CAPITOLO VENTICINQUE
Лестница скрипела под шагами - старые дубовые ступени, протертые до блеска за долгие годы. Джованни шел медленно, словно поднимался на эшафот. Каждая ступень давалась с трудом, будто гравитация внезапно усилилась в десять раз. Его пальцы скользили по полированным перилам, оставляя едва заметные следы - отпечатки пота и, возможно, крови, которую он до сих пор не отмыл с рук. Второй этаж встретил его прохладой и запахом воска для мебели. Длинный коридор, освещенный мягким светом через витражное окно, казался сейчас бесконечным. Солнечные блики рисовали на полу причудливые узоры, напоминающие кровяные брызги.
Дверь была приоткрыта - будто кто-то только что вышел или вошел. Джованни замер на пороге. Пахло кожей, табаком и, может, его лосьоном после бритья, может, просто теплом живого тела, которое уже никогда не вернется сюда. На кровати - идеально заправленное покрывало, будто горничная только что закончила уборку. Но Джованни знал: Йен ненавидел, когда трогали его постель. Он всегда складывал одеяло сам, небрежно, оставляя складки и вмятины. На тумбочке стояли часы с остановившимся механизмом и половина пачки сигарет "Marlboro" (Йен говорил, что они слишком крепкие, но курил именно их). Дон опустился на кровать. Пружины слабо заскрипели - тот самый звук, который всегда раздражал по утрам. Он провел ладонью по покрывалу, чувствуя ткань под пальцами.
- Ты... - голос сорвался, стал чужим. - Ты однажды сказал мне, что не герой. Были времена, когда я даже думал, что ты не человек. Но позволь мне сказать... ты был лучшим человеком. Самым человечным из всех.
Тишина.
Только часы тикали, отсчитывая секунды, которых уже не было.
- И никто никогда не убедит меня, что ты мог предать меня.
Джованни наклонился вперед, пока лоб не коснулся края тумбочки.
- Я был так одинок... и я стольким тебе обязан.
Он закрыл глаза, губы дрожали.
- Но, пожалуйста... осталась еще одна вещь. Еще одно чудо. Йен... ради меня... не будь мертвым.
Пауза. Дыхание перехватило.
- Сделаешь это ради меня? Просто... прекрати это.
Он ждал. Ждал, что дверь скрипнет.
Комната останется такой навсегда. Сигареты так и будут сохнуть в пачке, часы - показывать одно и то же время и только пыль будет медленно оседать на вещах, как снег на могиле.
Дверь распахнулась без стука – резко, демонстративно, будто врывалась в чужой сон. Гаспара застыла на пороге, ее стройный силуэт обрамлял шелк свадебного платья, теперь превращенного в траурное. В руках она сжимала бокал с недопитым просекко - золотистая жидкость дрожала в такт ее нервному смешку.
- Ну и зрелище, - ее голос звенел фальшивой веселостью.
- Весь город обсуждает мою испорченную свадьбу, а жених рыдает над трупом наемника.
Она сделала шаг вперед, и ее каблуки - острые, как кинжалы - оставили царапины на полированном паркете.
- Отец доставит подписанные бумаги завтра, - продолжила она, кружа по комнате, будто осматривая трофей. - Хотя теперь, возможно, придется пересматривать условия...
Ее пальцы скользнули по спинке кресла, где все еще висела футболка Йена.
- Что же случилось, дорогой? - Гаспара наклонилась к Джованни, ее дыхание пахло алкоголем и фруктами. - Ты плачешь над солдатом, но готов был отдать его на смерть?
Она рассмеялась - звонко, как разбивающийся хрусталь.
- Какой же ты лицемер, Дон Гарау.
Ее рука потянулась к сигаретам на его тумбочке, но сицилиец резко отдернул ее.
- Не смей, - его голос был тихим и страшным.
Саласар, а теперь уже Гарау только улыбнулась шире. Гаспара толкнула его на постель - ту самую, где еще сохранился отпечаток тела Йена. Пружины жалобно заскрипели, будто в протест. Ее пальцы впились в плечи, алые ногти оставляли полумесяцы на его коже.
Здесь? Ты хочешь этого здесь? Гаспара замерла над ним заметив его взгляд, ее платье шуршало как змеиная кожа.
- А что, тебе стыдно перед своим мертвым псом? Она провела языком по его скуле. - Или боишься, что он смотрит?
Она повела его по коридору, её пальцы впивались в его запястье, словно когти. Каждый шаг отдавался в сознании глухим эхом - они оставляли позади комнату с запахом одеколона, с его недокуренной пачкой сигарет на тумбочке, с отпечатком головы на подушке, который никто теперь не потревожит.
