Ledas ištirpo (Лед растаял)

Восьмое, девятое, десятое января... Дни были одинаковыми, и с каждым новым часом напряжение нарастало. Это чувствовалось, как натяжение гитарной струны – с каждым оборотом она звучит все выше, но в один момент лопнет, и это неизбежно. Роман Петрович не обманул, и восьмого января в городе уже видели танки, бронемашины, и грузовики с солдатами. Из Москвы заявляли, что это учения, но все было понятно. Глядя как по проспекту Gediminas едут танки, Витас почувствовал что у него похолодели ладони. Он видел танки и раньше, но никогда не воспринимал их как угрозу. Теперь же стальные гиганты ползли по главной улице города, направленные, против него, Витаса, персонально.

Стоя на обочине, люди с удивлением и боязнью смотрели, как Т-72 молотят по мощенной мостовой своими тяжеленными гусеницами, наполняя проспект глухим лязгом метала о камень. На перекрестке они остановились, ожидая пока регулировщик даст им команду ехать дальше. На улицах слышался рев не заглушенных дизельных моторов, а под гусеницами, от тепла машинного отделения растаял лед, который успел появиться на дороге за ночь. Проводив стальных чудищ взглядом, люди пошли по своим делам дальше. «Они по-другому не умеют, – подумал Витас, – неужели они верят, что их кто-то будет любить за их силу?». Витас шел к Сейму, неся в рюкзаке термос с чаем для других активистов. Там он провел весь день восьмого января, общаясь с людьми и дежуря возле Парламента. Среди участников было много знакомых Витаса из Саюдиса, а вечером пришел и Симас, который в октябре рассказывал Витасу как правильно клеить листовки. Они не были ни друзьями, ни товарищами, но Витас был по-настоящему рад его видеть.

Среди собравшихся вообще царила очень уютная и теплая атмосфера. Многие знали друг друга и были рады встретиться, предварительно это не оговаривая. Вообще, всегда, когда неожиданно обнаруживаешь, что знакомый тебе человек еще и согласен с тобой в каких-то важных вопросах, становится легче и приятнее. Так и случалось у Сейма, у Дома Печати, у Телебашни. Люди неожиданно находили рядом с собой друзей, однокурсников, коллег, соседей. Заново знакомились, улыбались и поддерживали друг друга. Это были одни из тех дней, когда формировалась нация. Очень важно иметь мужество выступить с какой-то идеей, но в неменьшей степени важно найти единомышленников, найти поддержку, увидеть, что ты не один, что вас много, и вы все поддерживаете эту идею. Важно увидеть других людей и почувствовать единство, и тогда – можно всем вместе поверить в успех. А вера в успех – это уже половина успеха.

Прежде чем идти спать, Витас сходил домой и принес активистам термос со свежим чаем. Многие решили остаться на ночь. Большинство все же разошлись спать по домам, но первые палатки вокруг Сейма уже начали появляться.

Утром девятого Витас снова направился в центр города. Ходили слухи, что сегодня здесь соберутся противники независимости. Витасу очень хотелось поучаствовать в собрании в этот день и увидеть тех, кто был против их идеи, но организаторы из Саюдиса дали ему и Симасу другое поручение: найти на базаре или где-либо еще палатки для активистов. Весь день Витас ходил по Кальварийскому рынку, а после обеда даже поехал с одним из продавцов за город чтобы забрать у него две палатки. К середине дня Симас и Витас потратили все собранные протестующими деньги и к вечеру вернулись с тремя хорошими палатками.

На площади возле Сейма уже разворачивалась почти настоящая битва, к счастью, пока только словесная. Милиция с водомётами расположилась по середине между сторонами и, не вступая ни с кем в перепалку, только периодически стреляла водой из брандспойтов, чтобы противоборствующие стороны держали дистанцию. Митингующим с обеих сторон пришлось ограничиться только ругательствами и угрозами.

– Prakeikti sovietai! Čia viską tas jų „Vienybė" drumsčia! (Чертовы советы! Это все их "Единство" мутит воду!) – яростно произнес Симас.

