CAPITOLO VENTITRE
Тяжелая дверь захлопнулась с таким грохотом, что на стене дрогнула старинная фреска с изображением Мадонны. Йен остался один в просторной спальне дона, где воздух все еще был пропитан запахом его одеколона - дорогого, с нотами бергамота и кожи. Он медленно опустился на край кровати, пальцы впились в шелковое покрывало. В ушах стоял звон от хлопнувшей двери, а на губах все еще горел след того яростного поцелуя - жестокого, отчаянного, полного невысказанных обид.
Два дня молчания.
Джованни исчез в лабиринтах своих дел, оставляя после себя лишь следы присутствия: окурки дорогих сигар в пепельнице, забытый на столе золотой зажигалкой, пятно вина на пергаменте контракта. Его приказы теперь передавали другие - Лина с поджатыми губами, Док с избегающим взглядом. Архив стал их временным убежищем. Скрипучие деревянные полки, тянущиеся до самого потолка, пахли пылью и старыми чернилами. Йен методично перебирал папки с документами, стараясь сосредоточиться на пожелтевших от времени страницах, а не на том, как дрожат его пальцы.
"Контракт от 12 мая 1992 года... поставка оливкового масла..." - он заставлял себя читать вслух, чтобы заглушить голос в голове, твердивший одно и то же. Йен упивался этой скукой, как пьяница дешевым вином - лишь бы не думать. Третий день принес ее возвращение. Гаспара вошла в дом, как королева, вступающая на завоеванные земли. Ее алое платье, сшитое по последней парижской моде, облегало каждый изгиб тела, а каблуки стучали по полу, словно отмеряя секунды до конца света. Йен замер у окна в гостиной, непроизвольно сжав кулаки, когда увидел, как преображается Джованни.
- Донна Саласар, какой приятный сюрприз - его голос, еще минуту назад резкий и холодный, стал томным, как сицилийский мед. Он взял ее руку в свои, и губы коснулись кожи с показной нежностью, но пальцы сжали запястье слишком сильно - Йен заметил, как дрогнули ресницы Гаспары. Йен стиснул зубы, но не подал виду.
- Ты сегодня особенно ослепительна, - Джованни поправил складки на ее стуле, его пальцы скользнули по бархатной обивке с неприкрытым собственническим жестом. Но глаза... О, его глаза оставались мертвыми.
Йен знал эти глаза. Видел их в ту ночь, когда они разбирались с трупом Бьянки. Это был взгляд человека, уже составившего список смертей - просто ждущего своего часа. Гаспара смеялась, ее смех - серебряные колокольчики над пропастью. Она искусно не замечала Йена, но когда их взгляды случайно встретились, в ее зрачках вспыхнуло торжество хищницы, поймавшей добычу.
- Отец прислал список гостей, - ее пальцы коснулись жемчужного ожерелья на шее, бессознательный жест защиты. - Надеюсь, ты не против моей тети из Мехико?
Йен видел, как напряглись мышцы на спине Джованни под идеально сидящим пиджаком.
- Разумеется - ответил дон, и его улыбка была шедевром актерского мастерства. Только Йен заметил, как дрогнул уголок рта, когда Гаспара положила руку ему на предплечье. Лина появилась рядом с Йеном как тень, сунув ему в руку стакан виски.
- Не смотри так, - прошептала она, но было уже поздно.
Гаспара повернула голову, и ее взгляд скользнул по Йену, как по мебели, но в глубине зрачков горело послание: "Он мой. Ты - уже призрак."
Йен опрокинул виски в горло. Огонь распространился по венам, но не смог растопить лед в груди. Он видел правду:
Джованни играл в опасную игру. А ставкой были все их жизни.
Прошла неделя, и дом Гарау превратился в безумный муравейник, где каждый занимался своим делом, притворяясь, что все это - лишь подготовка к празднику, а не подготовка к войне. Лина, с папкой образцов в руках и огнем в глазах, устроила настоящий террор по поводу цветовой гаммы.