- Здесь, - прошептала она, распахивая дверь в комнату Джованни, теперь их комнату. Губы нашли его рот с голодной яростью. Вкус дорогого шампанского и чего-то горького - возможно, яда, возможно, её собственной злости - заполнил его сознание. Руки Гаспары скользили по его груди, разрывая пуговицы рубашки, оставляя на коже царапины от искусно сделанного маникюра.
- Ты мой муж теперь, - прошептала она, прижимаясь губами к его шее. - И у нас есть долг.
Мексиканка нахмурилась, затем резко дернула его пиджак - белоснежный, теперь испачканный кровью Йена - и швырнула в угол. Ткань шлепнулась о пол, как падающее тело.
- Посмотри на меня, - приказала она, хватая его за подбородок. Джованни подчинился, но глаза были пустыми. Он видел не ее, а его - как тот стоял во дворе, как хмурился за минуту до выстрела, как кровь растекалась по его рубашке... Как мог его прикрыть? Как уберечь? Как обязан был предвидеть опасность. Его взгляд оставался пустым, устремлённым куда-то в даль, за стены этой комнаты, за границы реальности. Гаспара отпрянула, ее лицо исказилось от понимания.
- Ты... ты думаешь о нем сейчас? - ее голос дрожал от ярости и унижения.
Она резко поднялась, смахивая с шелкового платья несуществующие соринки.
- Да ты жалок, - прошипела она, и в её глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь.
- Мой отец был прав - ты недостоин своей короны, тем более если не можешь забыть какого-то наёмника ради законной жены.
Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала картина в золочёной раме - портрет самого Джованни, написанный в дни его величия. Стекло разбилось, рассыпавшись тысячей осколков по тёмному паркету.
Он остался стоять посреди комнаты, его руки бессильно повисли вдоль тела. Его пальцы машинально нашли в кармане смятую пачку сигарет. Первая затяжка обожгла лёгкие, но боль была приятной. Где-то в особняке пробили часы - два удара, глухих и торжественных. День шел своим чередом, не обращая внимания на разбитые сердца.
Неделя «до».
Тени от старинных фонарей во дворе виллы переплетались в причудливые узоры, словно сама ночь чертила коварный план их заговора. Длинные, дрожащие силуэты оливковых ветвей ложились на каменную кладку стены, образуя зыбкую решётку - то ли тюремную, то ли защитную. Лина стояла, прислонившись к холодному камню, тонкая струйка дыма от её сигареты растворялась в тёмном воздухе. Кончик тлеющей "Мальборо" вспыхивал в такт её неровному дыханию, оранжевая точка в черноте - как последний сигнальный огонь на тонущем корабле. Её пальцы, обычно такие твёрдые на спусковом крючке, сейчас нервно барабанили по рукояти пистолета - ритмично, как метроном, отсчитывающий последние минуты перед необратимым.
- Ты уверен, что хочешь это сделать?
Голос её звучал хрипло, будто пропущенный сквозь сигаретный фильтр. Она не поворачивала головы, продолжая смотреть в темноту, где где-то вдали мерцали огни Мексики. Йен, склонившийся над кожаной сумкой с медицинскими принадлежностями, ухмыльнулся - той самой бесшабашной ухмылкой, которая сводила с ума всех, от уличных торговцев до самого Дона.
- А что, есть варианты получше?
Он потянул ремень сумки, проверяя застёжки - трижды, с маниакальной точностью.
Марко вышел из тени его лицо, обычно такое буздумное, сейчас было напряжённым, как натянутая струна.
- Дон никогда не простит нам этого, если раскроет, - пробормотал он.
Йен резко хлопнул его по плечу - слишком сильно, как будто хотел выбить из него сомнения.
- Если раскроет.
Он повернулся к окну на втором этаже - там, за тяжёлыми шёлковыми шторами, горел свет. Тень за занавеской была узнаваема с первого взгляда: широкие плечи, характерный наклон головы - Джованни не спал, как и они.
- Но он не раскроет. Потому что я умру у него на глазах.
Лина резко выдохнула дым, раздавив окурок каблуком с такой силой, словно это было сердце их заговора. Её глаза, обычно холодные, как дуло пистолета, сейчас горели странным огнём.
- Ты понимаешь, что если что-то пойдёт не так, ты и правда умрёшь?
Тишина повисла между ними, густая, как сицилийская ночь. Рыжий поднял взгляд к освещённому окну. Его лицо в этот момент было похоже на маску - красивой, но совершенно непроницаемой.
- Он не должен выбирать между мной и семьёй.
Марко достал телефон, его пальцы быстро бежали по экрану - он набирал сообщение Доку. Каждый щелчок клавиш звучал неожиданно громко.
«Не дай ему подойти. Ни за что.»
Потом он глубоко вздохнул, будто перед прыжком в ледяную воду.
- Ты знаешь, что тебе придётся исчезнуть? Навсегда.