– Iš kur tu žinai? (Откуда ты знаешь?) – спросил Витас.

– Viršininkas sakė – prorusiškos kiaulės! Surengė mitingą! Paklausyk, ką jie rėkia! (Мне говорил начальник, это пророссийские свиньи! Устроили тут митинг! Ты послушай, что они кричат!) – Симас отчаянно махал кулаками, стараясь не выронить палатку.

С площади доносились отчетливые лозунги:

– Долой парламент! Да здравствует Союз ССР!

Толпа неустанно повторяла эти слова, пытаясь перекричать своих оппонентов.

– Simai, nusiramink, (Симас, успокойся.) – сказал Витас, толкая Симаса в плечо.

– Niekšai! Jie nori gyventi kalėjime! Dėl jų mes vis dar ne Nepriklausoma Respublika. Štai aš jiems tuoj parodysiu! (Мерзавцы! Им хочется жить в тюрьме! Вот из-за них мы все еще не независимая Республика. Ух сейчас я им покажу!)

Витас снова остановил его:

– Simai... kiekvienam savo. (Симас... каждому свое.)

Через разгоряченную толпу пройти к Сейму и отнести организаторам палатки было нереально. Во-первых не пропустили бы митингующие, а во-вторых не пустили бы милиционеры с водометами, решив, что Витас и Симас прорываются к парламенту, чтобы устроить драку. Оставалось ждать.

Среди множества лиц на площади, которые митинговали против литовского правительства, Витас не видел ни одного знакомого, и это его радовало. Если среди митингующих за независимость ему то и дело встречались привычные лица, то здесь таких не было ни одного. «Наверное, у меня правильный круг общения», – похвали себя Витас, но тут же его взгляд поймал какую-то уж больно знакомую фигуру. Человек стоял спиной, но его походка, коричневая дубленка и черный портфель в руках кого-то ему напоминали. Может быть, таких коричневых дубленок и черных портфелей было немало в Вильнюсе, но Витас чувствовал, что знает этого мужчину. Он не кричал, не махал транспарантом, не спорил с противоположной стороной и не поддерживал своих.

Через секунду человек повернулся и почти сразу встретился взглядом с Витасом. Да, Витас действительно неоднократно его видел. Присмотревшись внимательнее, Витас понял кто перед ним. Михаил Андреевич несколько секунд не мигая смотрел на Витаса с расстояния, а затем подошел к нему.

– Не стану тебя обманывать, – спокойно сказал он, – я бы присоединился к этому митингу, но я иду на работу, у нас сегодня операция. Вашим хирургам полчаса назад привезли политравму и меня попросили прийти. Нет, политравма не с протестов, сказали какой-то мотоциклист улетел с дороги в кювет.

Михаил Андреевич по-приятельски хлопнул Витаса по плечу и, не дожидаясь ответа, пошел дальше. Витас проводил его осуждающим взглядом, однако, не пройдя и десяти шагов, анестезиолог развернулся, долго и устало смотрел на Витаса, будто пытаясь его в чем-то убедить, а затем вернулся обратно, достал из своего портфеля небольшой квадратный коричневый пакет и протянул его Витасу.

– Держи, – сказал он, и, увидев сомнение, добавил, – бери, не отказывайся. С этим пакетом я спас не одну жизнь в Афганистане. И далеко не только наших солдат.

Он вразумительно покачал головой и Витас взял у него из рук пакет. Это была сумка из толстой ткани с несколькими лямками и застежками на молниях.

– Это аптечка, – объяснил Михаил Андреевич, – там бинты, вата, ножницы, жгуты, адреналиновая мазь, йод... Есть даже пара инъекций морфина, – он усмехнулся. – Ну, в общем, откроешь, разберешься. Ты все это знаешь.

Михаил Андреевич коротко кивнул и, видя немного растерянное лицо Витаса, он твердо добавил:

– Витас, чтобы у тебя не было никаких иллюзий: я абсолютно не сочувствую вашей независимости. Во-о-бще, – Михаил Андреевич по слогам произнес последнее слово, – но я сочувствую людям. Если ты сможешь спасти хотя бы одну жизнь... – он развернулся в пол-оборота, пожал плечами и как-то ехидно, невесело усмехнулся, – сделай это!