- Шампанское золото - она ткнула пальцем в ткань, сверкая глазами. - Или пудровый?
Риккардо, обычно молчаливый и невозмутимый, скривился, будто ему предложили выпить бензина.
- Это вообще разные цвета?
- Конечно, разные! - Лина закатила глаза. - Один теплый, другой холодный
- Выглядит одинаково.
- Выбирай: слоновая кость или топлёное молоко? - Лина прищурилась, явно готовясь к бою. Риккардо вдохнул, потер виски и сдался:
- Будет топлёное. Как твоя совесть.
Лина торжествующе хлопнула папкой по столу, а Риккардо ушел, бормоча что-то про "безумие декораторов". Йен застал Сальаторе в лаборатории, где среди колб и пробирок стояли... букеты.
- Ты точно химик, а не флорист? - Йен ткнул пальцем в розы.
Сальваторе поправил очки, не отрываясь от микроскопа.
- Растения - моя слабость. Как и глупые вопросы.
- А это что? - Йен наклонился к странному цветку с темно-фиолетовыми лепестками.
- Аконит. Красивый. Ядовитый. - Сальваторе ухмыльнулся. - Как и всё лучшее в этом мире.
Йен фыркнул, поставил перед ним кофе.
- Ты готовишь букет для невесты или яд для жениха?
Сальваторе лишь поднял бровь.
- А какая разница?
Марко, между делом, договаривался с поставщиками оружия.
- После свадьбы перебросим стволы через границу - под видом декораций, - он бросил нож для торта в воздух, поймал его за рукоять и тут же воткнул в деревянный стол.
- А если таможня проверит? - голос в трубке звучал скептически.
- Кто будет проверять свадебные гирлянды? - Марко ухмыльнулся
Док, проходя мимо, поднял второй нож, покрутил в пальцах.
- Ты уверен, что это для торта?
Марко лишь щелкнул языком.
- Всё зависит от того, кто первый полезет за кусочком.
Йен выполнял поручения Лины механически, словно автомат - передвигал стулья, расставлял вазы с цветами, развешивал гирлянды. Его руки работали, а мысли витали где-то далеко, в том месте, куда он боялся заглядывать. Джованни появлялся поздно, когда дом уже погружался в сон. Его шаги, тяжелые и усталые, гулко раздавались в пустом холле. Он останавливался на мгновение, окидывая взглядом гостиную — взглядом командира, оценивающего поле боя — и медленно поднимался по лестнице, словно каждая ступенька давалась ему с трудом.
Той ночью дверь в его комнату была приоткрыта.
Мягкий свет настольной лампы лился через щель, манил, как огонек в темноте. Йен замер, затем, затаив дыхание, заглянул внутрь. Дон сидел за письменным столом, боком к двери. Его обычно безупречный вид был разрушен усталостью. Растрепанные волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, теперь падали на лоб темными прядями. Рубашка расстегнута на несколько пуговиц, обнажая резкие ключицы и начало шрама, уходящего под ткань. Пальцы, обычно такие уверенные, теперь медленно вращали ручку, будто взвешивая каждое слово перед тем, как перенести его на бумагу.
На столе перед ним лежали развернутые карты, лист с расчетами и фотография - Йен не успел разглядеть, чья. Он хотел уйти. Не мешать. Но ноги будто приросли к полу.
- Ты правда... женишься?
Голос сорвался тише шепота, но в тишине комнаты слова прозвучали, как выстрел. Джованни вздрогнул, затем медленно поднял голову.
Его глаза - обычно такие острые, пронзительные - теперь казались потухшими, словно весь огонь в них давно прогорел. Он не ответил сразу, лишь отложил ручку, потер переносицу, будто пытаясь стереть невидимую печать усталости.
- Ты спрашиваешь, как преданный солдат... или как ревнивый любовник?
Голос его был хриплым, лишенным привычной твердости.
