CAPITOLO VENTIQUATTRO
Оранжерея была теплой и влажной, как дыхание умирающего. Стеклянные стены запотели, превращая осенний сад за ними в размытое пятно - будто весь мир за пределами этих стен потерял четкость, стал ненужным фоном. Йен стоял между стеллажами, его плечи напряжены, будто он все еще носил на себе невидимый груз оружия и долга.
Его руки - грубые, с мозолями от стальных рукоятей и пороховой копотью, въевшейся в кожу, - неловко касались цветов. Пальцы, привыкшие к весу пистолета, к резкой отдаче выстрела, теперь сковывались собственной неуклюжестью. Он боялся сжать сильнее, боялся повредить эти хрупкие создания, но даже легкое прикосновение оставляло на лепестках невидимые следы - будто он пачкал их просто своим присутствием. Сальваторе стоял рядом, его очки блестели в тусклом свете, скрывая глаза. Он поправил их пальцами, оставив на стекле мутные отпечатки от химикатов.
- Решай быстрее, - его голос был сухим, как шелест страниц в учебнике по токсикологии. Йен почувствовал, как в горле застрял ком. Он хотел сказать что-то резкое, что-то, что заставило бы Сальваторе замолчать, но вместо этого лишь пожал плечами.
- Бери что угодно. Мне всё равно.
Он прошел мимо роз, мимо орхидей, мимо тюльпанов - все они казались ему слишком яркими, слишком фальшивыми, как декорации в театре, где разыгрывали плохую пьесу. И тогда он увидел их. Белые лилии. Чистые, холодные, почти прозрачные в полумраке оранжереи. Их лепестки были мягкими, как шепот, а запах - тонким, едва уловимым, но въедливым, как память о чем-то давно потерянном. Йен замер. Его рука сама потянулась к ним, пальцы дрожали, не решаясь коснуться. Он вспомнил, как эти же цветы стояли в церкви на похоронах его отца. Как их запах смешивался с ладаном и слезами.
- Эти, - его голос сорвался, стал тише, хриплее.
Сальваторе даже не взглянул на него. Он молча достал нож - лезвие блеснуло, как скальпель, - и одним точным движением срезал стебли. Хруст раздался слишком громко в тишине оранжереи.
Кухня представляла собой поле боя после сражения. Воздух был густым от пара кипящих кастрюль, переплетаясь с едким дымом подгоревшего масла. На мраморной столешнице царил хаос: рассыпанная мука образовывала призрачные дюны, яичная скорлупа лежала, как осколки разбитой посуды, а ножи, оставленные в спешке, блестели с угрожающей небрежностью.
Лина балансировала на шаткой стремянке, ее фигура вырисовывалась на фоне окна, за которым уже сгущались сумерки. Черные волосы, обычно собранные в безупречную прическу, теперь выбивались из-за ушей, прилипая к влажной коже шеи. Капли пота медленно скатывались по ее вискам, оставляя блестящие следы на фарфорово-бледной коже. Когда она повернулась к вошедшим, в ее расширенных зрачках отражался тот самый безумный блеск, что бывает у людей, стоящих на краю пропасти - когда падение уже неизбежно, но еще можно притвориться, что все под контролем.
- Наконец-то!
Звук был слишком высоким, слишком резким, с той нотой истеричной напряженности, которая заставляет кожу покрываться мурашками. Йен почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжали стебли лилий. Холодная влага выступила на его ладонях - то ли сок растений, то ли его собственный пот. Он протянул цветы, стараясь не встречаться с ней глазами, потому что знал - в них он увидит то же самое, что и в зеркале каждое утро: усталость, боль и вопрос, на который нет ответа.
Лина спустилась со стремянки одним плавным движением, но когда ее пальцы - украшенные избытком серебряных колец, каждое из которых выглядело как миниатюрное оружие - сомкнулись вокруг стебля, в воздухе раздался тихий хруст. Прозрачный сок выступил на месте слома, капнул на ее палец, оставив липкий след.
- Лилии?
Ее смех прозвучал неестественно, как скрип несмазанных петель. В нем не было ни тепла, ни веселья - только лезвие, завернутое в шелк.
- Ты что, специально? Или надеялся, что они скроют запах разложения?
Каждое слово било точно в цель. Йен почувствовал, как по его спине пробежал холодок, хотя кухня была душной от работающих печей. Он уже развернулся к двери, когда ее голос настиг его, как пуля в спину:
- Он спрашивал о тебе.
Сердце Йена совершило странное движение - сначала замерло, будто пытаясь спрятаться, затем забилось с такой силой, что кровь загудела в ушах. Горло внезапно пересохло, сделав голос хриплым, когда он бросил через плечо:
- Кто?
Притворство было прозрачным, как стекло.
Лина с силой воткнула лилии в хрустальную вазу - жест был настолько резким, что несколько лепестков оборвались, упав на стол, как раненные птицы.
- Ты прекрасно знаешь кто.
В ее голосе не было ни злости, ни упрека - только усталая правда, которая повисла в воздухе между ними, как запах этих проклятых цветов, слишком чистых для этого места, слишком невинных для их грязных душ.
Йен вышел, не оборачиваясь, но даже за закрытой дверью продолжал слышать этот запах - он въелся в его кожу, в его одежду, в самые потаенные уголки памяти, напоминая о том, что некоторые раны не заживают никогда.
Океан дышал перед ним – тяжело, медленно, как старик, вспоминающий былые бури. Вода была не синей, не зеленой, а какого-то грязно-серого оттенка, будто выцветшего от времени. Волны лениво лизали гальку, оставляя после себя пену. Йен остановился на краю, где песок переходил в камни. Пальцы сами потянулись к шнуркам берцев – черных, потрепанных, пыльных от мексиканского песка. Он развязал их медленно, словно боялся, что вместе с обувью снимет и кожу. Босые ступни коснулись гальки – острой, неровной, будто специально собранной из обломков чего-то большего. Камни кололи не больнее, чем то, что сидело у него в груди. Он пошел вдоль кромки воды, чувствуя, как волны то накрывают его ступни ледяной влагой, то отступают, унося с собой песчинки из-под ног. Йен закрыл глаза, и перед ним всплыла та ночь – не та, когда Дон приполз к нему окровавленный, а та, что была раньше. Когда они вдвоем вышли сюда, пьяные от текилы и собственной дерзости. Когда Джованни сбросил с себя одежду, расстегнул рубашку, и его кожа под луной казалась высеченной из мрамора. Когда они упали на песок, и он не болел, не кололся, а был мягким, как перина. Теперь же каждый камень впивался в подошвы, напоминая, что больше так не будет. Волна накрыла его ступни по щиколотку, вода была ледяной, но он не отшатнулся. Пусть режет, пусть жжет – сегодня он хотел чувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты под ребрами. Завтра в это время сицилиец уже будет мужем Гаспары.
Солдат вошел в дом, оставив за спиной холодное дыхание океана. Его босые ступни оставляли влажные следы на полированном паркете, как улики недавнего побега. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках - кровь все еще гудела в ушах, смешиваясь с навязчивым шумом прибоя, который он принес с собой. Дверь в комнату Джованни была приоткрыта. Он толкнул ее плечом, уже готовый к бою - сжав челюсти, собрав в кулак все слова, что клокотали в горле, но комната была пуста. Воздух здесь стоял затхлый, несмотря на дорогие дубовые панели стен. Запах дорогого одеколона смешался с пылью и чем-то еще. Шторы были задёрнуты, лишь узкая полоса лунного света падала на кровать. Йен замер на пороге. Его решимость медленно оседала, как песок в часах. Он сделал шаг вперед, потом еще один, пока не оказался в центре комнаты. Пальцы сами потянулись к спинке кресла у стола - кожаная обивка была холодной, будто ее никто не касался уже давно. Он опустился КУДА?, чувствуя, как мокрая ткань его спортивных штанов прилипает к коже. Что я хочу сказать? Вопрос повис в воздухе. Йен провел ладонью по лицу, ощущая щетину, остро пахнущую солью. Его губы были потрескавшимися от ветра, язык - тяжелым, будто налитым свинцом.
"Не женись"?
Слишком поздно.
"Я люблю тебя"?
Слишком банально.
"Бежим"?
Слишком наивно.
