Вечно молодые

Очнулась где-то в обед, проспав, по моим расчетам, около двадцати часов. В моем состоянии наблюдались положительные изменения. Голова не раскалывалась, картинка не двоилась.

Но с больного плеча была снята бретелька майки и рука, перебинтованная в согнутом положении, была вложена в повязку, которая должна будет поддерживать ее, когда я приму вертикальное состояние.

Алекса со мной не было.

Я решила, что этим вечером точно не смогу уснуть, думая о том, будет ли он меня переодевать, пока я в отключке. Тот факт, что на этот раз он явно оценил все мои прелести, которые были в свободном доступе, пробежался сорокоградусным морозом по позвоночнику.

Я попыталась встать, но это было лишним, потому что вся правая часть тела резко стала одной большой точкой боли.

— Ох...- первая попытка потерпела неудачу, и я завалилась обратно.

Решила не сдаваться, и все равно поднялась в направлении окна. Двери в мою комнату больше не было, на ее месте была голубая стена, на которую я уставилась, не в состоянии осознать происходящее до конца.

Есть личное пространство — нет личного пространства.

Из приоткрытого окна веяло осенью. День был пасмурным, в отличии от всех предыдущих, в воздухе буквально летали капли конденсата. Еще пару процентов влажности и мне понадобиться отращивать жабры, чтобы нормально себя чувствовать тут. Просто рай для повелителей воды. Хотя, мне грех жаловаться, воздух меня окружает всегда и везде.

Прикрыла окно здоровой рукой и подошла к зеркалу. Выглядела я не особо хорошо, хотя кроме вечеринки в честь дня рождения Марисы, Алекс меня в нормальном состоянии почти не находил. Лицо было в пыли, волосы торчали непонятным гнездом, грязные подтеки на руках, немного запекшейся крови в уголке губ, не говоря о фиолетово-желтом великолепии, которое покрывало всю правую сторону моего тела, от скулы до колена. Вообще не понимаю, как он решил со мной в одной постели находиться.

— Мне срочно нужно помыться. — Пробурчала сама себе под нос, решив протестировать ванну. Но приоткрыв дверь, оказалась в своем первом дне вместе с ним в замке.

В комнате стоял густой влажный пар. И приглушенный свет. Я старалась ступать аккуратно, буквально, как слепая, прощупывая под собой пол для каждого движение, боясь шагнуть куда-то не туда в незнакомом месте. И не исключая, что пока я спала, на нас кто-то напал, и их трупы окружают его тут.

Шагов через пятнадцать я нащупала ванну и ступила вплотную к ней, разогнав пар дыханием. Алекс лежал в воде, без футболки, но в спортивных шортах по колено, по ходу думал так же как я: если придется меня догонять, то лучше это делать в одежде, даже мокрой, чем без нее совсем. Хотя мокрая одежда для него — не проблема.

Голова лежала на самом бортике, вода покрывала грудь и была по температуре явно ближе к горячей, чем к теплой, поскольку над ней поднимался пар.

Глаза закрыты.

Солнце с трудом просачивалось через зашторенное окно, размером практически во всю стену. Его лучи образовывали что-то типа нимба над его головой.

Какая ирония.

Он дышал слишком ровно и спокойно: либо спал, либо медитировал, хотя за последним я не могла его представить.

Присев на бортик, закинув ногу на ногу, я не спускала с него глаз в ожидании того, когда стоит дать деру.

Он не шелохнулся, только сделал еще один более глубокий вдох.

Наклонила голову к плечу, продолжала разглядывая его. Когда он расслаблялся, с его лица стиралось любое напоминание о тревогах и вместе с ними пару лет.

Мальчишка... он говорил, что ему 24... я не знаю, сколько мне, но надеюсь, что мы где-то в одном возрасте. А ведет себя как старик со мной... или отец, который возможно был у меня в прошлой жизни. И я подсознательно не хотела быть старше него.