После этой фразы Михаил Андреевич отвернулся и пошел по направлению Антакальнисской поликлиники. Он больше не поворачивался и не сказал Витасу ни слова.

– Ar tu jį pažįsti? (Ты его знаешь?) – спросил Симас.

– Anesteziologas iš mūsų skyriaus,– ответил Витас, – nežinojau, kad jis buvo Afganistane. (Анестезиолог из нашего отделения. Не знал, что он был в Афганистане.)

Вечером того дня Витас вернулся в общежитие поздно. В городе уже было много войск, и протестующие договорились дежурить у парламента круглосуточно, для чего даже разбили свое дежурство на смены. Честно отстояв свою смену до 12 вечера, Витас вернулся домой уставшим и подавленным. Ему не нравилась логика протеста. Да, «мирный протест» хорошо звучит для СМИ, но Витас был уверен, что им нужно быть готовыми защитить себя от все прибывающей в город армии. Тем не менее организаторы митинга не разрешили готовить не то что коктейли Молотова, но даже палки для самозащиты. Витас не стал возражать, однако в нем боролись два противоречия: с одной стороны он хотел отбиваться от коммунистов с оружием в руках, с другой стороны понимал, что силы слишком неравны, и у них все равно нет никаких шансов противостоять танкам, БТРам и спецназу. Оставался мирный протест, где главным оружием были дух и мужество участников.

Утром вахтерша разбудила Витаса стуком в дверь.

– Витас, звонят! – сообщила она.

Заспанный Витас выскочил из-под теплого одеяла, накинул на плечи кофту и побежал вслед за ней на первый этаж.

– Klausau, (Слушаю.) – пробормотал Витас в трубку.

– Sveikas, atleisk, kad taip vėlai, vos prisiskambinau, (Привет, прости что так рано, едва дозвонился.) – сказал теплый отцовский голос.

– Nieko tokio, viskas gerai, tėti. Kaip jums sekasi? (Ничего, все в порядке, пап. Как у вас дела?)

– Mums viskas gerai, o kaip tu? (У нас все хорошо, как ты?)

– Aš tvarkoje. (Я в порядке.)

Витас потер глаза пальцами, и заспанные веки наконец стали разлипаться.

– Dalyvauji? (Участвуешь?)

– Dalyvauju. (Участвую.) – коротко ответил Витас.

– Atleisk, bet tiesą sakant, labai norėčiau šiandien būti su tavimi. (Прости, если честно, я бы очень хотел быть сегодня с тобой.)

Витас невидимо, сам для себя улыбнулся.

– Ačiū. O kur mama? (Спасибо. А где мама?)

– Dirba. Jie turi sistemos stebėjimą. (Работает. У них мониторинг системы.)

– Aišku... supratau, prie jos tu taip nepasakytum. (А... понятно, при ней бы ты такое не сказал.)

– Tu teisus. Bet noriu, kad žinotum. (Ты прав. Но хочу чтобы ты знал.)

– Ačiū. (Спасибо.)

На самом деле эти слова для Витаса значили гораздо больше, чем он мог выразить.

– Mes su mama labai nerimaujame. (Мы с мамой очень переживаем.)

– Nesijaudinkit, mes tik stovime ir tiek. (Не переживайте, мы просто стоим и все.) – постарался приободрить его Витас, вспоминая, как два дня назад Роман Петрович смог успокоить его бабушку.

– Jei viskas būtų taip paprasta... (Если бы все было так просто...)

– Vakar mūsų anesteziologas atidavė man savo vaistinėlę. (Вчера наш анестезиолог отдал мне свою аптечку.)

– Tas rusas? (Тот русский?) – удивился отец.

– Mhm. (Угу.)

– Kas jam nutiko? (Чего это он вдруг?)