Он сидел, наблюдая, как лунный луч медленно ползет по ковру, отмечая течение времени. Где-то в доме пробили часы - дважды. Два часа. Два часа он просидел в этой комнате, перебирая в голове обрывки фраз, ни одну из которых так и не решился произнести вслух. На столе перед ним стоял бокал - на дне засохшие капли коньяка, янтарные, как слезы. Рядом - пепельница с окурком, на котором остался след губной помады. Гаспары.
Йен встал так резко, что кресло заскрипело. Он подошел к окну, распахнул шторы. Внизу, во дворе, мелькнула тень - кто-то курил в саду. На мгновение сердце екнуло: Джованни? Но нет. Просто один из солдат. Йен потянулся к шкафу, где висели костюмы. Провел пальцами по рукаву того самого - белого, в котором Джованни завтра пойдет под алтарь. Ткань была гладкой, безжизненной. Завтра в этом костюме Гарау скажет "да" другой. Йен резко захлопнул дверцу шкафа.
Дверь распахнулась с такой силой, что ее ручка врезалась в стену, оставив вмятину в дорогих обоях. На пороге стоял Джованни - его пальцы сжимали рукоять пистолета, курок был взведен, а в глазах застыла холодная готовность убить. Но когда он увидел Йена, оружие мгновенно исчезло в кобуре - так быстро, будто его и не было. Йен поднял глаза. Все слова, которые он так тщательно подбирал эти два часа, растворились, как дым. В голове осталась только пустота - звонкая, как опустевший патронник.
Джованни вошел, сбросил пиджак - и в воздухе поплыл терпкий, удушливый аромат духов Гаспары. «Fiori d'Amore» - «Цветы любви». Ирония висела в воздухе гуще этого запаха. Пиджак плавно опустился на спинку кресла, а сам Джованни тяжело устроился в нем, его пальцы сцепились перед лицом. В глазах - немой вопрос.
«Зачем ты здесь?»
Йен попытался говорить:
- Ты завтра...
Но голос предательски сломался. Да и что тут можно сказать? Все и так было ясно. Сицилиец медленно потянулся к бутылке «Macallan», что стояла на столе. Хрустальные стаканы звонко стукнулись друг о друга, когда он наливал виски - золотистая жидкость поймала свет лампы, заиграв в стекле, как маленькое солнце. Он протянул один Йену. Тот взял, пальцы слегка дрожали. Он опустился на край кровати. Теперь же между ними была пропасть, шире, чем весь этот чертов океан за окном. Виски обжег горло, но Йен даже не поморщился. И тогда, сам не ожидая, он спросил
- Con lei... avete già fatto qualcosa? - С ней... у вас уже было что-то?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как гильза на дне стакана. Джованни замер. Его пальцы сжали стекло так, что оно едва не треснуло. На лице промелькнуло что-то - удивление? Гнев? Или просто усталость?
Он медленно покачал головой.
- Подойди...
Слова сорвались с губ Йена прежде, чем он успел их обдумать. Голос прозвучал чужим - низким, почти незнакомым. Стакан с виски он поставил на пол с глухим стуком, золотистая жидкость колыхнулась, отражая дрожащий свет лампы. Дон замер. Его пальцы разжались, оставив бокал на столе. Виски в нем даже не шелохнулось - гладкое, как зеркало. Он тяжело поднялся из кресла. Кожаная обивка вздохнула, освобождаясь от его веса. Шаги по ковру были неслышными, но Йен почувствовал, как воздух вокруг сгущается, наполняясь теплом его тела, запахом кожи и едва уловимыми нотами чужих духов.
Джованни остановился перед ним. Йен не сразу поднял глаза. Сначала - ботинки, в которых тот прошел сотни миль по крови и пеплу. Потом - брюки, идеально сидящие на бедрах, чуть помятые после долгого дня. Рубашка, расстегнутая на две пуговицы, обнажающая начало шрама, знакомого, как собственная ладонь. И только потом - лицо. Гарау смотрел сверху вниз, его тень накрыла Йена целиком. В глазах не было ни гнева, ни раздражения - только усталость. Та самая, что копилась годами, оседая в уголках рта, в морщинах у глаз. Они молчали. Губы Джованни дрогнули, будто он перебирал слова, одно за другим, и все находил слишком хрупкими для этой ночи.
- Все будет хорошо, - наконец вырвалось у него.
Голос был грубым, как песок на ветру. Йен не ответил. Он знал - это ложь. Самая жестокая из всех, что Джованни когда-либо говорил.
Йен приоткрыл губы - слова, которые он собирался произнести, застряли в горле, как колючий ком. "Я буду ждать", "Я не отпущу тебя", "Мы найдем выход" - все это смешалось в нем в единый клубок, который невозможно было размотать. Но Джованни не дал ему говорить. Он наклонился - медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Его большие ладони легли на матрас по обе стороны от Йена, заточив его в клетку из собственного тела. Они оказались лицом к лицу, их дыхание смешалось - Йен чувствовал на своем лице теплый выдох, пахнущий виски и мятой. Первый поцелуй был нежным - просто прикосновение губ, едва ощутимое, будто проверял, разрешено ли это еще. Йен не отстранился. Второй - глубже. Гарау одной рукой схватил его за подбородок, пальцы впились в кожу, но не больно - точно, как он держал оружие. Его губы стали требовательными, отчаянными, словно он пытался вдохнуть жизнь в то, что должно было умереть с рассветом. Йен закрыл глаза. Где-то за окном кричала чайка - пронзительно, как предупреждение. Они дышали в унисон, лоб Джо прижался к его лбу.
- Non dirlo. - Не говори ничего - прошептал он, голос сорвался на хрип. Потому что слова сделали бы это реальным. А в этой комнате, в этом поцелуе, они все еще могли притворяться, что завтра не наступит. Йен схватил его за рубашку ткань сморщилась в кулаке. Джованни двигался с торжественной медлительностью, словно каждый жест был частью какого-то древнего ритуала. Его ладони - широкие, с грубыми мозолями на пальцах - легли на плечи парня с такой осторожностью, будто боялись раздавить хрупкую драгоценность. Постель мягко прогнулась под их весом, шелковистые простыни зашептали, принимая знакомое тело. Он опустился на одно колено, и матрас слегка пружинил под его весом. Другая нога осталась на полу, будто сохраняя последнюю связь с реальностью. В этом жесте была странная двойственность - одновременно и преклонение, и владение. Их глаза встретились, и в этот момент Йен увидел в темных зрачках сицилийца что-то новое - не привычную уверенность, а почти детскую незащищенность. Взгляд скользил по его лицу с болезненной тщательностью, словно пытался запечатлеть каждую деталь. Как лунный свет играет на рыжих ресницах, как растрепанные рыжие волосы скользят на белой подушке, расширенные зрачки, в которых отражалось его собственное лицо. Поцелуй опустился на лоб - легкий, как падающее перо, но Йен почувствовал, как дрожат губы Джованни. Затем - на висок, где под тонкой кожей пульсировала жилка. Здесь губы задержались дольше. Подбородок задрожал под прикосновением, а затем.. губы. Зубы стукнулись, дыхание смешалось, и Йен почувствовал на языке вкус дорогого виски и чего-то еще - горького, металлического, возможно крови от прикушенной губы. Затем горячее дыхание обожгло ухо, прежде чем зубы мягко сжали мочку. Не больно - ровно настолько, чтобы Йен резко вдохнул, а пальцы непроизвольно впились в простыни. Рыжий вцепился пальцами в черные волосы, притягивая это лицо обратно к себе, эта ночь, которая должна была сохраниться в его памяти, когда утро разведет их по разные стороны новой реальности. Дрожащая ладонь Йена скользнула вниз по напряженному торсу Джованни, ощущая под пальцами каждый рельеф, каждую деталь, которые он знал так хорошо и так боялся забыть. Его движения были медленными, почти робкими - будто он боялся, что при слишком резком прикосновении этот момент рассыплется, как мираж.