Как не прискорбно было это осознавать, но он дьявольски красив. Таких парней создают для того, чтобы поиздеваться над всей девичьей расой.

В данном конкретном случае — надо мной. Какая бы из нас, проводив с ним столько времени наедине, не оставляла за собой лужицу из слюны? Если бы все было проще, и я не была бы сиреной то... просто все было бы проще. Он бы разбил мне сердце, и на этом мы бы разошлись, проклиная тот день, когда пересекли наши пути. Но судьба еще та сука. Поэтому он — темный, а я— сирена.

С прибинтованной конечностью к телу двигаться было не очень удобно. Здоровой рукой я оперлась впереди себя, опускаясь поближе к воде. Раньше не замечала, что у него на внутренней стороне плеча была вытатуирована надпись, которую я из-за тумана не могла прочесть. Я наклонилась еще немного ближе, сосредотачиваясь на буквах едва знакомых моему сознанию . Мой же язык автоматически скользнул к клыку. Моя улыбка не была идеальной — как доказательство того, что я смертна. Безупречные зубы, наверно были единственным, что не шло в комплекте к медицинской страховке сирен. Поэтому я быстро сроднилась с привычкой ощупывать кончиком языка свои слишком выделяющиеся клыки. Это было вроде как ритуалом неповиновения своей природе.

Татуировка была выведена идеальными каллиграфическими буквами, и она только начала обретать смысл для меня, как его глаза резко распахнулись и впились в меня своими изумрудными радужками.

Он резко схватил за руку, которой я опиралась на ванну, лишив опоры, я с визгом свалилась в нее, продолжая кричать, даже когда погрузилась в воду с головой. Стихия сомкнулась, поглощая меня на подобие того, как его мир проникал в мой. Она просачивалась в мою одежду, кожу, волосы... легкие. Я кашляла неосознанно, вбирая все новые и новые порции в себя.

Ровно точно так же, как происходило с ним... чем больше я пыталась от него избавиться, тем глубже он проникал в меня, отключая необходимые функции и датчики.

Даже когда он вытащил меня на поверхность, и заставил сидеть прямо я продолжала думать о том, что только что была под водой.

В прямом и переносном смысле.

Между приступами кашля я прохрипела просьбу о том, чтобы он разбинтовал мне плечо, потому что оно жуть как болело от удара. Когда я освободилась от мокрого бинта, стало немного полегче. Он отстранился, и я поняла, что размеры ванны давали нам подобие личного пространства. Я все еще отплевывалась остатками воды, когда он заговорил:

— Зачем так подкрадываться к мирно спящему?

— Я не подкрадывалась, просто из-за тумана ничего не видела и шла наощупь.

— Ах да, ты же у нас стихиями не управляешь, слабо было просто все убрать?

— Мало ли, ты голый тут лежишь, а я не готова к такому зрелищу.

— Людей калечить не боишься, а меня голым увидеть...

— Заткнись! — прошипела в ответ, начиная постукивать зубами.

Я сидела, подобрав колени, в попытке защититься, потому что топ прилип к телу, как и вся остальная одежда. Он лежал примерно в той же позе, что и до этого, только не разбрасывал руки вокруг себя.

Мы молча сидели еще пару минут, я периодически откашливала остатки воды, зная, что он разглядывает мою спину.

— Я снял с утра художества Марисы.

Теперь я еще и молилась, чтобы на ней не проявлялась татуировка.

Вода была оптимально теплая, чтобы в ней расслабиться, но я все равно стала мерзнуть еще больше. Хотя, может, дело было не в воде. Я слегка обернулась, чтобы хоть частично контролировать его. Он полусидел, опиравшись на заднюю стенку, и не сводил с меня взгляд.

— Мне нужно было восстановиться...

— Я понимаю...

— Я не пытался тебя утопить...

— Знаю.

— Точно? А то ты визжала словно банши.

— Я проделала почти тоже самое с Игорем, когда впервые ночевала у него.