Йен сжал кулаки, чувствуя, как гнев и боль смешиваются у него в груди.
- Я спрашиваю, как человек, который...
Он замолчал, не в силах договорить.
"Который любит тебя."
"Который боится тебя потерять."
Джованни встал, его тень огромной и изможденной упала на стену.
- Я сделаю то, что должен.
Он подошел ближе, и Йен увидел то, что тщательно скрывалось за маской дона: Легкую дрожь в пальцах, когда он провел ими по вискам и запах виски и пороха, въевшийся в кожу.
- Но это не свадьба, Йен.
Его голос упал до шепота, горячего, исповедального
- Это сделка
Йен поцеловал его. Нежно. Осторожно. Губы едва коснулись его рта - вопрошающе, робко, будто спрашивая разрешения на то, что уже было отнято.
Сицилиец замер. Его дыхание остановилось, тело напряглось, как тетива лука перед выстрелом. А потом - сдалось. Теплые ладони охватили лицо солдата, пальцы впились в рыжие кудри, спутались в них, будто боясь, что их вырвут. И тогда - объятие. Отчаянное. Джованни притянул его к себе так сильно, что кости заскрипели, а дыхание перехватило. Его руки сжали спину, впились в ткань рубашки, продавили кожу под ней. Губы прижались к виску - горячие, дрожащие, немые. В этом объятии не было страсти, не было желания, только потребность держаться. Как тонущий - за последнюю доску. Как грешник - за край алтаря. Как человек - за того, кто еще верит, что он человек. За окном ветер бился в стекла, а тени за спиной Йена тянулись к ним длинными пальцами. Но сейчас - это не имело значения. Потому что Джованни держал его. Они стояли, слившись воедино, как две тени на закате - неразделимые, трепещущие. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и глухим стуком сердец, бьющихся в унисон, словно пытающихся пробить броню молчания. Йен уткнулся лицом в измятую ткань на плече Джо, вдыхая его запах – крепкий, густой, как старое вино. Где-то под этим - тепло кожи, тот самый запах, принадлежавший только ему, неуловимый и знакомый до боли. Комната вокруг них будто застыла. На столе догорала свеча, воск стекал на письма неровными слезами. Йен чувствовал под щекой шероховатость щетины на челюсти Джованни, напряженные мышцы шеи, пульс на виске – слишком частый для обычного дыхания.
Он боялся пошевелиться – боялся, что все это рассыплется, как мираж. Что Джо снова станет Доном, а эта комната - просто ошибкой, которую нужно забыть.
Сицилиец крепче сжал пальцы у рыжего на затылке, его дыхание обожгло кожу – горячее, неровное. Они не говорили. Слова были лишними. Тишина между ними была густой, как смола, обволакивающей и удушающей. В воздухе витал запах воска от догорающей свечи, смешанный с терпким ароматом старинного дерева и кожи. Но вдруг Дон нарушил молчание.
- Останься со мной.
Его голос был хриплым, почти чужим, будто прорвавшимся сквозь годы сдержанности. Он слегка отодвинулся, но не отпустил Йена - его руки остались на его плечах, пальцы впились в ткань рубашки, словно боясь, что тот исчезнет при малейшем ослаблении хватки.
Их взгляды встретились. В его глазах читалось отчаяние и мольба, скрытая под тонким слоем привычной властности. Это был взгляд человека, который уже проиграл, но все еще пытается удержать последнее, что у него осталось. Йен тяжело вдохнул.
- Мне нужно готовиться к завтрашнему дню.
Ложь. Они оба знали, что завтра - лишь спектакль. Фиеста в честь свадьбы, которую никто из них не хотел. Лина настояла, Джованни согласился - все по сценарию, в котором Йену не было места. Гарау не стал спорить.
Вместо этого он медленно протянул руку, коснулся щеки Йена - ладони шершавые от старых шрамов, но прикосновение нежное, почти робкое. Извинения. За что? За завтра? За Гаспару? За этот мир, в котором они оба оказались заложниками?