Он чувствовал горячую кожу под тонкой тканью рубашки, напряженные мышцы живота, вздымающиеся при каждом прерывистом вдохе и бешеный ритм сердца, отдающийся в его ладони. Когда пальцы достигли пояса, Джованни резко вдохнул через нос - звук получился грубым, животным. Йен почувствовал под рукой твердую выпуклость, пульсирующую сквозь ткань брюк. Это было одновременно и знакомое, и новое - знакомое в своей сути, но новое в отчаянной, почти болезненной интенсивности. Дон зарычал низко в горле, его бедра непроизвольно подались вперед, ища большего контакта. Большие руки вцепились в простыни по обе стороны от Йена, сухожилия на предплечьях выступили рельефно, как натянутые тросы. Дрожащими пальцами рыжий расстегнул его ремень - металлическая пряжка звякнула в тишине комнаты. Пуговица брюк поддалась с тихим щелчком. И тогда... Йен обхватил его ладонью, ощущая гладкую кожу, натянутую до предела и жар, проникающий сквозь пальцы. Он начал медленно двигать рукой, ощущая под пальцами каждую пульсацию, каждый нервный вздрагивающий отклик. Его собственное тело отвечало на это синхронной волной жара, но сейчас все его внимание было приковано к Джованни - к тому, как его могучие плечи дрожат от напряжения, как капли пота скатываются по шее, как зубы сжимаются так сильно, что кажется, они вот-вот треснут.
В этом не было обычной страсти - только отчаянная потребность соединиться в последний раз, оставить в памяти ощущения, которых должно было хватить на всю грядущую разлуку. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стон - чтобы все это тщательно сохранялось в глубинах сознания, как драгоценные камни. Йен тянулся к нему, целовал с такой жадностью, будто пытался вдохнуть в себя его дыхание, его запах, самую его суть. Его пальцы вцепились в пояс Джованни, стягивая брюки резким движением - ткань соскользнула по бедрам. Он опустился на колени у кровати, его пальцы все еще двигались - неуверенно, но с трепетным вниманием, словно он боялся пропустить малейшую реакцию. Гарау лежал на спине, его торс напряжен, живот вздымался от прерывистого дыхания.
Йен наклонился, поцеловал - сначала просто губами, робко, почти стыдливо. Потом провел языком по головке, и это было так неловко, так неумело, что Джованни невольно засмеялся - хрипло, сдавленно, но в этом смехе не было насмешки.
- Dio santo... - Святой Бог... - он провел рукой по рыжим волосам Йена, сжимая их в кулаке, но не толкая, не направляя - просто касаясь, как если бы боялся, что тот исчезнет. Йен поднял на него глаза - большие, растерянные, полные неуверенности. Его губы блестели, щеки пылали, и в этом взгляде читалось столько искренности, столько желания угодить, что сицилиец почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он не нуждался в мастерстве. Не нуждался в тех, кто знал, что делать. Ему нужен был он - этот рыжий солдат, который даже сейчас, на коленях, выглядел так, будто готов был либо убить, либо умереть за него.
- Continua... - Продолжай... - прошептал Джованни, и его голос звучал так хрипло, так по-другому, что Йен понял -это не приказ. Это просьба, и он повиновался. Неумело, неправильно, но так, как никто другой не смог бы. Потому что это был их последний момент. И даже если Йен не знал, как это делается "правильно" - для Джованни не существовало ничего более совершенного, чем эта неловкая, дрожащая преданность. Дон издал низкий, хриплый стон, когда Йен сомкнул губы вокруг него. Звук вырвался из самой глубины его существа - грубый, первобытный, словно рожденный в утробе самой земли. Йен чувствовал его всем телом вибрацию в костях, дрожь в мышцах и горячее напряжение, передающееся через кожу. Он работал ртом и рукой одновременно, не зная правильного ритма, но инстинктивно находя тот, что заставлял Джованни выгибаться под ним. Его свободная ладонь скользила по бедру Дона - то сжимая плоть, то поглаживая, словно пытаясь успокоить, приручить зверя, которого сам же и разбудил. Но итальянец не выдержал долго. Одним резким движением он поднялся, вырвав себя из губ Йена, и в тот же миг притянул рыжего к груди. Большие руки впились в пояс спортивных штанов, стягивая их вниз с почти звериной нетерпеливостью. Ткань соскользнула, и тогда - кожа прижалась к коже. Парень ахнул, когда его опустили прямо на бедра Джованни. Их тела слились в одном порыве, и в этот момент он почувствовал - это не просто секс. Это прощание. Джо плюнул себе на пальцы — звук был влажный, непристойный в этой тишине. Затем его рука скользнула за спину рыжего, и два пальца вошли в него без предупреждения.
Йен вскрикнул, вцепившись в плечи Дона.
- Piano... piano... - Тихо... тихо... - прошептал Джо, но голос его дрожал, выдавая, как тяжело ему сдерживаться. Пальцы двигались медленно, но настойчиво, раздвигая, готовя, приучая его тело к себе в последний раз. Каждое движение было одновременно мукой и наслаждением - Йен закинул голову назад, его дыхание стало прерывистым, губы приоткрылись. Они целовались -грязно, слюняво, отчаянно. Йен чувствовал, как пальцы внутри него раздвигаются, и это больно, но он не хотел, чтобы это прекращалось. Потому что боль была настоящей. Потому что завтра ничего настоящего уже не будет.
- Ты можешь кое-что сделать для меня?
Голос Джованни прозвучал хрипло, с непривычной ноткой неуверенности. Йен поднял на него глаза - растерянные, слегка затуманенные желанием, но полные безоговорочной преданности. Спрашивать такое в такой момент... Черт возьми, да я сделаю что угодно. Дон медленно отстранился, его пальцы выскользнули из Йена, оставив после себя пустоту - физическую, жгучую, невыносимую. Он едва сдержал стон, его тело непроизвольно потянулось вслед за ним, но Джо уже отодвинулся, протянув руку к тумбочке. Деревянная поверхность была покрыта тонким слоем пыли - никто не прикасался к ней уже давно. Джованни потянул за ручку, ящик открылся с тихим скрипом, обнажив.. наручники. Стальные, матовые, без лишних деталей. Йен замер.
- Не хочешь попробовать? - Джованни поднял наручники, и металл холодно блеснул в тусклом свете лампы. Йен уставился на них. Его сердце колотилось так сильно, что он почти слышал его стук. Страх и желание смешались в один клубок где-то внизу живота. Я боюсь. Я хочу, чтобы он приковал меня к себе и никогда не отпускал. Джованни двинулся вперед с медленной, почти ритуальной грацией. Его обнаженные бедра – покрытые тонкой сетью бледных шрамов, оставленных годами опасной жизни – коснулись колен Йена. Кожа к коже, жар к жару. Он почувствовал, как мышцы сицилийца напрягаются при каждом микроскопическом движении, как под его собственной кожей бегут мелкие судороги от прикосновения.
Рука Дона – широкая ладонь, покрытая шершавыми мозолями от бесчисленных часов с оружием – скользнула вдоль руки Йена, от локтя к запястью. Пальцы Джованни остановились на тонком месте, где синева вен просвечивала сквозь бледную кожу. Он ощущал там бешеный пульс – неровный, учащенный, как у загнанного зверя. Большой палец провел по этому месту круговым движением, заставив Йена сглотнуть ком в горле.
- Можно?
Голос Джованни был низким, густым от желания, но в нем не было и тени сомнения. Он знал. Знал, что парень уже дал ответ всем своим существом – расширенными зрачками, дрожью в коленях, влажными ладонями. Йен кивнул, и его дыхание прервалось, когда холодный металл впервые коснулся кожи.
Щелчок. Звук разорвал тишину комнаты, как выстрел в пустом зале. Первое стальное кольцо сомкнулось вокруг его запястья с механической точностью. Йен почувствовал, как холод мгновенно проникает вглубь, заставляя мурашки пробежать по предплечью. Дон протянул вторую скобу через прутья старинного изголовья – темное дерево, покрытое выщерблинами от времени, с едва заметными царапинами.
Щелчок. Йен инстинктивно дернул руками. Металл звонко стукнул о железо кровати, но не поддался ни на миллиметр. Ощущение было одновременно пугающим и опьяняющим – он был абсолютно беспомощен, и эта мысль заставила его сердце биться еще чаще. Рыжий испытал парадоксальное чувство свободы - теперь он не мог убежать, не мог сделать что-то неправильно. Все решения принимались за него.