Я оглянулась, оценивая реакцию, как раз в тот момент, чтобы увидеть его сжатые с презрением губы. Он хотел как-то прокомментировать это, но по странной мне причине не решился. Я отвернулась и сказала стене:

— Он раскинул руки, ударил меня по голове, я почти перекинула его через себя и почти сломала запястье.

— Но ты же не сделала этого...

— С ним всегда было все почти... почти вместе, почти друзья, почти...

— Мне жаль...

— Он весь «почти», а ты весь состоишь из жалости: тебе жаль, что это случилось со мной. тебе жаль, что я тут, тебе жаль, что я — сирена. Но это ничего не меняет. — Я раскинула руки в стороны. — Посмотри же! Я — сирена, я все еще здесь с тобой, и я прохожу через все это. По-моему, достаточно жалости и помоги мне выбраться...

— У тебя опять проявляется татуировка на позвоночнике. — Я застыла в нерешительности. И опустилась назад. — Что она значит? — Я еще плотнее подтянула колени в себе, проклиная предательство своей кожи.

— Я не знаю... или не хочу знать.

— Почему?

— Ты же не понимаешь, почему нас называют вечно молодыми? — я слегка улыбаюсь, насмехаясь над ним, оборачиваюсь, переключая внимание на свою приторную ухмылку. Он смотрит на меня щурясь, подозревая подвох после того, как я перевожу тему, и мягко произносит:

— Потому что вас убивают, не дав пожить?

— Основная идея одна — оставаться молодыми, но как можно дольше.

Его пальцы оборачиваются вокруг запястья моей здоровой руки и настойчиво тянут к себе, в воду. Как будто он забыл, что я девчонка, которая принадлежит воздуху.

Нас накрыло с головой в момент, когда он дотянулся до моих губ.

Впервые.

Как будто я недостаточно обожглась в прошлый раз. В этот — мне хотелось обуглится.

Его руки были на талии, впивались в кожу, которую он хотел с меня содрать живьем. Слишком неистово. Он целовал меня с таким напором, такой страстью, что все мысли разом покидали голову, весело приплясывая, как сумасшедшие. Все его действия... они порождали полную путаницу во мне. Все равно, что вспороть себе грудную клетку, вытащить все содержимое, перемолоть в кашу и запихнуть обратно, будучи уверенной, что все будет работать точно так же, как и до этого.

«Он хочет уничтожить тебя, Сэм!»

Вот что проносится по кругу в моей голове. Снова, и снова, и снова.

И я считаю, что это самая здравая мысль, посещающая меня за последнее время. Но поскольку она конкретна и единична, я просто игнорирую это.

Мы продолжаем нырять под воду. Я прижимаюсь к нему, не оставляя между нами даже миллиметра. Рука болела, но это было не важно. Болела голова, и это было не важно.

Ничего не было так важно, как например, нырнуть с его поцелуем еще раз.

Рука скользнула по моему бедру, хватая за нежную кожу, я констатировала, что там наверняка будет синяк.

Жар разливался по телу, мне казалось, что мы можем вскипятить эту воду. Как только ее стало настолько мало, чтобы я могла не утонуть, он перевернул на лопатки так, что оказался сверху и зашептал:

— Останови меня!

Наверно на моем лице отразилась полная волна непонимания, потому он взмолился еще больше.

— Останови меня, сирена, пока это не зашло дальше, чем возможно.

Его губа снова потянулись к моей ключице, он легонько прикусили торчащую косточку в попытке вернуть меня в реальность.

— Стоп!

Мои руки проскользнули между нами, приподнимая его тело, разделяя его с моим. Буфер, в виде пару сантиметров воздуха, привел меня к осознанию ситуации.

Я влипла по полной.

Он так на меня смотрел... так... словно на мне свет клином сошелся.

— Почему я вечно одета, словно стриптизёрша перед выходом на сцену?

