двери к дивану. Бесполезно. Йен не ответил. Он повесил трубку. Он выбрал бегство. И теперь она одна с этим знанием. С тем, что Коин жив. С тем, что он ищет Йена.
Чашка выскользнула из ее рук. Кофе разлился по полу -темный, как кровь. Лина застыла, глядя на лужу.
Джованни видел. Видел ее дрожащие руки. Видел испуг в глазах, который она прятала за напускной холодностью, но ничего не сказал.
Вместо этого повернулся к Марко:
- Поставки?
Марко выпрямился, переключившись на деловой тон:
- Все по плану. Груз придет завтра к полудню. Луччино дал зеленый свет - похоже, он не в курсе, что мы подменили партию.
Джованни усмехнулся без радости.
- Хорошо.
Его взгляд скользнул по Лине. Она не смотрела на него. Он знал, что-то не так. Дверь распахнулась с такой силой, что старинное венецианское зеркало на стене дрогнуло, едва не падая. Сальваторе ворвался в комнату, его дорогой шерстяной плащ развевался за спиной, словно крылья разгневанного ангела. Запах осеннего дождя, дорогого парфюма и чего-то металлического - возможно крови - ворвался вместе с ним.
Его смуглое лицо было бледнее обычного, а в темных глазах горел тот особый огонь, который зажигается только перед бурей. Левой рукой он швырнул на полированный дубовый стол небольшой сверток, завернутый в страницу утренней газеты. Пакет приземлился с глухим стуком, и из него выскользнул знакомый всем "пиццини" - компактный Beretta 950, оружие, которое в их кругах давно стало символом скорой расправы.
- Нашел под дворниками своей машины, - его голос звучал неестественно спокойно для ситуации, но опытные люди в комнате сразу уловили подспудную ярость в этой сдержанности. - Как будто хотел, чтобы я обязательно это увидел.
Лина первой протянула дрожащую руку к оружию. Ее маникюрные ногти, еще вчера безупречные, сегодня были обгрызаны до мяса. Она развернула прикрепленную записку, и ее пальцы вдруг стали ледяными.
- Найти ЕГО было не сложно. Как думаешь, кто доберется до братика первым?
Бумага была дорогая, верже с водяными знаками, чернила - глубокие, почти фиолетовые.
- Коин... - прошептала Лина, и это имя повисло в воздухе, как запах миндаля от цианида. Джованни, до этого момента молча наблюдавший за происходящим из своего кресла, вдруг усмехнулся. Его улыбка была печальной, как воспоминание о первой любви.
- Он решил найти мертвого человека? - голос дона звучал почти ласково, но в глубине его карих глаз уже клубилась черная буря.
Лина не выдержала.
- Йен жив - вырвалось у нее, и сразу же она пожалела о сказанном. Губы ее задрожали, а в горле встал ком, горячий и колючий. Комната замерла. Даже тени на стенах, казалось, перестали двигаться. Джованни медленно поднялся из кресла, и каждый мускул напрягся, как у пантеры перед прыжком. Его дорогой костюм сидел безупречно, но теперь казалось, что ткань едва сдерживает ту первобытную силу, что рвется наружу. Он подошел к Лине, и с каждым шагом воздух в комнате становился гуще. От него веяло чем-то древним и страшным - той опасностью, что заставляет птиц замолкать перед землетрясением. Лина поняла: перед ней больше не Джованни, а Дон Гарау, капо всех капо.
- Кто еще знал? - его вопрос прозвучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. Лина почувствовала, как по ее щекам текут слезы. Они были солеными, как вода в Неаполитанском заливе.
- Марко... Док... Риккардо... - выдавила она, и каждое имя было как нож в спину. Джованни не шевельнулся, но в его глазах Лина прочитала приговор.
- Где?
Слово повисло в воздухе, тяжелое и влажное, как августовская гроза над Неаполем. Джованни не повышал голоса, но каждый слог резал, как лезвие бритвы по горлу. Его карие глаза, обычно теплые, как старый коньяк, теперь потемнели до черноты - две бездонные пропасти, в которых тонули последние остатки милосердия. Лина почувствовала, как по ее спине пробежали ледяные мурашки. Ее пальцы непроизвольно сжали подол платья, дорогой шелк замялся в ее потных ладонях.