Джованни отстранился, рассматривая свою работу. В его глазах читалось что-то первобытное - не просто желание, а потребность обладать, контролировать, зафиксировать этот момент в вечности. Когда он снова наклонился, его дыхание обожгло шею Йена. Гарау подложил под бёдра Йена подушку, её мягкость слегка приподняла тело, обнажая ещё больше. Всё стало проще, доступнее, и это маленькое действие - такая простая забота - заставило Йена сглотнуть, сердце сжалось от чего-то тёплого и колючего одновременно.
Прильнув к его губам, Джо продолжил начатое, но теперь его поцелуй был глубже, настойчивее, словно он хотел не просто коснуться, а проникнуть внутрь, оставить след на самой душе. Рыжий ответил тем же, губы дрожали, дыхание сбивалось, и когда язык сицилийца скользнул по его нёбу, всё тело вздрогнуло, будто по нему пропустили ток. Пальцы вошли вновь - уже увереннее, уже глубже, Йен дёрнулся, наручники дзынькнули над головой, металл холодно коснулся кожи, но это было ничто по сравнению с тем, как Джованни двигался внутри него. Руки растянулись, когда он выгнулся навстречу, рванув наручники так, что кожа под ними заныла, но боль тут же растворилась в волнах удовольствия.
Он не отпускал его рта, поцелуй был влажным, жадным, их зубы стукались, дыхание смешивалось, и когда он наконец оторвался, парень ахнул, губы остались слегка приоткрытыми, влажными, покусанными. Но Джо не дал ему опомниться - его губы скользнули по шее, горячие, настойчивые, оставляя влажные следы, а затем зубы впились в нежную кожу. Йен застонал, тело напряглось, но не отстранилось - наоборот, он подставился ещё больше, словно прося: сильнее. Когда Джованни перешёл на грудь, солдат изогнулся так, что наручники врезались в запястья, оставляя красные полосы, но это было ничто — просто далёкий фон, едва заметный на фоне того, как губы Джо скользили по его коже, как зубы сжимали сосок, заставляя Йена вскрикнуть. Боль тут же сменилась лаской - он поцеловал укушенное место, язык скользнул по перевозбуждённой коже, Йен зажмурился, пальцы судорожно сжались в кулаки, но связанные руки не могли ничего схватить, не могли притянуть Джо ближе. На руках уже были следы - красные, жгучие, но он не думал об этом. И Джованни понял. Он не заставил ждать.
Пальцы выскользнули, и в тот же миг консильери почувствовал, как его тело пронзает - не медленно, не осторожно, а резко, глубоко, будто он хотел войти так, чтобы ни у кого больше не осталось прав на него. Йен ахнул, голова запрокинулась, глаза закатились. Боль? Да. Но она тут же переплавилась в нечто большее - в чувство заполненности, в жгучую потребность, в желание, чтобы это никогда не кончалось. Джованни не двигался первые секунды, его дыхание было тяжёлым, горячим на шее Йена. Он прижал лоб к его плечу, словно пытаясь взять себя в руки, но потом:
- Mio - Мой.
И начал. Каждый толчок был точным, глубоким, будто он хотел проникнуть в самое нутро, оставить след не только на теле, но и в душе. Йен стонал, метался под ним, наручники звенели, но он не мог пошевелиться, не мог убежать - даже если бы захотел.
А он не хотел. Он хотел только этого - Джованни внутри, Джованни над ним, Джованни, который сжимал его бёдра так, что останутся синяки, который дышал ему в губы, который принадлежал ему так же, как Йен принадлежал Джо. И когда волна накрыла их обоих, Йен не видел ничего, кроме его глаз - чёрных, бездонных, в которых горело что-то настолько первобытное, что даже страх казался сладким.
Как то Йен сидел с Линой в архиве, он пытался найти какие то бумаги о поставках для Орсино. Пыль висела в воздухе густыми слоями, оседая на бумагах, на пальцах, на губах. Солдат перебирал папки с вялой настойчивостью, будто копался в собственных воспоминаниях - механически, без особой надежды что-то найти. Орсино любил прятать концы, а «оливковое масло» Джованни давно должно было раствориться в чьих-то счетах, в поддельных накладных, в исчезнувших записях.
Но он копал. Потому что иначе пришлось бы думать.
Лина сидела напротив, её очки блестели в тусклом свете лампы, превращая глаза в две узкие щели. Она не помогала - просто наблюдала. И когда он поднял взгляд, поймал взгляд: пристальный, изучающий, как скальпель перед вскрытием.
- Что? - голос прозвучал резче, чем он планировал.
Лина не моргнула. Поправила очки пальцем, оставив на стекле мутный отпечаток.
- Помнишь, как я говорила, что ещё никто не выбирал «уйти»?
Йен кивнул. Сухо. Слишком быстро.
- Ну так вот, - она откинулась на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло. - Знаешь, рыжий, у нас очень... сложные отношения с такими неожиданными «новичками».
Она произнесла это слово с лёгким презрением, будто «новичок» было синонимом «ошибки».
- Особенно у Марко. - Лина провела языком по зубам, будто пробуя на вкус следующую фразу. - После того как я нашла тебя в той комнате... черт, я не могла уснуть в этом проклятом «Ла-Палома».
Йен почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Ла-Палома - старый отель на окраине, куда они приезжали после, первой в его жизни, партии.
- У каждого из нас есть мотивация держаться подле Дона, - продолжила Лина, её голос стал тише, но от этого только опаснее. - Каждый его уважает. Мы - семья.
Она перечислила, будто зачитывала приговор:
- Он помог мне убить человека, которого я ненавидела больше всего на свете. Того, кто сломал моего брата.
Йен знал эту историю. Лина не говорила о прошлом, но пьяная до чертиков, пробормотала, что её брат умер с иглой в вене, а она нашла его в ванной, уже холодного.
- Риккардо и Марко разобрались с тем восточным рабством. - Губы Лины искривились в подобие улыбки. - Их мать... ну, ты понял.
Йен понял. Он видел шрамы на спине Риккардо.
- Доку и Сальваторе? - Лина махнула рукой. - Им нечего терять. Они сами так говорят. Пауза.
- А тебе есть.
Йен замер. В комнате стало так тихо, что он услышал, как где-то капает вода - медленно, методично, как счётчик.
- Так за что ты держишься? - Лина наклонилась вперед, и свет лампы упал на её лицо, высветив жёсткие скулы, тонкие губы, глаза. Йен разжал пальцы. Папка, которую он сжимал, упала на стол с глухим шлепком.
- Ты хочешь сказать, что я здесь лишний?
Лина рассмеялась - резко, беззвучно, только плечи дёрнулись.
- Я хочу сказать, что ты опасный. Потому что у тебя есть выход. Потому что однажды ты можешь уйти.
Йен посмотрел на свои руки. На кольцо с волком. На шрамы, которые уже начали бледнеть.
- Я не уйду, - сказал он.
Машины остановились у старого промышленного склада на окраине города - того самого, что фигурировал в отчетах Орсино как "перевалочный пункт для оливкового масла". Йен вышел первым, и холодный ветер сразу впился в кожу, принося с собой запах мазута, ржавого металла и чего-то сладковато-гнилостного. Перед ним высилось массивное здание из красного кирпича, с облупившейся краской и разбитыми окнами, затянутыми полиэтиленом. Над въездными воротами еще висела выцветшая вывеска: "Склад №6. ГСМ и пищевые продукты", но буквы "ГСМ" кто-то старательно замазал черной краской. Лина щелкнула пальцами, и солдаты рассыпались по периметру, их тени скользили по ржавым контейнерам, сваленным в беспорядке.
- Оливковое масло, говорите? - Марко фыркнул, поднимая с земли пустую бутылку из-под водки с оторванной этикеткой.
Йен подошел к ближайшему грузовику - "Форд" 80-х годов, с потертым кузовом и свежими царапинами на дверях. Через разбитое стекло кабины он увидел на полу рассыпанные патроны и смятые пачки долларов.
- Здесь, - Риккардо пнул ногой ржавую дверь склада, и она с визгом отворилась, выпустив наружу волху спертого воздуха с примесью химической горечи. Внутри царил полумрак, прорезаемый лишь лучами света из дыр в крыше. Йен зажмурился - его глазам потребовалось время, чтобы разглядеть десятки деревянных ящиков с маркировкой "Extra Virgin Olive Oil. Made in Italy" и столы, заваленные весами, полиэтиленовыми пакетами и прессами для упаковки. И самое главное - в углу, аккуратно сложенные в пирамиду, кирпичики героина, еще не распиленные на розничные дозы.