Джованни не стал удерживать. Его пальцы разжались, но не отпустили сразу - скользнули по внутренней стороне запястья Йена, где под тонкой кожей пульсировала жилка. Джо поднес его руку к своим губам. Два поцелуя.
Первый - чуть ниже складки ладони, где кожа особенно нежная, почти прозрачная. Губы, обветренные от сигарного дыма и мексиканского ночного ветра, коснулись на мгновение, оставив невидимый след. Второй - ближе к венам, глубже, дольше. Без слов, но Йен понял.
Так в детстве клялись на крови. Так в их мире говорили то, что нельзя произносить вслух. За окном сорвался ветер, застучал ставнями. Где-то в доме скрипнула половица. Йен прижал руку к груди, будто пытаясь втереть в кожу эти два горячих прикосновения. Он сделал шаг назад, почувствовав, как пальцы Джованни медленно разжимаются, отпуская его. Последнее прикосновение. Последняя нить. Йен развернулся. Шаг. Еще шаг. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком, оставив итальянца одного - среди теней, воска и немого эха признания, повисшего в воздухе, как проклятие.
На утро кухня встретила Йена густым, обволакивающим теплом и ароматами, которые висели в воздухе, словно праздничные флаги. Сладковатый дым копчёной панчетты смешивался с пряным дыханием только что испечённого фокачча. На плите в медном тазике булькал томатный соус – кисло-сладкий, с листьями базилика, плавающими, как зелёные лодочки. В духовке золотились фаршированные артишоки, их листья чуть подрумянены, а сердцевины таяли под слоем пармезана и крошек хлеба.
Лина, с закатанными рукавами и пятном муки на щеке, яростно взбивала тесто для ньокки.
- Черт тебя побери, Марко! - её голос звенел, как нож о стекло. - Se tocchi ancora quel tiramisù, ti stacco le mani e te le infilo nel culo! - Если ты еще раз дотронешься до этого тирамису, я оторву твои руки и засуну их тебе в задницу!
Марко, невинно облизывая ложку, только подмигнул Риккардо.
- Надо было пробовать. Для качества.
Сальваторе, сидя в углу, чистил ножом персики. Ловкие движения – полоснул по шкурке, провернул, и жёлтая мякоть падала в миску, как солнечные капли.
- Салфетки складываем "лебедями", - командовала Лина, тыча пальцем в груду белоснежного льна. - А не твоими "мешками с картошкой", Док!
Донесся звон разбитой посуды и очередная порция ругательств:
- Porca miseria, Marco! - взревела Лина. - Se rompi un altro piatto, ti rompo io la testa! - Черт возьми, Марко! Если разобьешь еще одну тарелку, я сама тебе голову разобью!
Йен невольно улыбнулся. Его пальцы скользили по холодному металлу, расставляя все по правилам, которые Лина вбила ему в голову:
- Слева – вилки, справа – ножи. Бокалы – от самого большого к самому маленькому. Никаких ошибок, Йен. Никаких.
Уже к вечеру солдат стоял перед зеркалом в своей комнате, поправляя галстук. Тот самый костюм – темно-синий, почти черный при определенном свете, с едва заметной полоской, сшитый на заказ в том ателье, куда Джованни возил его. Ткань мягко облегала плечи, идеально сидела по фигуре – ни складки, ни морщинки. Зачем он надел этот костюм? Чтобы показать, что он не сломлен? Чтобы насмехнуться над этим фарсом? Или Чтобы Джованни увидел его и вспомнил?
