CAPITOLO VENTISETTE
Джованни ворвался в дом, как ураган, сметающий все на своем пути. Дверь распахнулась с оглушительным треском, ударившись о стену. Женщина, оказавшаяся на пути – полная, с седыми волосами, собранными в небрежный пучок, вероятно, консьерж или уборщица – вскрикнула и рухнула на пол, опрокинув ведро с водой. Мутные потоки разлились по полу, смешиваясь с грязью, принесенной на его дорогих итальянских ботинках. Но Джованни уже не видел ее. Он метнулся вперед, пронзая взглядом каждый угол, каждый темный проем. Его сердце стучало так громко, что заглушало все остальные звуки. Где он? Он врывался в комнаты, сбрасывал одеяла с постелей, распахивал шкафы – все еще теплые от недавнего присутствия. Пусто. Лестницы скрипели под его тяжелыми шагами. Чердак. Подвал. Даже крошечная кладовка – везде следы жизни, но не той, что он искал. Его не было. Он исчез. Джованни стоял посреди коридора, его дыхание было ровным, но внутри все горело. И тут – голос.
- A quién está buscando, Señor? - Кого вы ищете, синьор?
Мужчина – коренастый, с кожей, прожженной солнцем, – смотрел на него с любопытством, но без страха.
- Йен. Рыжий, – ответил Джованни, и его голос звучал слишком спокойно для того хаоса, что бушевал внутри. Мужчина покачал головой, задумчиво почесав щетину.
- El pelirrojo es sólo Rento. Buen chico. - Рыжий здесь только Ренто. Славный парень.
Ренто. Это имя пронзило.
- Где он? – спросил сицилиец, и в этот раз в голосе прорвалось что-то – хрип, нетерпение, ярость. Мужчина пожал плечами.
- Tal vez en la orilla. Rento a menudo va allí antes de acostarse. - Может быть, на берегу. Ренто часто ходит туда перед сном.
Джованни развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Его лицо было каменным, но внутри – ад.
- Едем на берег, – бросил он водителю, вскакивая в машину. Ботинки, дорогие, безупречные, уже покрылись толстым слоем пыли – как будто сама эта страна пыталась стереть его следы.
Когда они приехали, Джованни вышел первым.
- Все остаются в машине, – сказал он, и в его тоне не было места для возражений. Он пошел вдоль пирса, шаги глухие, тяжелые. Ветер с моря бил в лицо, неся запах соли, водорослей и чего-то горького – как воспоминания. И вот – фигура. Человек сидел на самом краю, ноги свесив над водой. Кудрявые рыжие волосы, знакомый изгиб плеч. Сигарета в пальцах. Собака у ног.
Йен.
Его Йен.
Его часть.
Его спокойствие.
Джованни замер. Сердце пропустило удар. Он стоял, словно вкопанный в деревянные доски пирса, не в силах пошевелиться. Джованни смотрел на него - на этого человека, который был и чужим, и родным до боли. Йен. Его рыжие кудри, выгоревшие на солнце, шевелились на ветру, как языки пламени. Он сидел на краю пирса, склонившись над псом, его пальцы водили по шерсти животного с такой нежностью, что у Джованни свело желудок. Он так никогда не гладил меня.
Голос Йена был тихим, почти смешным - он что-то бормотал псу, какие-то глупые, ласковые слова, и от этого Джованни стало тошно.
Он должен был окликнуть его.
Он должен был подойти.
Он должен был поцеловать.
Он должен был прижать к себе так сильно, чтобы кости затрещали.
Он должен был закричать.
Он должен был заставить его объяснить.
Но он не мог. Он просто стоял и смотрел, как будто перед ним был не человек, а мираж, который исчезнет, если он пошевелится.
Первый шаг. Он сделал его только тогда, когда увидел движение в темноте. Фигура - решительная, быстрая. Опасность. Он почувствовал ее кожей - старым чутьем, которое не обманывало никогда.
Второй шаг.
Третий.
И вот он уже бежал. Доски пирса глухо стучали под его ботинками, но Йен не оборачивался - все еще что-то шептал псу, все еще смеялся тихо, как будто у него не было прошлого. Джованни подбежал вплотную. Ему оставалось только протянуть руку - и он дотронется. И тогда Йен обернулся. Их взгляды встретились. В глазах - смесь удивления, непонимания и страха. Выстрел. Джованни толкнул его грудью. Сильно. Резко. Без предупреждения. Йен не успел вскрикнуть. Его руки взмахнули в воздухе, цепляясь за пустоту. Пес залаял.
А потом - всплеск.
Они рухнули в воду, как две падающие звезды, пересекшиеся в темной бездне. Холодная влага сомкнулась над ними, поглотив звуки внешнего мира, оставив только глухой гул собственных сердец. Руки беспорядочно взметались в толще воды, словно пытаясь поймать ускользающие воспоминания, ноги сплетались в отчаянном танце, где каждый шаг - это ошибка, каждое движение - признание.