- Бинго, - прошептала Лина, проводя пальцем по одному из кирпичей. Белый порошок остался на ее коже, как неестественно яркий румянец. Йен подошел к стене, где висел пожелтевший плакат с лозунгом: "Даешь пятилетку за три года!" Кто-то поверх героических шахтеров и трактористов маркером нарисовал похабные картинки.
- Орсино явно не тратился на ремонт, - пробормотал он, сбрасывая со стола пачку старых газет. И тут его взгляд упал на одну из них - выпуск "Известий" за 1985 год. На первой полосе фото его отца, а на полях - чьи-то пометки химическим карандашом: цифры, даты, фамилии...
- Лина, - Йен поднял газету, чувствуя, как у него холодеют пальцы. - Это же...
Она выхватила листок у него из рук, и ее глаза сузились.
- Контрольные закупки. Пункты передачи. Имена оперативников. - Ее голос стал опасным, как лезвие. - Это не просто склад, черт возьми.
Рыжий сидел на краю кровати, его пальцы судорожно сжимали край матраса, словно он боялся, что если разожмёт их - рассыплется на части. Костюм, сшитый на заказ, облегал его тело с неестественной чужой роскошью - ткань была слишком гладкой, слишком безупречной, будто не предназначенной для таких, как он. Воротник рубашки давил на шею, галстук душил, и каждый вдох отдавался в висках глухим, неровным стуком. Сегодня всё должно было закончиться. Он поднял глаза к зеркалу. Отражение смотрело на него холодным, чужим взглядом - бледное лицо, резче обычного выделялись веснушки, а в глазах стояло что-то пустое, словно он уже мысленно был где-то далеко. Внизу раздавались голоса.
Йен встал, поправил манжеты, почувствовав, как дрожь в пальцах передаётся всему телу. Он последний раз поправил галстук, ловя в зеркале отражение Джованни, который стоял в дверях.
- Ты сегодня красив, как грех
Йен обернулся, улыбнулся.
- А ты, выглядишь так, будто уже жалеешь о женитьбе.
- Единственное, о чём я жалею, это что ты не невеста.
Йен замер.
- Это шутка?
- Это прощание.
Он медленно спустился по лестнице, каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, глухим ударом.
В холле выстроились мужчины - солдаты, капо, Марко, все в безупречных кипельных пиджаках, но с лицами, на которых читалось лишь напряжение и усталость. Лина двигалась между ними, как строгий капрал перед боем. Её пальцы ловко поправляли галстуки, отряхивали несуществующую пыль с плеч, а губы выплёвывали ругательства на итальянском - резкие, отточенные, как лезвия.
- Che cazzo fai? Questo nodo sembra fatto da un bambino di tre anni! - Какого хрена ты делаешь? Этот узел выглядит так, как будто он сделан трехлетним ребенком! - её голос звенел, как удар хлыста.
Марко, обычно такой невозмутимый, морщился, как школьник, пойманный на шалости. Йен подошёл ближе.
С девушкой они встретились взглядами - всего на секунду, но в этом молчаливом обмене было больше слов, чем в любом разговоре. Лина кивнула ему, едва заметно, затем резко подтянула его галстук, поправив узел с такой силой, что он на мгновение задохнулся.
- Держись, - прошептала она, и её пальцы сжали его плечо - не дружески, нет, а скорее как предупреждение. Не дай слабину. Потом хлопок по плечу - и она уже отошла, продолжая свой бесконечный контроль.
Из комнаты вышел Риккардо, бурча что-то себе под нос про "questo stupido cravatto" - этот дурацкий галстук. Его пальцы нервно дёргали узел, будто он хотел сорвать его и выбросить подальше, но затем он увидел Лину. И замер. Она стояла в свете люстры, в кремовом платье, которое облегало её фигуру с убийственной точностью - каждый изгиб, каждый намёк на силу, скрытую под этой кажущейся хрупкостью. Волосы, собранные в строгую причёску, открывали шею, а на бедре, едва прикрытом тканью, лежал пистолет - чёрный, блестящий, как предупреждение. Риккардо забыл, о чём говорил. Его губы слегка приоткрылись, а в глазах промелькнуло что-то неуловимое - восхищение? Жалость? Или просто осознание того, что даже в этом мире крови и грязи есть вещи, от которых всё равно перехватывает дыхание.
Лина заметила его взгляд, но не улыбнулась.
- Tutti nelle macchine. Accendete i motori. - Все в машины. Заводите моторы. - её голос прозвучал чётко, как приказ на поле боя.
Дверь ванной распахнулась, выпустив клубы пара, в которых, словно призрак из тумана, возник Сальваторе.
Йен едва узнал его. Обычно химик выглядел так, будто только что вышел из подпольной лаборатории - взъерошенные волосы, запачканный кислотой халат, руки, вечно пахнущие реактивами. Но сейчас перед ними стоял другой человек. Костюм сидел на нём с убийственной точностью, белая рубашка оттеняла смуглую кожу, а галстук - тёмно-бордовый, с едва заметным узором - был завязан безупречным узлом. Лина замерла, её брови поползли вверх.
- Хоть кто-то в этом доме умеет завязывать галстук! - её голос прозвучал почти восхищённо. Сальваторе лишь хмыкнул, поправив очки. В его глазах читалось редкое для него удовлетворение - будто он только что поставил сложный эксперимент и получил нужный результат. Лина уже повернулась к Риккардо, губы её сложились в привычную гримасу раздражения, грудь вздымалась перед тем, как выдать очередную порцию гнева - наверняка про Дока, который вечно опаздывал, вечно терялся, вечно...
Но Риккардо опередил её.
- Док уже едет туда, - сказал он, и в его голосе звучала не редкая уверенность.
Лина замерла с открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Её пальцы непроизвольно сжались, будто ей не хватало привычного предмета для вымещения злости - будь то чей-то галстук или ухо.
- ...чертов ясновидящий, - наконец выдохнула она, и в уголках её губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Сальваторе фыркнул, доставая из кармана флакон с неизвестной жидкостью. Он встряхнул его, наблюдая, как внутри переливаются маслянистые капли.
- Кто-то же должен быть голосом разума в этом цирке, - пробормотал он, но в его тоне не было раздражения - лишь привычная, почти отеческая снисходительность.
Йен почувствовал, как напряжение в груди слегка ослабло. На мгновение этот странный квартет - яростная Лина, угрюмый Риккардо, невозмутимый Сальваторе и вечно отсутствующий Док - показался ему почти... семьёй. Но затем раздался рёв моторов за окном, и иллюзия рассыпалась. Лина резко выпрямилась, её пальцы машинально потянулись к пистолету на бедре.
- Поехали, - сказала она, и в её голосе не осталось ничего, кроме холодной решимости.
Йен сделал глубокий вдох и последовал за ними. Конец близок.
Когда они подьехали Йен понял, что утро выдалось неестественно ярким – ослепительное солнце заливало внутренний двор старинной виллы, отражаясь в позолоте церковных подсвечников и бокалах с просекко. Парень стоял в тени оливкового дерева, чувствуя, как капли пота медленно скатываются по спине под дорогим, но душным костюмом.
На земле были выложены свежие лепестки роз, смешивающиеся с местными полевыми цветами – желтыми дроками и синими васильками. По ним уже топтались первые гости, оставляя кроваво-красные следы. Длинные столы из темного ореха ломились от традиционных сладостей: канноли с рикоттой, кассата в глазури, пирамиды из фрутты марторана – марципановых фруктов, столь искусных, что трудно было поверить, что они несъедобны. На отдельном столике – грубый деревянный ящик с бутылками "Don Corleone" (вина с ироничным названием). Рядом – современный холодильник для шампанского, его стеклянная дверца запотела от контраста температур. Музыканты в выцветших от времени смокингах настраивали инструменты, старик с аккордеоном, чьи пальцы, покрытые старческими пятнами, все еще танцевали по клавишам с поразительной ловкостью и два юноши с мандолинами, перешептывающиеся о чем-то с девицами, раздающими цветы. Священники как свидетели – ни один католик не станет убивать под крестом.