Столовая превратилась в мужское царство - дымное, шумное, пропитанное запахами крови и власти. Длинные дубовые столы, обычно предназначенные для деловых ужинов, теперь буквально прогибались под тяжестью роскошного пира. Ряды золотистой текилы в хрустальных графинах, где солнечные блики играли на острых гранях. Целые туши молодых бычков, зажаренные на вертелах - кожа хрустящая, с каплями жира, стекающими в поддоны. Горы красного мяса на серебряных блюдах, еще шипящего от жара, с розовой сердцевиной. Десятки сигар в лаковых коробках, их терпкий аромат смешивался с дымом от очага. Мужчины заняли свои места по ранжиру - ближе к Джованни сидели капореджиме с седыми висками и шрамами на костяшках пальцев, дальше - молодые волки из союзных семей, их глаза блестели от амбиций и дорогого алкоголя. Атмосфера висела густая, как дым. Смех - слишком громкий, чтобы быть настоящим. Тосты - слишком пафосные, чтобы быть искренними. Взгляды - слишком цепкие, чтобы быть дружескими. Каждый здесь понимал - это не просто вечеринка. Это ритуал.
Джованни сидел во главе стола, его черный костюм поглощал свет, как провал в пространстве. Он поднял бокал - движение плавное, королевское - и все замолчали.
- За старых друзей, - его голос резанул тишину.
- И новых врагов, - кто-то добавил из дальнего конца.
Взрыв смеха. Йен стоял у двери, его синий костюм выделялся, как пятно крови на снегу. Он видел как Риккардо прикрывает рюмку ладонью - не пьет, значит ждет подвоха. Как Джованни позволяет Гаспаре налить себе вина - его пальцы сжимают бокал так, что вот-вот треснет хрусталь. Йен вспомнил как Джованни учил его правильно резать мясо в доме у тети Чаё - вдоль волокон, как его пальцы поправляли его хватку на рукояти ножа, как тепло от того прикосновения прожигало ткань рубашки.
Дымный воздух будто сгустился, когда взгляд Джованни зацепился за Йена. Сквозь полумрак и клубы сигарного дыма, сквозь шум пьяного гогота и звон бокалов - только он. Тот самый синий костюм, сшитый специально для него, подчеркивающий линию плеч, цвет глаз. Дон едва заметно кивнул - жест хозяина, приглашающего за свой стол. Но Йен отрицательно мотнул головой. Его пальцы сжали край стула так, что костяшки побелели. Гаспара заметила.
Ее алые ногти впились в рукав Джованни, когда она демонстративно взяла его под руку.
- Questo cagnolino sarà anche al matrimonio? - ее шепот, сладкий, как отравленное вино, прозвучал достаточно громко, чтобы ближайшие гости замерли. - Il mio papà non lo ha incluso nella lista... - Этот щенок тоже будет на свадьбе? Мой папочка не вносил его в список...
Хруст раздавленного стекла разрезал шум вечеринки. Кроваво-красное вино разлилось по пальцам Джованни, смешиваясь с тонкими струйками крови из порезов. Но он не моргнул, только медленно поднял окровавленную ладонь, будто рассматривая странный узор.
- Mi scusi, signori - Мои извинения, господа - его голос звучал слишком спокойно. - Un piccolo incidente - Небольшая авария
Лина, проходя мимо Йена с подносом грязных бокалов, задержалась на секунду.
- Он как граната без чеки, - пробормотала она, притворяясь, что поправляет салфетку. - Будь осторожен
Йен не ответил. Он уже разворачивался, пробираясь к выходу, когда Док незаметно подсунул Джованни свежий бокал. Комната встретила его гнетущей тишиной, резко контрастирующей с шумом праздника внизу. Дверь закрылась с глухим щелчком, словно отрезая последнюю нить, связывающую его с тем миром. Йен остановился посреди комнаты, внезапно осознав, как громко стучит его сердце. Звук пульса в висках сливался с далекими аккордами музыки, проникающими сквозь толстые стены. Он сделал глубокий вдох, пытаясь уловить знакомые ноты одеколона Джованни, но в носу стоял лишь запах пыли и собственного пота. Его пальцы сами потянулись к галстуку, шелк скользнул между ними, как живой. Ткань сопротивлялась мгновение, затем поддалась с тихим хриплым звуком. Галстук упал на пол бесформенной змеей, его синий оттенок казался грязным в тусклом свете лампы. Пиджак соскользнул с плеч, оставив после себя мурашки на коже. Йен стоял в одной рубашке, внезапно ощутив, как ткань прилипла к спине. Он повернулся к зеркалу - его отражение показалось чужим: растрепанные рыжие кудри, неестественно бледное лицо, глаза, слишком яркие на фоне темных кругов под ними.