– Nežinau, gal norėjo atsiprašyti. (Не знаю, может извиниться хотел.) – предположил Витас.

– Jie niekada neatsiprašo. (Они никогда не извиняются.) – возразил отец.

Витас пожал плечами и не стал спорить. В конце концов, Михаил Андреевич прямо сказал ему, что не поддерживает их.

– Prie kokio tu pastato? (Возле какого ты здания?)

– Prie Seimo. (Возле Сейма.)

– Supratau. Mano klasiokas prie Televizijos bokšto. Bet tu jo nepažįsti. (Понятно. Мой одноклассник возле Телебашни. Но ты его не знаешь.) – сказал отец.

– Čia ir taip sutikau daug pažįstamų. Gaila, kad jūsų nėra, (Я тут и так много знакомых встретил. Жаль, что вас нет.) – вздохнул Витасю

– Atleisk. Gerai, man sako, kad reikia baigti. (Прости. Ладно, мне говорят, что пора заканчивать.)

– Perdiek linkėjimus mamai. (Маме привет передавай.)

– Ačiū, tu irgi savo perduok. (Спасибо, ты своим тоже.)

В разговоре повисла какая-то странная пауза на несколько ужасно долгих секунду, во время которых ни Витас, ни его отец не вешали трубку.

– Ačiū, tėti. Man tikrai reikėjo šitų žodžių, (Спасибо, пап. Мне правда, очень были нужны эти слова.) – сказал Витас.

– Džiaugiuosi, kad galėjau tave palaikyti. Iki. (Рад, что смог поддержать. До связи.) – ответил отец.

– Iki. (Пока.) 

Витас повесил трубку и посмотрел на вахтершу.

– А Стасю не звонили его родители?

– Звонили вчера, кажется.

– Ясно. Если вдруг будут звонить мои бабушка с дедом, скажите им что я в порядке и сейчас в больнице.

– Витас... – осудила его вахтерша.

– Ну ладно, не хотите врать, скажите, что я не дома и перезвоню им, но прошу передать, что со мной все нормально.

– Ладно, – согласилась она.

Витас поблагодарил и вернулся в свою комнату. Стась все еще спал. Осторожно, чтобы не разбудить друга, Витас собрал кое-какие свои вещи в рюкзак и выскочил на улицу. Он все еще был немного заспанный, и до будильника оставался почти час, но Витас решил уже не ложиться. По хорошо знакомым улицам, он поспешил в центр города. Вильнюс не спал уже третий день, и там, на площади, Витаса ждали люди, с большинством из которых он познакомился только вчера. Чувство общности – большая сила, и в отличие от толпы – не безумная.

Самоорганизация людей в разных частях города приятно удивляла Витаса: уже были координационные штабы, пункты с теплой едой и чаем, ответственные за каждый район. Вместе с самоорганизацией нарастало и беспокойство перед армадой чужих батальонов, которые гудели моторами где-то за городом и внутри него. Витас нашел для себя способ подавлять страх перед военными – нужно видеть в них людей, а не солдат. Боевая машина с пушкой и пулеметами может выглядеть страшно, но когда из нее вылазит молодой безусый солдат-срочник, который боится своего танка больше чем протестующие – железный монстр уже не выглядит таким непоколебимым. Когда люди из уст в уста передают друг другу пугающую весть, что в город прибыли Псковские десантники, нужно не паниковать, а смотреть им в глаза. Как правило, это такие же парни, как сам Витас, часто одетые в форму не по размеру, с глупыми пацанскими лицами и испуганными взглядами, когда их спрашивают, куда он приехали и что они здесь делают. Да, у них по-прежнему есть автоматы и БТР, но на каждого злобного негодяя найдется тот, кто его не боится.

Власти, видимо, тоже понимали эту слабость своих войск и приказали солдатам молчать, ни с кем не вступая в диалог. В ту ночь они молча захватили Дом Печати. Слух об этом быстро разлетелся по городу, и Витас услышал его от других студентов в общежитии. В тот момент у Витаса в голове снова прозвучали слова Романа Петровича:

– Это уже не игрушки.