Йен молча кивнул. В этот момент ветер усилился, шевеля его волосы - такие яркие даже в этом полумраке. Где-то вдали завыла сирена, и на секунду его лицо осветило синим - то ли от полицейской машины, то ли от вспышки далёкой молнии над морем.
- Я знаю.
- Ты для него больше, чем солдат. Ты это понимаешь?
Йен не ответил.
День «до».
Дверь распахнулась без предупреждения, впуская в комнату полосу желтого света из коридора. Лина вошла стремительно, как нож, вонзающийся между ребер. Она резким жестом швырнула на шелковое покрывало толстую пачку банкнот и синий кожаный паспорт с золотым тиснением.
- Ты будешь стрелять первой, - сказал Йен, не оборачиваясь, продолжая смотреть в зеркало, где его отражение казалось призрачным в тусклом свете лампы. Лина молча достала "Беретту" - не свою привычную, а подготовленную, с уменьшенным зарядом пороха. Ее пальцы, знакомые с оружием лучше, чем с мужскими телами, быстро разобрали пистолет, показав ему модифицированный патрон.
- Сорок пять градусов вверх от точки входа, - ее голос звучал механически, как заученный урок. - Пуля пройдет между шестым и седьмым ребром, не заденет легкое.
Она щелкнула предохранителем с такой жестокой нежностью, с какой любовник мог бы провести пальцем по лезвию бритвы. Йен повернулся, и свет упал на его лицо, подчеркивая новые морщины у глаз - те, что появились за последние недели подготовки.
- Корабль в Гватемалу отходит в полночь, - Лина говорила, глядя куда-то за его плечо, будто читая сценарий на стене. - После спектакля тебя завернут в черный пластик. Марко и Риккардо будут нести носилки. Док даст тебе адреналин.
Ее глаза наконец встретились с его взглядом - два черных озера, в которых тонули все их невысказанные мысли. Йен медленно кивнул, его отражение в зеркале повторило жест с дьявольской точностью.
- Он попытается подойти, - голос Йена звучал странно глухо, будто уже сейчас наполнялся кровью из будущей раны. - Он захочет...
- Он ничего не захочет, - перебила Лина, резко сжимая его плечо. - Потому что увидит, как твои глаза стекленеют. Услышит, как Док объявит время смерти. Почувствует, как остывает твоя кожа.
Она вдруг провела пальцем по его шее, прямо над пульсом - ледяное прикосновение, заставившее его вздрогнуть.
- Я сделаю это так идеально, что даже ты поверишь в свою смерть.
Йен схватил ее запястье, но не оттолкнул - просто держал, чувствуя под пальцами быстрый, как у загнанного зверя, пульс.
- Он возненавидит вас, - прошептал он. Лина внезапно усмехнулась - этот звук был похож на лязг затвора перед выстрелом.
- Он уже ненавидит весь мир, рыжий. Просто еще не знает об этом.
За окном ветер поднял вихрь из опавших оливковых листьев. Они бились в стекло, как мотыльки об абажур - слепые, обреченные, но неспособные остановиться.
День 1.
После выстрелов двор погрузился в неестественную тишину, будто сама земля затаила дыхание, наблюдая за их предательством. Когда черные авто с Джованни исчезли за поворотом, носилки с телом Йена быстро пронесли через задние ворота, где уже ждал фургон морга - такой же фальшивый, как и вся эта постановка. Док шел впереди, он бросил быстрый взгляд через плечо - Йен лежал неподвижно.
- Пока - прошептал Марко, накрывая его черным пластиковым мешком. Под материалом Йен чувствовал, как его сердце бьется так громко, что кажется, его услышат даже сквозь толщу ткани. Фургон тронулся, и через двадцать минут, в уединенном переулке у старого порта, - мертвец ожил - резко сел, разрывая мешок, и сделал первый глубокий вдох свободы.
Пароход "Руджеро ди Лауриа" был ржавым ведром, едва державшимся на плаву, но идеальным для тех, кто хотел исчезнуть. Йен стоял на палубе, сжимая в руках новый паспорт на имя "Ренто Гарсиа". Ветер с моря трепал его рыжие волосы - теперь окрашенные в черный цвет дешевой краской.ьОн не оглядывался на огни Мексики, мерцающие вдали. Не думал о том, как Джованни сейчас рвет на себе рубашку. Не представлял, как Лина моет руки от его "крови" в раковине. Он достал нож - обычный кухонный, купленный в портовой лавке за несколько монет. Лезвие тускло блеснуло в лунном свете, отражая его новое лицо. Глаза все те же, но в них больше не было того огня, что заставляло Дона терять дар речи. Не просто сменить имя, не просто убежать - вырвать с корнем все, что связывало его с прошлым. Завтра он перестанет говорить по-итальянски. Только испанская скороговорка, с акцентом бедняка с окраин.