Он подошел к окну, оперся лбом о холодное стекло. Внизу, во дворе, курили несколько гостей - оранжевые точки сигарет танцевали в темноте. Где-то там был Джованни. С ней. Йен закрыл глаза, но это только усилило изображение: ее пальцы на его рукаве, его напряженная челюсть, стекло, ломающееся в его руке. Комната вдруг стала слишком маленькой, воздух - слишком густым. Он рванул воротник рубашки, пуговица отлетела, покатилась по полу, затерялась где-то под кроватью. Йен выпустил воздух, которого не осознавал, что задерживал.
Дым сигар висел в воздухе густыми клубами, смешиваясь с запахом подгорелого мяса и дорогого парфюма. Хрустальные бокалы, испачканные отпечатками губ, стояли в беспорядке на дубовой столешнице, отражая перекошенные лица гостей. В углу догорал камин, бросая кровавые блики на стены, увешанные портретами давно усопших донов. Один из капо Элиаса – Карло "Бочча" Рицци – толстый, с лицом, изрытым оспинами, как старая пушечная картечь, громко хлопнул ладонью по столу. Его отсутствующий зуб блеснул в свете люстры, когда он оскалился:
- Dicono che il tuo rosso dorme con un pugnale sotto il cuscino. - Говорят, твой рыжий спит с кинжалом под подушкой - Fai attenzione alla schiena, Don. - Береги спину, Дон
Смешки замерли в горле у ближайших гостей. Энцо Лупо, сидевший справа от Джованни, резко отодвинулся, его пальцы непроизвольно потянулись к внутреннему карману пиджака. Джованни замер. Гаспара прыснула от смеха в кулак. Тишина нарастала, как давление перед ураганом. Даже Риккардо застыл с куском мяса на вилке, соус медленно капал на скатерть. Потом Джо медленно поднялся. Его стул с глухим стуком упал на персидский ковер, оставив ворс в красном вине.
- Ripeti. - Повтори – его голос был тише шепота, но каждый услышал. Карло фыркнул, размашисто махнул рукой.
- Dai, era solo uno scherzo... - Да ладно, это же шутка...
Удар пришел быстрее мысли. Кулак Джованни вонзился в его лицо с мокрым хрустом – звук, как падение спелого арбуза с высоты. Кость поддалась сразу, нос расплющился, губы разорвались о зубы.
- Cazzo santo! - Святое дерьмо! – кто-то ахнул в толпе.
Карло рухнул на пол, выбитые зубы звякнули по мрамору как монеты в фонтане желаний.
Кровь брызнула на белоснежную скатерть – теперь в кровавых подтеках
- Puttana madonna! - Богоматерь шлюха! -прошептал Марко, отпрянув.
Джованни стоял над телом, его окровавленные костяшки медленно разжимались.
- Qualcun altro vuole scherzare? - Кто еще хочет пошутить?
Тишина. Даже Элиас замер с бокалом у губ, его глаза сузились до щелочек. Потом Джо взмахнул рукой – жест, отточенный годами власти, жест хозяина, бога, палача:
- Fuori. Tutti. - Вон. Все.
Гости зашевелились, как испуганные тараканы, молодой Тони споткнулся о свой же стул, а Элиас последним вышел, хлопнув дверью так, что задрожали люстры. Лина бросила на пол тряпку.