Гости представляли собой странную смесь стариков в потертых, но дорогих костюмах – их золотые зубы сверкали при каждом проклятии в адрес "этих новых порядков", молодых "бизнесменов" в дизайнерских очках и часах Patek Philippe, но с теми же каменными лицами, что и у дедов. Женщины – одни в кричаще-ярких платьях, другие в скромных, но очевидно дорогих нарядах. Старые семьи.
Старшие заняли первые ряды, их корявые пальцы автоматически сложились в молитвенные жесты, в то время как глаза холодно оценивали присутствующих. Молодые капо притворялись, что изучают программу венчания, но их взгляды постоянно скользили к выходу, подсчитывая пути отступления. А телохранители в слишком дорогих костюмах (выдававших новых людей) нервно потирали шеи под тугими воротничками.
Диалоги скзадывались из деловых речей.
- Ты видел новых копов в порту? Они не берут... – старый капо Вито прикрыл рот молитвенником, показывая пальцами счет.
- Груз из Колумбии задерживается. Сказали – проблемы с... – Энцо сделал многозначительный жест, изображая взрыв.
- Наш судья получил твое... письмо? – дона Альберико поправил галстук, одновременно показывая пальцами сумму взятки. Йен, все еще стоявший у дерева, видел, как Джованни принимал эти доклады. Его лицо оставалось бесстрастным, только пальцы правой руки слегка постукивали по мраморной плитке – морзянка власти, понятная только своим.
- После мессы... – бросил Джованни.
Марко, стоявший рядом с Йеном, усмехнулся:
– Видишь этих голубей у алтаря? Даже они здесь не случайны. Самые надежные курьеры.
И действительно – под куполом кружили белые птицы, одна из которых вдруг спикировала к старику в третьем ряду, будто принимая донесение...
Лина появилась внезапно, как всегда. Ее платье облегало фигуру, подчеркивая пистолет на бедре – никто даже не делал вид, что не замечает оружия.
- Готовься, – только и сказала она, вновь поправляя галстук Йену.
Джо своем белоснежном костюме он выглядел неестественно – как статуя, высеченная из сицилийского мрамора. Только глаза оставались живыми – черными и бездонными, как трещины в земле перед извержением. Он бросил взгляд на Йена – на мгновение дольше, чем требовал протокол. Затем раздался крик распорядителя:
- La sposa! - Невеста!
И появилась Гаспара...
Она вышла в свете полуденного солнца, и на мгновение даже старые капо перестали шептаться о делах. Ее платье - не белое, а словно выдержанное в винных бочках, - струилось по ступеням, будто живое. Шлейф, расшитый золотыми нитями в виде виноградных лоз, шелестел по лепесткам, оставляя за собой след, будто змеиный. Лицо скрывала фата, но все знали - под ней не улыбка, а холодная маска, выточенная годами в тени семейных сделок.
- Bellissima... - прошептал кто-то из толпы, но тут же замолк, будто вспомнив, чья это дочь.
Элиас, отец невесты, стоял у алтаря, его толстые пальцы сжимали молитвенник так, что костяшки побелели. Он не смотрел на дочь - его глаза, словно щели в броне, были прикованы к Джованни. Сколько он ждал этого момента? Сколько крови ушло в землю, чтобы эти двое наконец скрепили союз? Йен почувствовал, как пальцы Лины впиваются ему в локоть.
- Не двигайся, - прошептала она. - Сейчас начнется.
Наступила та самая тишина, когда даже дыхание кажется грехом.
- In nomine Patris... - Во имя Отца... – голос священника прозвучал, как приговор.
Деловые разговоры мгновенно прекратились. Но Йен знал – они просто перешли в молчаливый режим. Глаза продолжали вести переговоры. Священник начал мессу, его голос, глухой от возраста, тонул в гуле цикад. Гости замерли, но не в благоговении - а в расчетливом молчании. Старики крестились, шепча проклятия под видом молитв, молодые капо скользили взглядами по толпе, отмечая, кто стоит где. Даже голуби, кружившие под куполом, казалось, застыли в воздухе, будто ожидая сигнала.
Джованни стоял у алтаря, неподвижный, как статуя. Его белоснежный костюм сливался с мрамором, и только черные глаза, холодные и бездонные, выдавали в нем живого человека. Гаспара подошла к нему, ее платье шелестело по ступеням, а шлейф, расшитый золотом, оставлял за собой след, будто дорогу, по которой уже нельзя вернуться. Йен видел, как ее пальцы, тонкие и бледные, слегка дрожали, когда она протянула руку Джованни. Не от страха, - понял он. От ярости.
Священник завязал их руки шарфом - старинный обычай, символ неразрывности уз.
- Per la Santa Madre Chiesa, vi dichiaro marito e moglie... - Для Святой Матери Церкви, я объявляю вас мужем и женой.
Голос священника дрогнул на последних словах, будто он сам не верил в то, что говорил. Йен почувствовал, как что-то внутри него сжалось, будто кулак из плоти и крови внезапно сомкнулся вокруг его сердца. Он видел, как губы Гаспары коснулись рта Джованни – легкое, почти невесомое прикосновение, но от него в воздухе словно запахло гарью. Это не был поцелуй любви. Это был поцелуй-печать, жест власти. Их губы едва коснулись друг друга, но в этом прикосновении было столько холодной решимости, что Йен почувствовал, как по его спине пробежал озноб. Рыжий помнил другие поцелуи. Те, что украдкой дарились в полутьме комнаты за плотными шторами, когда даже голоса нельзя было поднять выше шёпота. Джованни тогда смеялся – тихо, беззвучно, только горячее дыхание на шее Йена и пальцы, впивающиеся в его плечи. А теперь этот же рот, эти же губы – холодные, правильные, публичные – касались её.
Гаспара отстранилась первой. Её глаза, тёмные, как маслины перед сбором, скользнули по лицу Джованни, потом – мимо него, дальше, выше, будто она искала кого-то в толпе. И на мгновение Йену показалось, что её взгляд задержался именно на нём. Она знает.
Лина одёрнула его за рукав.
- Уверен?
- Да. - Коротко ответил солдат.
Тишину разорвал выстрел. Он прозвучал резко, сухо, как треск ломающейся кости, как щелчок слишком туго натянутой струны. Звук, который не спутать ни с чем – не с хлопком пробки, не с грохотом падающей мебели. Это был приговор, вынесенный одним движением пальца на спусковом крючке. На мгновение время остановилось. Даже цикады, заполнявшие воздух монотонным стрекотом, замолчали, будто прислушиваясь. Ветер, игравший в оливковых ветвях, замер, и листья повисли неподвижно, словно вырезанные из тонкой жести. Даже солнце, еще минуту назад безжалостно палящее, казалось, притаилось, застыв в зените. А потом – хаос.
Гости вскочили одновременно, как марионетки, дернутые за одни и те же нити. Стулья опрокинулись с глухим стуком, бокалы с просекко разбились о плитку, и сладкий, почти приторный запах разлитого алкоголя смешался с едкой пороховой гарью. Кто-то закричал – высоко, по-женски, – но голос тут же оборвался, будто перерезанный ножом. Кто-то рухнул на колени, закрывая голову руками, как будто тонкие кости пальцев могли остановить пулю. Но большинство – старые волки в дорогих костюмах – не растерялись. Их руки уже тянулись к кобурам, движения отточены годами перестрелок и зачисток. Они не метались, не орали – они готовились убивать. Но не знали – кого. Выстрелы гремели со всех сторон – с колокольни, из-за каменных стен, из толпы. Пули впивались в мрамор, срывали лепестки роз, оставляли дыры в скатертях. Один из голубей рухнул на землю, белые перья взметнулись в воздух, окрашиваясь алым. Йен инстинктивно рванулся туда, где стоял Джованни. Тело среагировало раньше сознания – мышцы напряглись, ноги сами понесли его вперед. Но его остановила пуля. Она вошла в бок, чуть ниже ребер, с глухим хлюпающим звуком, будто кто-то швырнул в него камень. Он даже не закричал. Просто пошатнулся, почувствовав, как что-то горячее разливается по животу. Рука, инстинктивно прижатая к ране, моментально стала мокрой. Рыжий опустил взгляд, увидел темно-красные струйки, сочащиеся между пальцев, и вдруг осознал – это серьезно.