Сначала его губы изогнулись в предательской улыбке, а затем он начал безудержно хохотать и продолжал это делать, пока вставал из ванны и помогал подняться мне, укутывал в огромное полотенце простыню и выпроваживал в комнату.

— Серьезно? Сэм-стриптизёрша? Да я бы ни за что не рискнул на тебя смотреть... даже если бы мне приплачивали за это. Мне дороги мои яйца.

Он продолжал заразительно смеяться, пока я рылась в шкафу в поисках более-менее приличной одежды, все плотнее оборачивая полотенце вокруг своей груди. И периодически показывая ему средний палец.

— Ты заткнешься наконец и, может, оденешь футболку?

— Я тебе не нравлюсь, сирена?

Я резко повернулась на его слова, продолжая сжимать край полотенца у груди, и уперлась глазами.

Смех прекратился в секунду. Точно так же его лицо покинула ребяческая беззаботность.

— Нет...- прошептал он. — Тебя пугает то, что нравлюсь слишком сильно!

— Иди к черту, темный!

Хочет поиграть? Да, пожалуйста!

Если он просил меня остановить себя, значит я ему тоже нравлюсь, значит его пугают те же вещи, потому что мы с ним два одинаковых создания. Я отпустила полотенце, дав ему свободно упасть к ногам, и вытащила из шкафа первую попавшуюся футболку, которая была приличнее, чем майка, которая уже имелась в наличии на мне.

А затем я резко, несмотря на боль в теле, стянула мокрую кофту, отбросив ее в сторону, и принялась натягивать сухую на голое тело.

Он с силой втянул в себя воздух. Я не слышала этого, но мне доложила об этом моя стихия. А также о том, как часто он задышал и сколько воздуха вокруг него наэлектризовалось.

А затем хлопнула дверь, и я осталась одна.

Он мог оставить меня на несколько часов, а мог и на пару минут. Я быстро нашла нормальный комплект одежды, который включал в себя джинсовые шорты и белье под майку и переоделась. Адреналин нашей молчаливой схватки потихоньку вымывался из моей крови, и я перестала дышать, как загнанное животное. Высушив волосы щелчком пальцев, я присела на кровать как раз в тот момент, когда темный ввалился в комнату, держа в руках поднос с едой.

— Ты закончила свое показательное выступление? Мои нервы... и не только нервы... останутся при мне, если я продолжу с тобой разговаривать?

— А ты вынес из этого урок?

Он оставался у двери, не делая попытки приблизиться, как будто готов был броситься наутек от меня, если я вновь начну чудить.

— Например, о том, что если я захочу увидеть тебе голой, мне нужно сказать правду?

— Ты принес нам поесть? Давай просто молча проделаем это.

Он поставил передо мной поднос с китайской едой. Я выбрала гречневую лапшу с креветками, надеясь, что она не очень острая. Ему достался рис с чем-то, но он не возражал. Мы молча поглощали порции, стараясь не смотреть друг на друга.

Я справилась почти с половиной, когда он, отставив тарелку, откинулся на колонну, поддерживающую балдахин:

— Знаешь, что меня поразило в тебе тогда... в лесу? — Мой план побега провалился на корню.

— То есть, идея с «помолчать» не прошла?!

— Я всегда думал, что вы — идеальные, не делаете ошибок, что вы неуязвимы. Если кто-то из вас умирает — следствие внешних обстоятельств. И тут я стою позади тебя, и мой пистолет направлен в твой затылок. И ничего, что могло бы спасти тебя. И твой взгляд... ты ждала, пока я тебя прикончу, ты не верила, что тебя могут пожалеть, как будто ты не достойна...

— Ты же понимаешь, что я искала способ спастись.