- Белиз... - прошептала она, и слово вырвалось, как последний вздох приговоренного. Но прежде чем она могла продолжить, Марко резко шагнул вперед. Его тщательно отутюженная рубашка зашелестела, нарушая гнетущую тишину.
- Йен сам этого хотел! - его голос прозвучал неестественно громко в напряженной атмосфере комнаты. - Мы дали ему слово. Клятву, Джованни. И мы не будем...
Он не успел закончить. Джованни двинулся с грацией разъяренного хищника. Одна секунда - и его пальцы впились в крахмальный воротник Марко. Дорогая ткань затрещала по швам, когда он с силой пригвоздил предателя к стене.
- Вы... скрыли... это... от... меня... - каждое слово Джованни выдыхал сквозь стиснутые зубы, его горячее дыхание обжигало лицо Марко. На стене за спиной близнеца затрещали обои с венецианскими узорами. Где-то в глубине дома зазвенели хрустальные бокалы в серванте - эхо от удара разнеслось по всему особняку.
- Люди, которым я доверял свою жизнь... Кровь моей крови... - голос Джованни дрогнул, выдавая неподдельную боль. - Скрыли от меня самое важное
Последнее слово прозвучало как выстрел. Лина вздрогнула, случайно опрокинув хрустальную пепельницу. Драгоценный муранское стекло разбилось вдребезги. Дон придвинулся ближе, так близко, что Марко мог разглядеть тонкие кровавые прожилки в его глазах.
- Это называется предательство, Марко, - прошептал он, и в этом шепоте было больше ужаса, чем в любом крике. Пальцы дона сжались сильнее. Марко почувствовал, как кружевной воротник впивается в его шею, оставляя красные полосы.
- Знаешь, что делают с предателями семьи? - Джованни наклонил голову, как священник перед исповедью. - А, Марко? Ты ведь помнишь, да?
В углу комнаты Сальваторе непроизвольно провел рукой по рукояти своего ножа. Лина закусила губу до крови. Даже часы на каминной полке, подарок от сицилийского дона, казалось, замедлили свой ход.
- Я знаю, где его найти.
Слова Марко вырвались сдавленно, сквозь перехваченное горло. Он чувствовал, как железные пальцы Джованни чуть ослабевают хватку, но не отпускают - лишь замерли в нерешительности, как палач перед помилованием. Дон медленно разжал руку.
- Едем.
Одно слово. Он уже шел к выходу.
Частный самолет. Бортовой номер N777GC. Cessna Citation X - быстрее звука, быстрее мысли, быстрее раскаяния. Внутри - кожаные кресла цвета бордо, полированное красное дерево панелей, хрустальные стаканы для виски. Роскошь, которая сегодня казалась насмешкой. Джованни занял место у иллюминатора. Его пальцы вцепились в подлокотники так, что кожа затрещала. За окном проплывали облака, розовые от заката, но он видел только обиду, острую как стекло в сердце. Они все знали. Все молчали. Гнев, раскаленный докрасна. Разыграли, как последнего дурака. Радость, предательскую и сладкую. Йен жив. Он дышит. Он существует. Боль, старую, как шрам на ребре. Ты оставил меня. С пустотой вместо себя.
Лина сидела напротив, в её глазах - паника зверя, попавшего в капкан. Марко молчал. Его дорогая рубашка теперь мятая, на шее - красные полосы от пальцев дона. Он смотрел в пустоту, видя там только одно лицо - Коина.
Белиз. Вечер. Старый Land Rover Defender 1983 года ждал их на взлетке. Краска выцвела до бледно-голубого, сиденья потрескались от солнца, но двигатель ревел исправно. Они ехали по пыльным улицам, где воздух был густым от запаха жареных морепродуктов и гниющих водорослей, деревянные домики с облупившейся краской кренились к воде, как пьяные моряки, а дети с босыми ногами гоняли жестяную банку, их смех звенел, как колокольчики.
Джованни сидел на пассажирском сиденье, его профиль был резок в свете фар. Он вдыхал этот воздух - воздух, которым дышал Йен всё это время. Где-то впереди, в конце этой дороги, за поворотом, за пеленой ночи..
Машина резко свернула, и перед ними открылся вид на здание, двухэтажное, ничем не отличающееся от других. В единственном окне горел свет. Они приехали.
Где-то в этой ночи, может быть уже совсем близко, Коин тоже шел по их следам.