Витас долго ходил по коридорам общежития, беспокоя соседей звуком шагов. Но Витасу было все равно – он прокручивал в голове все то, что произошло за последние дни. Событий было так много, что ему сложно было поверить в то, что прошло меньше 96 часов с момента его разговора с Романом Петровичем. Вчера Горбачев потребовал отменить Литовскую Конституцию и вернуться к их Советской Конституции. Витас помнил, какое воодушевление царило на площади, когда протестующие, дослушав речь Горбачева, единогласно сошлись во мнении, куда именно Горбачев должен засунуть себе свои требования. «Вчера было предупреждение, сегодня за ним последовали действия. Дом печати – только первый шаг», – подумал Витас. Проходя снова мимо лестничной клетки, Витас услышал внизу знакомый голос. Голос звучал из радио:

– Gerbiami Lietuvos žmonės! Šiandien sovietų karinės dalys, nepaisydamos Tarptautinės teisės ir visiškai neteisėtais veiksmais, grobiami ir niokojami valstybinių įstaigų pastatai: televizoriai, radijo centrai, telefonijos stotys ir kt. Ši veikla kelia didžiausią pavojų Lietuvos valstybės nepriklausomybei ir mūsų žmonių saugumui. Todėl kviečiame jus visus išeiti į gatves, budėti prie Seimo rūmų, televizijos bokšto, radijo centro, telefonų stotelių ir kartu su savanoriais saugoti juos nuo tiesioginio užpuolimo. (Уважаемые жители Литвы! Сегодня советские войска, вопреки международному праву и совершая полностью незаконные действия, захватывают и разрушают государственные учреждения: телецентры, радиостанции, телефонные станции и другие объекты. Эти действия создают наивысшую угрозу независимости Литвы и безопасности нашего народа. Поэтому мы призываем всех выйти на улицы, дежурить у здания Сейма, телебашни, радиоцентра, телефонных узлов и вместе с добровольцами защищать их от непосредственной агрессии.)

Собравшиеся вокруг радиоприемника студенты напряженно вслушивались в каждое слово. Когда обращение закончилось, вахтерша удивленно спросила:

– Что он говорит?

– Призывает встать на защиту государственных зданий, – ответил кто-то.

– Ой... – вздохнула вахтерша, – и вы пойдете?

Витас не стал дослушивать диалог, а побежал в свою комнату. Там он снова собрал свой рюкзак и поставил греть чайник.

– Ты со мной? – коротко спросил он Стася.

– Куда? – спросил Стась.

– Правительство просит встать на защиту государственных зданий.

У Стася был уставший и потерянный взгляд, он даже не смотрел на Витаса.

– Нет, Витас, я не пойду.

– Почему?

– Это не моя страна и не мое правительство.

Витас укоризненно посмотрел на него.

– Но это страна тебе не чужая, и этот город не чужой. В конце концов, это же я тебя прошу?

Витас помнил, что в прошлый раз это сработало, и Стась пошел с ним на митинг 7 ноября, но сегодня эффекта не было никакого.

– Витас, я не пойду с тобой, извини, – повторил Стась.

Витас был так зол на него, что даже не стал ничего говорить. Он молча подождал пока закипит чайник, налил в термос кипяток и бросил пару пакетиков с чаем. Выходя из комнаты он со злобой проговорил:

– А еще друг называется. Вам всем хорошо любить Литву на словах, а когда помощь понадобилась – никто не пришел. Ни ты, ни Стеша, ни Роман Петрович.

Стась с грустью посмотрел на него.

– Прости, друг, – искренне и мягко извинился Стась.

Витаса слегка передернуло от того, как его энергия и злоба контрастировали с бессилием и апатией Стася. Ему стало неловко кричать на друга, но он не считал себя виноватым.

– Если друг оказался вдруг, и не друг и не враг а так, если сразу не разберешь... – ответил Витас словами из песни.