— Да, я понимаю это сейчас, да наверно, и тогда понимал. Тебя опять-таки выдают глаза. Когда ты придумываешь план, их словно лихорадит. Но тогда тебе нужна была помощь со стороны, которую никто не оказал. Паника! Сахарный валялся где-то в стороне, он пытался тебя защитить, но в итоге просто оставил наедине с этим. Я знаю, что он бы сделал все для тебя и, наверное, не был виноват в том, что происходило... но... Мне стало жутко стыдно... я направляю пистолет в голову абсолютно беззащитной девушке.

Он нервно смеется от этого воспоминания.

— Я далеко не абсолютно беззащитна.

Он игнорирует мои слова.

— С тех пор не проходило и дня, чтобы я не думал о тебе. Ты, как навязчивая идея. Всегда была рядом. Когда я тренировался, когда дрался, когда я спал, когда был с девушками, я клянусь тебе, я просыпался от твоего прикосновения к своей руке. Но тебя не было рядом. Я еще несколько раз пробирался к вам, но ты там была всегда не одна, как будто, когда вы с твоими милыми сиренами отдалитесь друг от друга, вас ждет неминуемая агония. Я не решался подобраться ближе до того, как увидел затруднение твоих движениях на той вечеринке. Тогда я уже догадался, что ты с ним, но другие... другие были не в курсе. Тебе было плохо, а он обжимался с какой-то девицей в углу. Меня обожгло. Обожгло так сильно, что я придумал этот план. Я хотел сделать больно ему, забрав тебя. Чтобы его выжгло так же. Потому, что ты чуть не умерла, спасая его, а тебя даже...

— Он не знал. — Темный смотрит на меня с недоверием. А я безразлично кривлю губы. — Он не был в курсе нашей с тобой милой беседы тем вечером! Я ему ничего не рассказала. Ни ему, ни кому-либо еще.

Алекс вглядывается в мое лицо... пытаясь понять:

— Почему?

— Не хотела, чтобы кто-то знал, что меня пощадил темный. Это как клеймо: я должна была защитить его ценой жизни, но не случилось...

Он смотрит на меня, не расцепляя рук на животе, но в глазах я читаю жалость.

— Не надо так на меня смотреть. Я не бедная беззащитная девочка и, чтобы ты по этому поводу не нарисовал у себя в голове — лучше забудь сразу. Я сильнее, чем многие в этом мире.

— Каково это — быть сиреной?

Его вопрос застает меня врасплох, и я усмехаюсь, обдумывая как бы точнее объяснить ему это ощущение, а затем говорю неэмоциональным голосом:

— Это как играть в русскую рулетку: в этот раз ты чувствуешь себя победителем, но при этом очень четко осознаешь, что пустые пазы в барабане рано или поздно закончатся.

Он молча наблюдает за тем, как я беззаботно откусываю яблоко по кусочку и смотрю в сторону, разочарованная тем, что открыла ему это.

— Как ты с этим живешь? Осознавая свою неминуемую конечность?

— Мы все умираем. Прямо сейчас, в этот момент, и я, и ты становимся ближе к своему последнему вздоху. Просто в моем случае это — программа максимум. Времени слишком мало, чтобы распыляться на сопли по этому поводу. Живи быстро — умри молодым!

— Я все равно не понимаю, как?

— А что мне еще остается? У меня нет прошлого и нет будущего. Только сейчас. Я приняла это! И меня это устраивает! И не нужно читать мне мораль. Тебе повезло, что ты не такой как я!

— Ты видела, что у тебя есть маленький шрам наверху левой стопы?

— Остался от перебитой твоим дружком лодыжки?

— Нет, пониже! Он глубокий и.... ну же, сирена, посмотри!

Я подтянула ногу и уставилась на бледную крапинку, выделяющуюся на фоне слегка загорелого золота кожи. Лихорадочно вспоминая все драки, я искала что-то, что могло его оставить. Он был достаточно мал, чтобы исчезнуть через пару дней после того как рана была нанесена. Но ближайшие пару дней никто со мной ничего такого не делал.