Где-то в трюме играла гитара - кто-то наигрывал "Vecchio frack", старую песню о предательстве. Йен, Ренто, черт возьми, засмеялся горько: даже море не давало забыть. Он выбросил старый телефон за борт, наблюдая, как волны поглощают последнюю нить, связывающую с прошлой жизнью. Море приняло и этот дар без звука.
Отрезать. Не просто убежать - стать призраком.
Утро застало его на корме, наблюдающим, как первые лучи солнца разрывают горизонт. Капитан - жилистый старик с лицом, похожим на смятый пергамент - хрипло спросил:
- A Guatemala, Señor? Para siempre? - В Гватемалу, сеньор? Насовсем?
- Para siempre - Насовсем, - ответил он на ломаном испанском, который учил по ночам последние две недели. Капитан плюнул за борт.
- Hace calor. Y fábricas de azúcar - Там жарко. И сахарные фабрики - ад на земле.
- Estoy buscando el infierno, - Я ищу именно ад, - улыбнулся Йен, впервые за много дней. - No hay recuerdos en el infierno. - В аду нет воспоминаний.
Ветер усилился, рванув последние рыжие пряди на его висках. Где-то за кормой чайка крикнула - точно так же кричали птицы в Палермо, когда они с отцом были там. Но это было в другой жизни. В той, что он отрезал - вместе с волосами, вместе с языком, вместе с именем. Пароход скрипел, волны лизали борт, а новый человек по имени Ренто Гарсиа смотрел вперед - на горизонт, где не было ни Мексики, ни прошлого, ни боли.
День 2.
Гватемала. Аэропорт "Ла Аурора". Самолет до Белиза был старым двухмоторным кукурузником, больше похожим на потерпевшего крушение жука, чем на воздушное судно. Йен – теперь уже Ренто – стоял на раскаленном асфальте, впитывая запах авиационного топлива и перезрелых бананов. Его новая кожаная сумка (купленная на рынке за смешные деньги) уже покрылась слоем пыли.
12:47. Заправка.
Он наблюдал, как механик с сигаретой в зубах заправлял самолет. Бензин струился по крылу, капая на бетон – каждая капля испарялась почти мгновенно.
«Как я», – подумал он.
13:20. Посадка.
Самолет трясло еще на земле. Когда он поднялся по трапу, то почувствовал, как проржавевшие ступеньки дрожат под его весом.
- Сядьте сзади, если не хотите, чтобы вас вырвало, - крикнул пилот, даже не оборачиваясь. Салон состоял из шести сидений, обитых потрескавшейся кожей. Ренто выбрал место у иллюминатора – небольшого круглого окна, покрытого царапинами.
13:45. Взлет.
Двигатели взревели, как раненые звери. Самолет рванул вперед, подпрыгивая на неровностях взлетной полосы. В последний момент, когда казалось, что они не оторвутся от земли, Ренто увидел в окно стаю пеликанов, взмывающую в небо параллельно их курсу и рыбацкую лодку, медленно тонущую у берега
14:30. Над Карибским морем.
Турбулентность швыряла самолет, как щепку. Ренто сжал подлокотники, чувствуя, как пот стекает по его спине.
- Не переживай, малыш, - пилот обернулся, демонстрируя золотой зуб. - Этот старик никогда не падал. Ну... почти никогда.
Внизу простиралось море - бесконечное, синее до боли.
15:15. Приближение к Белизу.
Пилот вдруг закричал что-то и указал вперед. Ренто прижался к окну. Вдали показались острова – как россыпь изумрудов на синем бархате, идеальное место чтобы укрыться. Самолет резко накренился, начиная снижение.
15:47. Посадка.
Шасси ударились о грунтовую полосу. На мгновение Ренто увидел табличку "Welcome to Belize Sugar Industries". Когда дверь открылась, его ударил в лицо ветер – горячий, сладкий, пахнущий тростником и свободой. Ренто сделал первый шаг на новую землю.
День 3.
Ренто проснулся в пансионе "La Dulce Vida" - комнатушка с потрескавшимися стенами, где вентилятор на потолке крутился, как пьяный матрос. Через тонкие стены доносился храп соседа - такого же беглеца от жизни, только из Гондураса. Рука сама потянулась к левому боку - туда, где когда-то лежал пистолет. Теперь там была только влажная от пота майка.
Он вышел на улицу, где воздух уже висел густым сиропом. Первым делом купил синие комбинезоны на рынке - дешевые, немаркие, избавляющие от ежедневного выбора одежды. Зеркальце из дешевой гостиницы полетело в мусорный бак - теперь не было нужды видеть собственное лицо. Бритва за два доллара сняла остатки черной краски с волос - рыжина все равно скоро выгорит на палящем солнце. Рассвет настиг его на деревянной скамье у ворот фабрики. Ренто сидел, сжимая в потных ладонях поддельные документы, пока первые рабочие автобусы, проржавевшие до дыр, выплевывали на разбитую парковку людей в одинаковых синих робах. Воздух уже был густым - сладковато-горький коктейль из тростниковой пыли, мазута и морской соли щекотал ноздри.