Там, у алтаря, Джованни превратился в ураган. Гаспару тут же прижали у земле люди её отца, она сгрупировалась под их натиском. Белоснежный костюм Дона, еще минуту назад безупречный, теперь был испещрен алыми брызгами. Кто-то из охраны рухнул перед ним, пуля вошла ровно между глаз - аккуратная дырочка в лбу, из которой тонкой струйкой сочилась розовая жидкость, смесь крови и мозгового вещества. Но Джованни даже не взглянул на мертвеца. Его глаза теперь метались по двору с животной яростью. Зрачки расширились, вбирая в себя весь этот кошмар - перекошенные лица, падающие тела, сверкающие стволы. Он сканировал пространство с маниакальной точностью, отбрасывая все лишнее, как компьютер, настроенный на одну-единственную программу. Найти. Йена.
И когда он увидел его... Мир остановился. Его солдат стоял в десяти шагах, одинокий островок в этом море хаоса. Его рука судорожно прижималась к животу, а алая жидкость сочилась между пальцев, капала на плитку, оставляя жирные темные пятна.
В груди у Джованни что-то треснуло.
- Йен!
Его крик перекрыл грохот выстрелов, звон разбитого стекла, все крики вместе взятые. Это был не голос Дона, не командный тон - это был вопль раненого зверя. Он рванулся вперед, но старые капо сомкнулись вокруг него живой стеной. Морщинистые руки, покрытые коричневыми пятнами, но все еще железные в своей хватке, впились в него.
- Дон Гарау, нельзя!
Кто-то схватил за рукав. Ткань затрещала под пальцами.
- Отойдите!
Он дернулся с такой силой, что пуговицы его пиджака разлетелись, как шрапнель. Одна угодила прямо в лоб старику Вито, оставив красную отметину.
- Это ловушка! Они хотят вашей смерти!
Но Джованни уже не слышал. В его ушах стоял вой - кровь бешено стучала в висках, перекрывая все звуки. Он бился в этих руках, как безумный, его ногти впивались в чужие запястья, оставляя кровавые царапины.
- Йен!
Его голос сорвался на хрип. Это уже не было словом - это был стон, животный, первобытный, рвущийся из самой глубины глотки. Где-то вдали, сквозь пелену безумия, он видел, как Йен медленно оседает на колени, как его тело падает на бок, как его пальцы слабеют на окровавленном животе... И в этот момент Джованни понял страшную правду.
Он, дон, повелитель жизни и смерти, бессилен.
Бессилен пробиться через эти десять шагов.
Бессилен остановить эту кровь.
Бессилен спасти единственного человека, который...
Но мысль не успела закончиться.
Еще один выстрел.
Еще один крик.
Йен видел это сквозь пелену нарастающей тьмы. Видел, как Джованни, этот всегда безупречный, всегда контролирующий себя человек, бьется в руках своих же людей, как дикий зверь в капкане. Его плечи дергались в бессмысленных рывках, белоснежная рубашка порвалась на груди, обнажив вздымающуюся кожу, покрытую каплями чужой крови и пота.
Видел, как его лицо - это каменное изваяние власти, никогда не выдававшее ни единой эмоции - вдруг исказилось чем-то нечеловеческим. Мышцы напряглись, обнажив зубы, брови сошлись в одной безумной складке, а в глазах... В глазах стояла такая ярость, что даже бывалые капо на мгновение отпрянули.
Видел, как его губы шевелятся, как они формируют одно-единственное слово - его имя. "Йен". Беззвучно, отчаянно, с той интонацией, которую Джованни никогда не позволял себе ни при ком. Но звуки доходили до него словно сквозь толщу воды - глухие, искаженные, лишенные смысла. Холод мрамора просачивался сквозь ткань пиджака, прижимаясь к щеке ледяным поцелуем. Где-то рядом валялись раздавленные лепестки роз - их сладкий аромат смешивался с медным запахом крови, образуя странный, почти похоронный букет. Йен попытался поднять руку. Хотел дотянуться. Хотя бы пальцами. Хотя бы кончиками ногтей. Но его тело больше не слушалось. Оно стало тяжелым, чужим, как будто кто-то постепенно заливал его жидким свинцом. Веки дрожали, пытаясь удержать последние проблески света - последние образы этого мира, в котором оставался Джованни.
Гарау вырвался.
Последний рывок - и старики не удержали. Он сбил с ног двух охранников, локтем расчистил путь сквозь толпу, не чувствуя ударов, не слыша криков. Его мир сузился до одной точки - до Йена, лежащего в луже собственной крови. Он рухнул на колени рядом с ним, мрамор мгновенно пропитался алым. Руки дрожали, когда он рвал ткань рубашки, обнажая рану - рваную, уродливую, пульсирующую тёмно-красным.
- Non osare. Non osare, senti? - Не смей. Не смей, слышишь?
Голос сицилийца срывался на хрип. Он прижал ладони к ране, чувствуя, как горячая кровь просачивается сквозь пальцы.
- Дыши. Просто дыши, всё будет хорошо, я обещаю...
Йен не отвечал. Его глаза были полуприкрыты, зрачки расширены, губы слегка посинели. Только слабый хрип вырывался из горла - хлюпающий, мокрый звук, от которого у Джо свело живот.
- Ti supplico... - Я тебя умоляю...
Он наклонился ниже, прижимая лоб ко лбу Йена, как будто мог передать ему свою жизнь через это прикосновение. Пули свистели над головой. Кто-то кричал, чтобы он лёг, прятался, но Джованни уже не слышал ничего, кроме собственного бешеного сердцебиения. Он обхватил рыжего за плечи, прижал к себе, чувствуя, как то тело, которое всегда было таким тёплым, таким живым, теперь обмякло, стало слишком лёгким.
- Держись. Держись за меня.
И тогда он поднялся. Сквозь грохот выстрелов, сквозь крики, сквозь боль. Он нёс его на руках, прижимая к груди, не обращая внимания на кровь, заливающую его одежду, на пули, впивающиеся в стены рядом. Йен не шевелился. Но Джованни продолжал нести. Потому что если он остановится - всё кончено. Потому что он уже не мог потерять его. Не сейчас. Не так.
Итальянец бежал сквозь хаос, прижимая к груди окровавленное тело Йена. Каждый его шаг оставлял на мраморном полу алые отпечатки — будто кто-то разбрызгивал по коридорам виллы банки с темно-красной краской.
Он врезался плечом в дверной косяк, даже не замедлив шаг. В ушах стоял только один звук - слабое, прерывистое хрипение Йена. По стенам молчаливо наблюдали старые доны в золоченых рамах. Их нарисованные глаза следили за тем, как нынешний глава семьи, весь в крови и пыли, несет на руках простого солдата. Кто-то из них, наверное, перевернулся бы в гробу. Старая лесница, узкая, крутая, пахнущая плесенью и старым вином. Здесь Джованни споткнулся впервые - его дорогие туфли скользили по каменным ступеням. Он прижал Йена крепче, чувствуя, как тот слабо дернулся от боли при толчке. Он поднялся к еще одному коридору - темному, узкому. Где-то здесь должен был быть Док, который будто знал, что пригодится. Джованни пинал ногами двери, оставляя кровавые следы на белых панелях:
- Dove cazzo e'?! - Где он, блять?!
Охранник указал дрожащей рукой на неприметную дверь в конце.
Дон ворвался в кабинет Дока, едва не выбив дверь плечом. Его руки, окровавленные до локтей, судорожно сжимали безжизненное тело Йена.
- Спаси его. - голос Дона, всегда такого властного, теперь звучал как рычание затравленного зверя. - Сделай что-нибудь, черт возьми!
Док даже не вздрогнул, он лишь бросил взгляд на бледное лицо Йена, на синеву под глазами, на кровавую пену на губах - и резко закивал.
- На стол. Быстро.
Джованни не двигался. Его пальцы впились в плечи Йена так, что даже сквозь рубашку проступили синяки.
- Mi hai sentito?! - Ты слышал меня?! - закричал Док, впервые за десять лет повысив голос на Дона. - Se vuoi che sopravviva mettilo giù adesso! - Если хочешь, чтобы он выжил положи его сейчас же!