Джованни открыл глаза, и вода вокруг внезапно перестала быть ледяной. Потому что Йен смотрел на него так, будто между ними не было этих долгих месяцев - месяцев, наполненных ядом недоверия, предательством, которое жгло горло, как крепкий виски. Будто не существовало Гаспары с её отравленными поцелуями, будто не было лжи, которая оседала на губах горьким налётом. Будто не летели те самые пули, разорвавшие всё на "до" и "после".
И в этом взгляде - чистом, как первый глоток воздуха после долгого утопления - Джованни увидел то, во что уже не смел верить. Он протянул руку, пальцы дрогнули, будто боялись, что прикосновение рассыплется, как мираж. Но Йен взял её. Крепко. Твердо.
Значит, принял решение.
Значит, вернётся.
Значит, тоже...
Они вынырнули, и холодный воздух ударил им в лицо, резкий, как лезвие. Вода стекала с их тел, словно пытаясь смыть всю боль, всю грязную правду последних месяцев. Джованни прижал Йена к себе так крепко, будто хотел приковать его к себе навсегда - своего солдата, своего человека, свою... любовь? Это слово повисло в воздухе, невысказанное, но ощутимое - в каждом ударе сердца, в каждой дрожи пальцев.
Йен резко отпрянул, его глаза, обычно такие холодные, теперь горели.
- Ты ранен, - прошептал он, и голос его был хриплым, будто прошел сквозь тернии. Джованни даже не сразу понял, о чем речь. Потом взглянул на плечо - да, кровь. Горячая, густая, медленно растекалась по мокрой рубашке. Но что она значила по сравнению с этим? По сравнению с тем, что Йен смотрит на него? По сравнению с тем, что он здесь?
Где-то на пирсе грянули выстрелы - Лина и Марко что-то заканчивали, что-то убирали. Пес лаял, словно безумный, но всё это было где-то там, за пределами этого момента. Йен не отводил от него взгляда. Его зрачки были расширены, губы дрожали.
- Прости, - прошептал он, и на этот раз не оттолкнулся, а, наоборот, вжался лицом в грудь Джованни, словно прячась от всего мира.
- Нам больше никто не помешает. Ни один человек из тех, что ещё дышат, - Джованни прошептал ему в волосы, и его губы коснулись макушки Йена - легко, неуверенно, будто боясь, что тот снова исчезнет. Его руки не разжимались. Он не мог отпустить. Не мог поверить, что это не сон.
- Живой. Настоящий. Тёплый. Глупый, - он говорил это в его волосы, каждое слово - как заклинание, как молитву. Йен не ответил. Но его пальцы вцепились в Джованни так же крепко. Рыжий говорил сбивчиво, прерывисто, словно слова вырывались из него против воли – обрывочные фразы, полные боли и стыда.
- Я боялся... Лина позвонила... Я не мог дышать все эти месяцы...
Его голос дрожал, как лист на ветру, а пальцы судорожно сжимали мокрую ткань рубашки Джованни, будто боясь, что если он разожмет хватку – все это окажется миражом.
И вдруг, тише шепота: "Кажется... я люблю тебя...". Эти слова повисли между ними хрупким мостиком через пропасть всех их ошибок и предательств. Гарау почувствовал, как что-то горячее и щемящее сжало ему горло. Он медленно, почти с благоговением, поднял руку и легонько прикоснулся пальцами к подбородку Йена, заставив того встретиться с ним взглядом. В этих глазах – обычно таких холодных и насмешливых – теперь бушевал настоящий ураган эмоций: страх, надежда, стыд и что-то еще, такое хрупкое и незащищенное, что Джованни на мгновение замер. Он наклонился, давая Йену время отстраниться, но тот лишь замер, затаив дыхание. Их губы встретились едва ощутимо – легкое, почти невесомое прикосновение, больше похожее на вопрос, чем на утверждение. Дон боялся надавить сильнее, боялся спугнуть этот момент, когда весь мир сузился до точки соприкосновения их губ, до дрожи в руках Йена, до прерывистого дыхания, смешивающегося с запахом моря и крови.
Это был поцелуй-исповедь, поцелуй-мольба, поцелуй-обещание. И когда Джованни наконец чуть отстранился, его губы по-прежнему почти касались губ Йена, словно не в силах полностью прервать этот контакт.
- Я знаю, - прошептал он, и в этих двух словах была вся его боль, все его ожидание, вся его надежда. Рыжий закрыл глаза, и по его щекам покатились слезы, смешиваясь с каплями морской воды. Он не пытался их скрыть – впервые за все время позволяя себе быть таким уязвимым, таким настоящим. А Джованни просто держал его, чувствуя, как под его ладонью бьется сердце Йена – часто, неровно, но так сильно. Так живо. Море, как вечный свидетель, качалось под ними, унося в темноту осколки их прошлого.
Осталось только будущее.