Контора начальника кадров оказалась крошечной клеткой с одним заляпанным мухами окном. Вентилятор на потолке гонял горячий воздух, разнося запах пота и дешевого одеколона.
- Experiencia? - Опыт? - кадровик, толстый метис с желтыми от табака пальцами, даже не поднял глаз. Ренто показал мозоли на ладонях.
- Doce años en las plantaciones. En Costa Rica. - Двенадцать лет на плантациях. В Коста-Рике. - Ложь вышла удивительно гладкой.
Фабричный врач - пожилая женщина с усталыми глазами - щупала его плечи, будто выбирала мясо на рынке:
- Los pulmones están limpios... Adiós. En seis meses, toserá flema dulce negra. - Легкие чистые... пока. Через полгода будете кашлять черной сладкой мокротой.
Ее холодный стетоскоп скользнул по спине, где когда-то оставались следы от губ Джованни.
6:00: Смена начиналась с гудка, пронзительного, как сирена воздушной тревоги. Конвейерный цех оглушил его. Грохот машин, визг пил, разрезающих тростник, крики мастеров - все слилось в один сплошной рев. Пожилой рабочий ткнул пальцем в лужицу коричневой жижи у дробильного аппарата. Сахарная пыль сразу же полезла в глаза, нос, уши. К полудню его белая майка превратилась в коричневую, прилипла к спине. Каждый вдох обжигал легкие - сладкий, как яд.
12:30: Обед. Гудок прорезал воздух, резкий и немилосердный, как удар хлыста. Ренто оторвал ладони от конвейера - они были липкими от тростникового сока, с тонкими порезами от соломы. Столовая встретила его волной удушливого зноя. Потолок, низкий и закопченный, висел над головами, как прокисшее небо. Вентиляторы, покрытые слоем сладкой пыли, лениво гнали горячий воздух, перемешивая запахи. Он взял пластиковую тарелку - гибкую, тонкую, нагретую до температуры человеческого тела. Повар, женщина с руками, как лопаты, шлепнула на нее липкий ком риса и густую фасолевую жижу.
- Rápido, rápido, - Быстрее, быстрее - буркнула она, уже глядя на следующего в очереди.
Угол. Всегда угол. Ренто выбрал место у грязного окна, заляпанного мухами. Пластиковый стул скрипел под ним, угрожая развалиться. Он воткнул вилку в рис. Зерна слиплись в один комок, белый, как фабричный сахар. Первая ложка фасоли оставила на языке вкус соли. Мухи уже кружили над тарелкой - жирные, наглые. Одна села прямо на край, чистя лапки с деловым видом.
- Eres nuevo? De dónde? - Ты новенький? Откуда? - Голос прозвучал неожиданно близко. Он поднял глаза. Девчонка из упаковочного цеха - лет восемнадцати, с веснушками на смуглой коже - смотрела на него с любопытством.
- De ninguna parte, - Ниоткуда, - буркнул он, чувствуя, как сахар скрипит на его зубах.
Девчонка не ушла. Она села напротив, не спросив разрешения, и начала есть с методичностью фабричного работника.
- Yo soy Elena. Del piso de empaque. - Я Элена. С упаковочного цеха. - Она говорила, не переставая жевать. - Tú tienes cara de haber visto cosas. - У тебя лицо человека, который видел вещи.
Ренто замер с вилкой на полпути ко рту. В ее глазах не было любопытства - только спокойное признание. Как будто она знала, что он беглец. Как будто ей было все равно. Он хотел ответить, но в этот момент гудок прорезал воздух. Елена встала, забрала его пустую тарелку и исчезла в толпе синих комбинезонов. Гудок прозвучал снова. Пора было возвращаться к конвейеру. К жизни, где не было места разговорам с девчонками, у которых глаза цвета оливы и слишком много вопросов.
19:00: Душ в общей каморке. Семичасовой гудок прозвучал как избавление. Ренто брел по пыльной дорожке к душевым, его комбинезон, пропитанный сладкой пылью, тяжело висел на плечах, будто мокрый саван. Душевая представляла собой длинный сарай из выщербленного бетона, где когда-то белая краска отслоилась пятнами, обнажив серую плесень. Вода просачивалась из-под двери, образуя грязную лужу, в которой плавали окурки и куски мыла.