Он не стал проговаривать куплет до конца, и, уходя, хлопнул дверью. Его раздражала слабость, раздражала депрессия, раздражала нерешительность. У Витаса кипела кровь от осознания, что коммунисты снова, как и пятьдесят лет назад захватывают здания в Литве, и Витас не хотел вспоминать, что Стась обычно не бывает таким. Внутренний голос все же подсказывал ему: «это, правда, не их страна, и никто из них не обязан идти с тобой, и твоя злость не оправдана». Витас был рад, что этот голос звучит в его голове, но он подавлял его, и, в принципе, тоже имел на это право.

Возле здания Сейма чувствовалось необычайное оживление. Люди бегали как муравьи, собирая вокруг здания самые разные вещи – начиная от деревянных поддонов и досок, заканчивая бетонными блоками, арматурой и городскими автобусами, которые ставили вокруг Сейма со спущенными колесами. Витас с трудом пробрался через баррикады к зданию и довольно быстро нашел там Симаса. Вместе они отправились за дровами. Они были нужны активистам чтобы греться.

Какая-то работа – это лучший способ отвлечься и ни о чем не думать. Но к вечеру работы стало меньше. Люди собирались вокруг Сейма, выстраивались в живые цепи, укрепляли баррикады. С внешней стороны собирались войска, город снова и снова наполнялся гулом моторов и лязганьем гусениц. Между боевыми машина бегали солдаты, офицеры отдавали приказы. Витас мог видеть все это и сердце его начинало биться быстрее. Танки стояли на улицах, направив дула на Сейм, танкисты курили, сидя на броне и глядя в сторону протестующих.

Ожидание – самое тяжелое из испытаний. Ожидание подкрепленное страхом – худшее из возможных. Если бы войска пошли на штурм, если бы солдаты ворвались в живую цепь – может быть было бы легче. Но они просто стояли напротив. С внешней стороны баррикад литовцы подходили к солдатам, говорили с ними, убеждали, кричали, объясняли, уговаривали. Солдаты старались не отвечать, но было видно, что они нервничают. К ночи город немного затих, но из других районов доносились звуки выстрелов. Кто-то сказал, что выстрелы холостые, но легче от этого не стало. Витас сидел на ступеньках, стоял в живой цепи, дежурил на баррикадах. Рядом кто-то молился, кто-то разговаривал. Двое людей перебрасывались странными фразами, которые Витас не сразу понял.

– С5, – сказал один.

– С6, – подумав ответил другой.

Со временем Витас догадался, что они играют в шахматы без доски, в уме. Мысли об этом немного отвлекли Витаса. «Удивительно, ведь тебе нужно держать в голове шестнадцать своих фигур, шестнадцать фигур противника, и все это на шестидесяти четырех клетках! – восхитился Витас, – и это в такую минуту! Как они вообще могут думать о шахматах?».

Люди жгли костры, читали книжки у огня, старались поддерживать друг друга. Несмотря на опустившуюся темноту, никто не расходился. То ловя, то теряя сигнал, в разных частях Сейма трещали и скрипели радиоприемники. Около двух часов ночи пришла тревожная весть, что солдаты захватили штаб-квартиру Департамента охраны края на улице Kosciuškos, потом кто-то сказал, что захвачен телефонный узел. Полчаса из Сейма не удавалось никуда дозвониться. Эти полчаса показались Витасу вечностью, и он вместе с остальными радовался, когда из здания кто-то крикнул:

– Yra ryšys! (Есть связь!)

Потом по телефону сообщили про захват еще нескольких зданий. Отмечая в голове знакомые районы в городе, которые захватили солдаты, и находясь в Сейме, Витас чувствовал себя так, как будто бы петля сжимается на его шее. Здание за зданием солдаты захватывали важные кусочки Вильнюса, и это было похоже на акулу, которая долго плавает вокруг жертвы прежде чем напасть. Все всё понимают, жертва никуда уже не денется, но хищник планомерно, раз за разом описывает круги вокруг нее. Витас смотрел на черные силуэты танков в темноте и понимал, что ни ему, ни Симасу, ни другим активистам отсюда никуда уже не уйти – они окружены плотным кольцом войск и милиции. И все-таки Витас гордился спокойствием горожан. Люди старались улыбаться, говорили друг другу, что все будет хорошо, предлагали вместе помолиться, заваривали друг другу чай.