Только тогда он разжал руки и уложил Йена на жесткий медицинский стол, застеленный клеенкой. Тут же схватив Дока за воротник халата.
- Если он умрет...
- Будешь мне мешать - умрет точно, - отрезал Док, хлопая по тыльной стороне ладони Йена в поисках вены. Джованни отступил на шаг. Он чувствовал себя беспомощным, наблюдая как Док вонзает иглу, как накладывает жгут, как разрезает окровавленную рубашку, обнажая бледную кожу с темной дырой чуть выше ребер. - Он выживет.
Джованни сказал это не как просьбу, а как приказ самому мирозданию. Солдат лежал неподвижно, только грудь едва поднималась в такт слабому дыханию. Его рыжие волосы, всегда такие яркие, теперь казались тусклыми, слипшимися от пота и крови.
Док нахмурился, вытирая окровавленные руки о халат.
- Вон.
Джованни даже не пошевелился. Он стоял, вцепившись в край стола, будто боялся, что если отпустит - Йен исчезнет. Его пальцы оставляли красные отпечатки на белой клеенке.
- Я сказал, вон! - Док рявкнул так, что задрожали склянки на полках. - Или хочешь, чтобы он умер у тебя на глазах?
Глаза Джованни метнулись к бледному лицу Йена, к дрожащим векам, к синим губам. Что-то дрогнуло в его сжатых челюстях.
- Ты спасешь его. - Это не был вопрос.
- Если успею. Ты мне мешаешь.
Джованни замер на мгновение, затем резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекла задрожали. Он прислонился к стене, впервые за сегодня почувствовав, как дрожат колени. В ушах все еще стоял тот хлюпающий звук - пуля, входящая в плоть. Его пальцы непроизвольно сжались, будто снова пытались зажать рану.
- Дон! - Лина появилась из ниоткуда, как всегда. Ее глаза быстро скользнули по его окровавленной рубашке, искали раны.
- В тебя не попало?
Он мотал головой, не в силах выдавить ни слова.
- Йена нигде нет, - продолжала она, и Джованни почувствовал, как в висках застучало. - Марко с ребятами прочесывают территорию. Мы выясним, кто это начал.
Ее голос был ровным, но пальцы сжимали пистолет так, что костяшки побелели.
Джованни лишь кивнул, глядя в закрытую дверь кабинета.
Где-то там, за этим тонким деревянным щитом, решалась судьба.
- Найди мне их, - наконец выдавил он. Голос звучал чужим - хриплым, разбитым. - Живыми.
Лина поняла. Она всегда понимала.
- Они заплатят, - просто сказала она и растворилась в коридоре.
Джованни медленно сполз по стене, оставляя кровавый след на обоях. Его колени ударились о каменный пол - не в знак покорности, а в отчаянном жесте надежды. Он перекрестился. Впервые в жизни.
- Padre nostro... - Отче наш... - голос сорвался на первом же слове. Он сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями засохла чужая кровь.
- ...che sei nei cieli... - ...что на небесах...
Где-то за дверью зашипел аппарат ИВЛ. Джованни вздрогнул, будто его ударили током.
- Sia santificato il tuo nome... - Да будет освящено имя твое...
Он вспомнил, как Йен смеялся месяц назад, вытирая пролитое вино с мраморного стола. Как его рыжие волосы слипались на лбу от жары. Как он говорил: "Дон, да ты же никогда даже в церковь не ходишь".
- Venga il tuo regno... - Придет твое царство...
Слезы текли по щекам, смешиваясь с пороховой копотью. Он не вытирал их.
- Sia fatta la tua volontà... - Да будет воля Твоя... - Come in cielo, così in terra... - Как на небе, так и на земле...
За дверью раздался резкий звук - металлический лоток упал на пол.
- Dacci oggi il nostro pane quotidiano... - Дай нам сегодня наш хлеб насущный...
Где-то внизу гремели выстрелы. Его люди мстили. А он...
- E rimetti a noi i nostri debiti... - И верни нам наши долги...
Имя стучало в висках, смешиваясь с молитвой.
- Come noi li rimettiamo ai nostri debitori... - Как мы отдаем их нашим должникам...
Он вдруг осознал - никогда не просил прощения у Бога
- E non ci indurre in tentazione... - И не вводите нас в искушение...
Дверь скрипнула. Док стоял на пороге, снимая окровавленные перчатки. Джованни замер.
- ...Ma liberaci dal male. - ...Но избавь нас от зла. - прошептал он последние слова, не отрывая глаз от лица врача.
Амен.
Тишина.
Старый врач просто покачал головой. Один раз. Медленно. Окончательно. Мир разломился пополам.
Джованни застыл. В ушах - оглушительная тишина, будто кто-то вырвал все звуки из вселенной. Он не слышал, как Лина резко вдохнула за его спиной. Не почувствовал, как его собственные пальцы впились в дверной косяк, ломая ногти.
- Нет.
Это даже не было словом. Скорее - хрипом, вырвавшимся из самой глубины. Он рванулся вперед, но Док преградил путь - неожиданно сильной для старика хваткой.
- Не надо, Джо.
Док никогда не называл его так. Никогда.
- Пусти.
- Ты не хочешь этого видеть.
Джованни попытался оттолкнуть его, но старик не двигался. Его глаза - усталые, знающие слишком много смертей - смотрели не с жалостью, а с пониманием.
- Он не... - голос Джованни сломался.
- Знаю.
Док положил руку ему на плечо.
- Но ты должен запомнить его живым.
Лина вела его, как ведут слепых – крепко сжав локоть, направляя каждый шаг с неестественной для нее осторожностью. Ее пальцы впивались в его рукав, оставляя морщины на залитой кровью ткани. Джованни шел, подчиняясь этому давлению, но его ноги двигались странно – слишком резко сгибаясь в коленях, почти подкашиваясь на ровном месте. Задний двор встретил их мертвой тишиной. Даже ветер не шевелил листья старой оливы, чьи черные маслины падали на камень с мягкими хлопками, как капли густой крови. Каждый плод, ударяясь о плитку, оставлял жирный фиолетовый след – маленькое пятно смерти среди безупречного порядка виллы. Лина распахнула дверцу "Альфы Ромео" – машина стояла точно в тени, будто ждала этого момента годами. Черный лак кузова не отражал солнца, поглощая свет, как поглощает все хорошие впитывающие материалы.
– Садись.
Ее голос прозвучал слишком громко в этой тишине. Джованни опустился на кожаное сиденье, и оно жутко захрустело под ним – новый звук в этом новом, плоском мире. Его руки сами собой легли на колени ладонями вверх – бледные, дрожащие, с синими прожилками вен, проступающими сквозь засохшие коричневые разводы. Взгляд упал на ногти и под всеми – та самая красно-коричневая патина. Чья?
Мотор зарычал, и звук прошел сквозь Джованни, как землетрясение через хрупкое стекло. Он не вздрогнул – просто его тело слегка качнулось вперед, будто душа отстала от физической оболочки.
– Гаспара уже там, – бросила Лина, резко выруливая.
Ее слова упали в тишину салона, как камни в болото – без всплеска, без эха. Гаспара. Жена.
А что теперь?
Джованни медленно повернул голову к окну. Вилла уплывала назад – та самая, где всего час назад играли мандолины, где пахло розмарином и дорогим табаком, где золотистое просекко переливалось в хрустальных бокалах. Где...
Он вдруг осознал страшное – не может вспомнить цвет глаз Йена. Как?
Ведь он знал каждую веснушку на его плечах, каждый жест, как тот морщил нос, когда пил слишком крепкий эспрессо... А цвет – нет. Машина резко тормознула перед коваными воротами. Охранник бросился открывать, его лицо было серым от страха. Лина обернулась:
– Дон?
Но Джованни молчал.
Потому что мир вдруг стал двумерным – без глубины, без перспективы, как выцветшая фотография из чужого альбома. Краски поблекли, звуки приглушились, даже запахи исчезли – только медный привкус крови на языке напоминал, что это все еще реальность. А в ушах стояла та самая звенящая тишина – та, что бывает за мгновение до выстрела. Тишина, в которой уже слышишь свист пули, но еще не чувствуешь боли. Тишина между жизнью и смертью. Тишина, в которой больше нет его голоса.