Он толкнул дверь плечом. Пар ударил в лицо - густой, горячий, пахнущий ржавыми трубами и чужим потом. Двенадцать ржавых кранов торчали из стены, над каждым - крючок для полотенца, но полотенец не было. Только рваные цепи, болтающиеся в такт каплям, падающим с потолка. Ренто выбрал самый дальний кран. Когда он снял комбинезон, несколько пар глаз скользнули по его спине - там, где старые шрамы от ножа и пуль образовывали причудливую карту былых сражений. Один особенно заметный - длинный, белый, пересекающий лопатку - след от ранения, которое целовал Джованни, его пальцы дрожали тогда, а в глазах стояло что-то дикое, почти животное...
Вода хлынула неожиданно - сначала ледяная, потом обжигающе горячая, затем снова ледяная. Он стоял под струями, чувствуя, как сахарная пыль с его кожи превращается в липкую пасту. Когда парень поднял руки, чтобы смыть пену с головы, молодой испанец из дробильного цеха не смог сдержать взгляда на круглом шраме от пули на его боку - идеально ровном, как от маленького монетного отверстия. Мыло - дешевое, розовое - не давало пены, только скользкую пленку. Он тер им кожу, пока она не начинала болеть, но следы прошлого не стирались. Где-то рядом двое рабочих перешептывались, бросая на него косые взгляды. Их глаза скользили по шраму на шее - тонкому, как лезвие бритвы, оставленному ударом, который должен был убить. Ренто закрыл глаза. Вода текла по его лицу, смывая пыль, но не память. Когда провел пальцами по груди - подушечки наткнулись на неровную ткань ожога - подарок от выхлопной трубы мотоцикла во время побега из дома. Он открыл глаза и поймал в луже у ног свое отражение - искаженное, размытое, но все еще с теми морщинами у глаз.
На выходе он наткнулся на Элену. Ее взгляд скользнул по его мокрой шее, где выделялся след от ожога - он получил его сегодня, когда случайно коснулся раскаленной трубы.
- El agua está fría hoy, - Вода сегодня холодная - сказала она, но ее глаза спрашивали совсем другое. Ренто резко натянул чистый комбинезон, скрывая тело, которое было хроникой всей его прошлой жизни.
Ночь пришла быстро. Лежа на койке, он чувствовал, как новые мозоли трутся о старые шрамы, напоминая, что ничто не проходит бесследно. Он повернулся на бок, к стене, где таракан размером с монету деловито пересекал трещину в штукатурке. Завтра снова будет конвейер. Пот. Сахарная пыль.
И никаких мыслей. Только работа. Даже здесь, на краю света, его история была написана на коже - буква за буквой, шрам за шрамом.
За тридцать семь дней рыжие волосы Ренто отросли ровно на три сантиметра. Они теперь лезли во все стороны, как пламя, вырывающееся из-под черной краски. По утрам он смотрел в мутное зеркало общежития и думал, что это похоже на тушение пожара – он сбривал их под ноль, но они возвращались снова, упрямые, как его прошлое.
В восемь утра, воскресенье, он приходил на рынок, когда торговцы еще раскладывали товар. Босые дети таскали ящики с рыбой, оставляя за собой дорожки из чешуи. Йен покупал два килограмма риса в промасленных бумажных кулечках и жесткие лепешки, которые потом размачивал в воде. Иногда – бутылку дешевого рома, если ночь обещала быть особенно длинной. Продавцы уже узнавали его – высокий бледный мужчина, который никогда не торгуется и не смотрит в глаза. Телефон-автомат у почты покрылся пылью. В первую неделю он звонил - слышал ее тихий голос, говорил, что жив, что работает на стройке в Германии. Потом перестал. В двадцать третий день он прошел мимо, не остановившись. В тридцатый – даже не посмотрел в сторону будки.
Работа представляла собой лишь забвение. Конвейер гудел, как живое существо. Рыжий научился отключать сознание – его руки сами переворачивали мешки, ноги шагали, спина сгибалась. Особенно тяжелыми были дни, когда в цех привозили свежий тростник. Его запах – сладкий, почти медовый – будил воспоминания. Он работал быстрее, яростнее, пока мышцы не начинали гореть, выжигая все мысли.
На тридцать седьмой день он сидел в кафе с жестяными столиками, пил кофе без сахара и случайно развернул газету.
El Diario de México
16 de octubre de 1994
"Nuevo cártel 'Balas de Plata' expande su influencia: alerta internacional por fentanilo, heroína y cocaína"
Autoridades advierten sobre el aumento de envíos a Italia, Estados Unidos y Canadá. Fotografía exclusiva revela a posible operadora clave.
Ciudad de México — Un nuevo y mortífero cártel narcotraficante, autodenominado "Balas de Plata", está desafiando los cárteles tradicionales mexicanos con una expansión sin precedentes. Según documentos internos de la DEA obtenidos por El Diario, la organización ha establecido rutas transatlánticas para distribuir fentanilo, heroína y cocaína en mercados clave de Italia, Estados Unidos y Canadá, generando alarma entre las agencias antidrogas internacionales.