Так прошла ночь. Под утро, сраженный усталостью, Витас ненадолго заснул, облокотившись на стену Сейма. Проснувшись, он обнаружил под головой подушку и покрывало на плечах. Сидевший рядом пожилой мужчина усмехнулся.

– Ačiū, (Спасибо.) – поблагодарил его Витас.

Мужчина спросил, не хочет ли Витас есть, но тот отказался и пошел вокруг Сейма, чтобы размять ноги. Кушать действительно совершенно не хотелось. Обходя здание по кругу, Витас встречал много знакомых и с улыбкой здоровался с ними, хоть они и виделись буквально пару часов назад. У западной стены Витас остановился, увидев среди тысяч людей особенно знакомое и милое лицо. Витас несколько секунд сомневался, не показалось ли ему, а затем, его как буто пронзила молния.

– Стеша!

Витас в два прыжка оказался возле ящиков, на которых сидела девушка и держала в руках чашку с кипятком. Она подняла глаза и руки ее задрожали.

– Стеша, – повторил Витас и обнял ее, – ты что здесь делаешь?!

– Не знаю, просто я не могла не прийти, понимаешь...

Она отставила чашку в сторону, обняла и поцеловала Витаса. Люди вокруг, видевшие эту сцену, заулыбались.

– Ты знаешь, я знал, что ты придешь. У меня не было ни одного повода, чтобы так думать, но я верил, что ты придешь. Боже мой, я так рад, что ты здесь.

Стеша еще раз его поцеловала.

– Витас, я люблю тебя, – тихо на ушко сказала она ему.

– Я тоже тебя люблю! – громко крикнул Витас.

– Прости, просто... не знаю, это был тяжелый месяц в моей жизни.

– Я бы даже сказал два месяца, – язвительно пошутил Витас.

– Два месяца, – согласилась Стеша, – ты знаешь, я теперь очень хочу, чтобы ты поехал со мной в Украину. Я покажу тебе Ивано-Франковск, Львов, Киев. Мы сходим на могилу к моей маме... Витас, прости, я не могла тебе объяснить, что я чувствую, но я никому не могла этого объяснить. Витас, я очень люблю тебя. Люблю этот город, и я очень горжусь твоей страной!

Стеша говорила быстро, глядя ему в лицо, и из ее карих глаз катились слезы. Витас гладил ее по голове и улыбался самой широкой улыбкой, какой только мог.

– Солнышко мое, я тебя тоже очень-очень люблю. Я эти два месяца думал про тебя каждый день.

– Я знаю... я видела, как на паре ты находишь любой повод чтобы подойти ко мне. Извини, что так вышло.

Она взяла его руку и прижала к сердцу. Витас снова обнял ее.

– Солнышко, Стеша, ласточка моя, конечно, мы поедем в Украину, в твой город или в любой другой, куда захочешь.

Витас говорил это и не переставал ее целовать, прерываясь между словами.

– Я очень рад что ты здесь, это и твоя страна тоже.

Впервые за этот месяц Витас почувствовал, что бешено колотящееся сердце – это не от волнения, а от счастья. И не было баррикад, не было десантников с танками по периметру, не было захвата городских зданий, не было плакатов и транспарантов, флагов и криков – в этот момент для Витаса существовала только она, и это всеобъемлющее абсолютное счастье он держал в руках, ощущал ладонями ее тепло и губами чувствовал каждый удар ее сердца.

– А где твой папа?

– Он был здесь, мы были вместе. Он вчера вечером помогал сооружать баррикады, но потом ушел в больницу, ему позвонили... да, да, они знают, что мы тут, медсестра позвонила в Сейм, там какой-то телефон, его позвали и она попросила его вернуться, потому что привезли много раненных.

– Раненных? – настороженно переспросил Витас.