— Судя по тому, как сведены твои брови, ни одна травма, которую ты помнишь, не подходит для того, чтобы оставить такой след.

Я молчу, проводя пальцами по точке моей предательницы кожи.

— Я почти полностью уверен, что это след от пролежня. У Марисы был такой, когда мы были маленькими, и она сломала руку. В наказание отец запретил ее лечить. Твоя нога была в гипсе.

— Мне не накладывали гипс.

— Кто сказал, что это сделали в этом мире?

Я замерла, облизывая в момент пересохшие губы. Не сводя глаз с его губ. Я молча пыталась заставить его говорить дальше. Ну же, темный, давай, выкладывай свою теорию!

— Не принимай близко к сердцу то, что я скажу дальше, но у меня было много времени на то, чтобы рассмотреть тебя. Небольшой шрам у линии роста волос на затылке, который никак не хотел исчезать, все не давал мне покоя. Моя энергия облетала его, а затем оставляла в покое, будто ему тут самое место. Затем я нашел след от прививки на твоем плече и метку, которую я показал первой. У тебя не идеальна кожа на коленях, что говорит о том, что ты падала много раз на них в детстве. Твой ген сирены работает только с приобретенными поражениями.

Я вдохнула так, что легкие загорелись от переполняемого их воздуха. А затем дотронулась пальцами до губ и провела по клыкам языком. Мои зубы... были еще одной меткой с той стороны.

— У тебя есть прошлое. Просто она отобрала его, заменив на настоящее...

Он сам не понял, как дотронулся до чего-то темного во мне. Настолько темного, что меня ужаснул сам факт его наличия. Я предполагала... я хотела верить поначалу, что я не просто выращенное из ниоткуда растение. Что я жила до того, как оказаться в этом мире какой-то жизнью. Что у меня есть что-то за плечами. Но потом я поняла, что так проще. Проще просто игнорировать факты и не задаваться вопросами. Так легче. Гораздо легче.

Я вскакиваю на ноги и начинаю кричать на него:

— Зачем ты так? Зачем ты так со мной? Что ты хочешь этим доказать? То, что у меня есть выбор служить Аркадии или нет? Или ты думаешь, что я поверю и добровольно останусь тут с тобой навсегда и ты сможешь наиграться мной вдоволь? Вспомни, что тогда было с Олли! Как она орала от боли. Которую ей причиняла Аркадия. Если бы она захотела, то убила бы ее в ту же секунду. Если она поймет, что меня не вернуть, ей нужна будет замена. Другая девочка воздух. Ей стоит просто этого захотеть!

Страх такой липкий и гадкий окутал меня полностью. Я отвернулась от него прижимая руки к груди и борясь с желанием разрыдаться. Неужели он реально думал, что если он откроет мне глаза на эти вещи, то я просто моргну, поблагодарю его за это, и мы будем жить долго и счастливо...

Долго и счастливо — непозволительная роскошь для таких как я.

Он подошел ко мне, мягко обвивая запястье своими пальцами и слегка потянул, разворачивая лицо к себе.

Его глаза, полные раскаянья, опустились на уровень с моими.

— Прости меня, Маленькая Сирена. Я не должен был говорить всех этих вещей. Ты права, я допустил, что ты не догадывалась об этом или не думала... сейчас уже все равно. Я не хотел тебя пугать, а хотел помочь. Мне, правда, жаль. — Я смотрю на него, пока он убирает выбившуюся прядь за мое ухо, подавляя желание то ли ударить, то ли поцеловать.

Это движение такое интимное, что переключает мое внимание полностью на себя.

— Только умоляю тебя: не проделывай фокус со снятием одежды больше рядом со мной.

— Почему?

— Я три недели нахожусь в твоем обществе. И, поверь, любое неосторожное движение может привести к тому, что ты играешь параллельно в несколько игр на выживание. — Я молчу, и он продолжает. — Я попросил себя остановить, но это был первый и последний раз. Больше я никогда не хочу останавливаться.