Operación y tecnología
"Son una hidra: cortas una cabeza y aparecen dos", declaró el capitán Miguel Ángel Soto de la Policía Federal Ministerial. La semana pasada, un cargamento de 500 kg de fentanilo fue interceptado en Guadalajara, oculto en un envío de juguetes infantiles.
Crisis de sobredosis
En EE.UU., los CDC reportan un aumento del 40% en muertes por fentanilo en los últimos seis meses. "Este cártel está produciendo pastillas falsas con dosis letales", advirtió la Dra. Laura Márquez, toxicóloga del Hospital General.
[ФОТО: Mujer no identificada en una operación en Sinaloa. Fuente: Archivo confidencial de la Fiscalía.]
En la imagen, una mujer con gabardina de cuello alto y chaleco antibalas, identificada solo como "Lina", coordina un embarque según informantes anónimos.
Respuesta internacional
Italia ha desplegado unidades antimafia en Nápoles y Roma.
Canadá reforzó controles en Vancouver y Toronto.
México promete "acción militar contundente", aunque expertos dudan: "Es un juego del gato y el ratón con recursos infinitos", señaló el analista Eduardo Ríos.
Redacción: Ana Lucía Reyes
Fotografía: Archivo DNM
Este contenido fue compartido con Interpol y la DEA para fines de investigación.
Эль Диарио де Мехико
16 октября 1994 г.
Новый картель «Balas de Plata» расширяет свое влияние: международная тревога по поводу фентанила, героина и кокаина.
власти предупреждают об увеличении поставок в Италию, США и Канаду. Эксклюзивная фотография раскрывает потенциального ключевого оператора.
Мехико — Новый смертоносный наркокартель, назвавший себя «Balas de Plata», бросает вызов традиционным мексиканским картелям с беспрецедентной экспансией. Согласно внутренним документам DEA, полученным журналом, организация установила трансатлантические маршруты для распространения фентанила, героина и кокаина на ключевых рынках Италии, США и Канады, что вызвало тревогу у международных агентств по борьбе с наркотиками.
"Они - гидра: отрубаешь одну голову, и появляются две", - заявил капитан Мигель Анхель Сото из Федеральной министерской полиции. На прошлой неделе в Гвадалахаре была перехвачена партия фентанила весом 500 кг, спрятанная в партии детских игрушек.
Кризис передозировки
В США CDC сообщает о 40-процентном увеличении смертности от фентанила за последние шесть месяцев. "Этот картель производит поддельные таблетки со смертельными дозами", - предупредила доктор Дж. Лаура Маркес, токсиколог больницы общего профиля.
[ФОТО: Неопознанная женщина во время операции в Синалоа. Источник: Конфиденциальный архив прокуратуры.]
На снимке женщина в плаще с высоким воротом и бронежилете, идентифицированная только как "Лина", по словам анонимных информаторов, координирует посадку.
Международный отклик
Италия разместила подразделения по борьбе с мафией в Неаполе и Риме.
Канада усилила контроль в Ванкувере и Торонто.
Мексика обещает "решительные военные действия", хотя эксперты сомневаются: "Это игра в кошки-мышки с бесконечными ресурсами", - отметил аналитик Эдуардо Риос.
Что дальше?
В то время как темные рынки процветают, приграничные сообщества платят свою цену. В Тихуане матери-активистки требуют: "Мы не хотим быть могилой их амбиций!".
Автор статьи: Ана Люсия Рейес
Фото: Архив DNM
Этот контент был передан Интерполу и Управлению по борьбе с наркотиками в исследовательских целях.
Он резко сложил газету, оставив на столе монету. Его пальцы дрожали, когда он бросал бумагу в мусорный бак – прямо на остатки чьей-то рыбы, теперь они будут пахнуть вместе. Он пошел к фильтрационной станции – длинному бетонному сооружению у моря. Здесь все было продумано: огромные насосы, день и ночь глотающие морскую пучину. Они хрипели, как старые курильщики, выплевывая соленую воду в систему труб. Первая очистка – через слои песка и гравия, где оседали водоросли и мусор. Иногда в сетках застревали медузы – прозрачные, как слезы. Химия – резервуары с хлором, от которых слезились глаза. Рабочие здесь ходили в масках, их голоса звучали приглушенно. Последний этап – вода проходила через мембраны, тонкие, как кожа. То, что оставалось, уже не было морем – просто жидкость без вкуса, без памяти, без прошлого. Ренто наполнил канистру и понес ее обратно. По дороге он остановился, глядя на горизонт – там, где море встречалось с небом в идеально ровной линии. Он подумал, что фильтрация – это как его новая жизнь: берешь что-то целое, живое – и пропускаешь через столько слоев боли, что на выходе остается лишь бледная тень. Звук разорвал воздух - резкий, сухой, без эха. Щелчок-хлопок. Ренто замер на месте, канистра с водой выскользнула из его пальцев и с глухим стуком ударилась о землю.