- Che schifo. - Какая мерзость
Коридор поглотил Джованни, как темная утроба. Стены, обитые дубовыми панелями, теперь украшались алыми отпечатками его окровавленных пальцев – каждый мазок кричал о его состоянии громче любых слов. Он шагал, пошатываясь, будто пьяный, но не от алкоголя – от ярости, что все еще кипела в его жилах, от страха, что подкрадывался, как вор, к самому горлу. Его комната была соседней. Но ноги несли его к Йену. Дверь не выдержала его веса – Джованни рухнул на нее плечом, и древесина с треском поддалась. Комната оказалась погруженной в полумрак – лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, выхватывал пустую бутылку виски на полу, ее горлышко обнимало последнюю каплю и синий пиджак, брошенный в углу – теперь смятый, забытый. Йен сидел у окна – его силуэт неподвижен, лишь кольцо в его пальцах ловило лунный свет, сверкая холодным блеском. Джованни узнал это кольцо. Свое. То самое, что он подарил ему в день, когда впервые нарушил все правила.
- ...ты не спишь, - его голос пропал в тишине, словно ему не хватило воздуха вытолкнуть слова.
Йен не обернулся.
- А ты истекаешь кровью, - ответил он ровно, но в его тоне не было ни злости, ни страха – лишь пустота, как в покинутом доме. Гарау шагнул вперед, споткнулся о порог, ухватился за спинку кровати.
- Non importa, - Неважно - lei non è mia - она не моя - прошептал он.
- Invece sì, - Наоборот, важно - Йен сжал кольцо в кулаке.
Свет струился сквозь шторы, рассекая комнату на полосы серебра и тьмы. Каждая пылинка в воздухе казалась подвешенной в этом призрачном освещении, создавая ощущение нереальности происходящего. Пальцы сжимали кольцо с такой силой, что на ладони оставались глубокие вмятины от узора, для Йена оно значило больше, чем любая корона. Внезапный грохот распахнувшейся двери заставил его вздрогнуть. Йен обернулся медленно, словно боялся, что видение исчезнет. Но оно не исчезало.
Джованни стоял в дверном проеме, его могучая фигура, всегда такая прямая и уверенная, теперь казалась сломленной. Рубашка, когда-то безупречно белая, была испачкана вином и чем-то темным, что могло быть только кровью. Капли падали с его пальцев на паркет, образуя маленькие алые лужицы, которые впитывались в дерево, оставляя после себя лишь темные пятна.
- Почему ты не там?
Йен поднялся, ощущая, как ноги дрожат под ним. Он сделал шаг вперед, потом еще один.
- Ты должен быть с ними. Иначе все разрушится. Ты же знаешь.
Его голос звучал чужим - плоским, безжизненным. Сицилиец не ответил. Его глаза, всегда такие живые и пронзительные, теперь казались пустыми. В них не было ни гнева, ни привычной уверенности - только какая-то глубокая, всепоглощающая пустота. Он сделал шаг вперед, и в свете луны Йен увидел, как дрожат его губы. Сначала это было почти незаметно - легкое подергивание в уголках рта. Потом сильнее. Йен замер. Джованни пытался сохранить контроль, подбородок приподнялся, плечи расправились - последняя попытка сохранить достоинство. Брови сдвинулись в привычной властной складке, губы сжались в тонкую линию, но маска не продержалась и секунды - он рассмеялся. Резко, истерично, так, что звук разорвал тишину, как стекло.
- Разрушить?
Его смех превратился в хрип, стал невыносимо громким в этой маленькой комнате.
- Все уже разрушено. Я все потерял.
Йен почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он никогда не видел Джованни таким. Никогда. Смех оборвался так же внезапно, как начался. И тогда Дон зарыдал. Не тихо, не сдержанно, а так, будто его рвало изнутри. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с кровью на подбородке. Плечи содрогались, а голос, всегда такой уверенный, теперь ломался на каждом звуке.
- Прости...
Он выдохнул это слово, и оно прозвучало как стон.
- Я не могу...
И его колени ударились об пол. Тяжелый, глухой звук эхом разнесся по комнате. Йен бросился вперед, но остановился в шаге - зеркале напротив он увидел отражение - Джованни, стоящий на коленях, его лицо, искаженное болью, руки, окровавленные и дрожащие, а за тем и свое собственное лицо. Бледное, с глазами, полными ужаса и чего-то еще. Он не мог дышать, комната кружилась, Джованни, его Джованни, Дон, камень, непробиваемый, сидел на полу, сжавшись, как раненый зверь, и шептал одно слово, снова и снова:
- Прости... прости... прости...
И Йен понял - он сломался. Ради него. Рыжий опустился на колени перед ним, осторожно, как перед чем-то хрупким. Его пальцы дрожали, когда он дотронулся до сицилийца, стирая следы крови и слез.
- Я здесь, - прошептал парень.
Осторожно, как перед раненым зверем, взял его за запястья. Кожа под пальцами была горячей, липкой от крови, пульс под ней - неровным, торопливым, как будто сердце билось где-то в горле, а не в груди.
- Встань, - прошептал бывший солдат, и его голос звучал тише шелеста штор. Джованни не сопротивлялся. Его тело, обычно такое сильное и послушное только ему, теперь казалось чужим - тяжелым, неподатливым. Он позволил поднять себя, но когда ноги дрогнули, Йен притянул его к себе, почувствовав, как горячий лоб уткнулся ему в плечо. Ванная комната была не большой, освещённой лишь тусклым светом ночника. Вода в раковине зашипела, когда Йен открыл кран, и пар сразу же затянул зеркало, скрыв их отражения. Он взял руки Джо в свои и подставил под струю - кровь смывалась неохотно, оставляя розовые разводы на фарфоре. Рыжий тер пальцем по сбитым костяшкам, смывая засохшие капли, ощущая подушечками шершавую кожу и мелкие шрамы - следы старых побед. Ванная комната стала исповедальней без слов.
"Подними голову," - мог бы сказать Йен.
Но Джованни не смог бы этого вынести. Рубашка снималась с мучением - не потому что прилипла, а потому что каждое движение обнажало унижение. Когда ткань наконец соскользнула, Гарау вздрогнул от прикосновения прохладного воздуха к голой коже, как будто и это было обвинением - он стоял, как побитая собака.
- Ложись, - сказал Йен, и его послушались, опустившись на кровать.
Парень накрыл его одеялом, поправил подушку, и только тогда, в полумраке, когда тени скрывали выражение его лица, он позволил себе провести пальцами по щеке Джованни, смахнув последнюю слезу.
Кровать приняла его тело, но не приняла стыда. Сицилиец лёг, его плечи напряглись под одеялом, словно он пытался исчезнуть, раствориться в темноте. Он смотрел на Йена - не как Дон, не как капитан, не как тот, кому нельзя показывать слабость. А просто как человек, который знает, что его поняли, И Йен действительно понимал. Он видел игру. Видел, как Джованни строил стену, кирпичик за кирпичиком, как оттачивал каждое слово, каждый жест, как заставлял себя быть непробиваемым. И сейчас, в этой маленькой комнате, стена рухнула, но его не осудили. Потому что он был единственным, кому Джованни мог позволить увидеть себя настоящим. Единственным, перед кем мог упасть на колени. Единственным, кто не требовал от него быть сильным. Этот простой жест - забота, которую он не мог принять, которую думал, что не заслуживал - обжёг его сильнее, чем любые раны. Он сжался больше, его дыхание стало тише, медленнее - притворяясь сном, убегая в него, как в последнее укрытие. Показать слабость для такого человека было хуже смерти. Что каждый его вздох сейчас - это признание поражения и именно поэтому Йен никогда не произнесёт вслух "Я видел. Я знаю." Потому что иногда молчание - единственная милость, которую можно дать тому, кто любит тебя слишком сильно, чтобы признаться в этом даже самому себе. Сегодня он просто человек.