Джованни.
Имя пронеслось в голове раньше, чем успел сработать разум. Тело среагировало само - резкий рывок в сторону, колени ударились о пыльную дорогу. В следующий момент канистра вздрогнула, и из ее бока фонтаном брызнула вода - две, три, четыре дырки от пуль.
- Corran, maldita sea! - Бегите, черт возьми! - кто-то закричал на улице. Белизский вечер, еще секунду назад наполненный смехом детей и запахом жареных бананов, превратился в хаос. Дети - маленькие, смуглые, в рваных футболках - бросились под прилавки, цепляясь за ноги матерей, рыночные торговцы опрокидывали лотки, апельсины и манго катились по земле, смешиваясь с осколками стекла.
Где-то недалеко раздался новый выстрел, затем очередь - короткая, как кашель. Ренто прижался к стене, сердце колотилось так, что казалось, его слышно на другом конце улицы. Это не за тобой, - сказал он себе. Не может быть. Но тело не слушалось. Оно помнило другое - Мексику, узкие переулки, свист пуль над головой, крик Лины: "В укрытие, черт возьми!" Сосед по общежитию, старый рыбак Карлос, шлепнулся рядом, его лицо было бледным под загаром.
- No te muevas, idiota! - Не двигайся, идиот! - прошипел он. - Es la guerra de los carteles otra vez. Malditos colombianos. - Это снова война плакатов. Чертовы колумбийцы.
Но Ренто не слышал. В ушах стоял звон - тот самый, что бывает после близкого выстрела. Рыжий увидел мальчишку - лет пяти, не больше - стоящего посреди улицы, как заблудшего котенка. Ребенок замер, широко раскрытыми глазами глядя на пустую пачку сигарет, которую ветер гнал по пыльной дороге. В трех шагах от него упала гильза, еще теплая, медленно катясь к его босым ногам. Щелчок затвора. Звук донесся откуда-то справа. Ренто уже бежал. Пригнувшись, как тогда - в прошлой жизни, когда пули свистели над головой. Пять шагов. Ребенок повернул голову, заметив его. Три шага. Где-то грохнул выстрел. Солдат рванул вперед, схватив мальчишку подмышку, как когда-то хватал мешки с деньгами во время налетов.
- Cierra los ojos! - Закрой глаза! - рявкнул он, чувствуя, как маленькое тельце вздрогнуло от страха. Они рухнули за прилавок, прямо в объятия двух женщин.
- Mi hijo! - Мой мальчик - завопила одна, хватая ребенка и прижимая к груди так сильно, что тот захныкал. Вторая женщина - постарше, с седыми прядями в черных как смоль волосах - уставилась на Ренто. Ее глаза, мокрые от слез, расширились.
- Gracias, señor... - Спасибо сер... - прошептала она, но голос сорвался. Ренто не ответил. Он сидел на корточках, прислушиваясь к звукам перестрелки, автоматически анализируя: калашниковы где-то в двухстах метрах, вероятно, у бара "Эль-Параисо", пистолеты - ближе, но стреляют нечасто. Охрана? Полиция? Крики - испуганные, но не раненые.
Мать рыдала, зажимая ладонью рот ребенка, чтобы заглушить его плач.
- Es el hijo de mi hermana... - Это сын моей сестры...-начала старшая женщина, но Ренто резко поднял руку. Тишина. Выстрелы стихли. Только где-то далеко слышался визг тормозов - вероятно, стрелки уезжали.
- Se fueron, - Они ушли - пробормотал он, все еще не веря, что это конец. Женщина потянулась к его руке.
- Cómo te llamas, héroe? - Как тебя зовут, герой?
Ренто замер. Йен. Имя вернулось, как удар ножом под ребра. Он резко встал, отряхивая колени.
- Nadie. - Никак.
За углом уже слышались голоса полиции, смешанные с причитаниями очевидцев. Его руки дрожали - не от страха, а от чего-то другого. Он узнал это чувство. Тот же адреналин, тот же холодок вдоль позвоночника, что и тогда - когда он был не Ренто, а Йеном, человеком, который знал, как выживать среди выстрелов. Ребенок выглянул из-за материнской руки, уставившись на него. Рыжий встал, ноги дрожали. Вода из пробитой канистры образовала лужу - чистая, отфильтрованная, бесполезная. Джованни, - снова мелькнуло в голове. Но нет. Это просто Белиз. Просто очередная перестрелка. Просто жизнь, которая не отпускает, сколько ни беги.