– Да, раненных, – кивнула Стеша, – я не знаю подробностей. Он просил меня пойти домой, он пытался найти тебя здесь, но не нашел, уже было темно. Он просил меня пойти домой, но я сказала, что останусь. Он попросил меня быть осторожнее и ушел.

Стеша всхлипнула и сильнее сжала руку Витаса.

– Я искала тебя, думала, что ты где-то тут, я три раза обошла все здание, и вокруг все обошла, но тебя не было.

– Я спал у стены, меня сложно было найти, – улыбнулся Витас.

– Ну вот, а я уже думала, что не найду тебя. Я села тут, было так одиноко и страшно. Люди говорят, что там захватили здания. И связи нет. Кто-то сказал, что весь город окружен, никого не впускают и не выпускают. Я прождала до утра, а тут ты!..

– Я так рад, что я тебя нашел, мы теперь всегда будем вместе, хорошо?

– Хорошо, – кивнула Стеша.

Витас сидел рядом с ней,обнимал и не верил своему счастью. «Неужели это случилось?» – спрашивал онсебя. Разлука, казавшаяся ему бесконечной, закончилась так же неожиданно, какначалась, в этом Стась оказался абсолютно прав. Преисполненный эйфории, Витасрешил найти Стася, вдруг, он тоже решил прийти несмотря ни на что? Послесегодняшней встречи, Витас верил в чудо безраздельно и абсолютно. Теперь онточно знал, что чудеса возможны, что чудеса случаются, и в его жизни они тожемогут быть.

Вместе со Стешей, которая не желала его отпускать, Витас трижды обошел Сейм вглядывался в каждого человека, но так и не нашел Стася. Но у него было такое хорошее настроение, что Витас убедил себя в том, что Стась просто в другом месте, наверняка возле другого здания, может быть у Телебашни. Теперь Витасу совсем не было страшно. Ему теперь легче дышалось, легче мечталось, легче верилось. Ему нужен был какой-то стимул чтобы жить, и в лице Стеши он появился. На все остальное теперь было наплевать – никаких непреодолимых препятствий для него больше не существовало.

Вечером у Сейма собралось еще больше людей. Витас попробовал посчитать их. Конечно, это было нереально. Он дважды сбивался, и тогда решил, что не меньше семи тысяч. А больше вряд ли поместилось бы на площади перед Сеймом. Новые люди заряжали энергией и старых активистов. Видя подкрепление, которое идет мимо танков, ругая солдат, активисты приободрились. Живая цепь вокруг парламента стала плотнее.

Ближе к ночи войска вокруг Сейма зашевелились, снова загудели моторы. Люди начали становится в живые цепи, держась за руки. В холодную январскую ночь тысячи сердец бьющихся в унисон согревали не только людей, и даже не только целое здание Сейма – они согревали своим мужеством Вильнюс, они согревали своими сердцами Литву. Солдаты запрыгнули в свои бронемашины и уже стояли на изготовке напротив баррикад. Люди крепче держали друг друга за руки и смело смотрели в молчаливые стволы танков. Кто-то молился. Стеша, стоя по левую руку от Витаса, тоже читала какую-то молитву на украинском языке. Витас не умел молиться, поэтому просто слушал и повторял в голове слова людей рядом.

Посреди ночи живой щит из людей вздрогнул, услышав выстрелы, которые доносились со стороны Телебашни. Люди со страхом переглядывались между собой и смотрели в ту сторону, откуда доносилась стрельба вместе с отдаленным ревом моторов и едва слышимыми криками. Кто-то возле Витаса сказал:

– Tai ne mokomieji šoviniai... (Это не холостые...)

Его слова разлетелись по толпе со скоростью лесного пожара – и с еще большей тревогой люди устремляли свои взгляды на запад, где на другой стороне реки был виден шпиль Телебашни. Каждый выстрел заставлял вздрогнуть. Каждый резкий звук отдавал внутри. Витас обернулся и посмотрел на солдат, которые стояли напротив Сейма. В тусклом свете костров и фар боевых машин их лиц почти не было видно, зато блестели их каски и автоматы. «А что если у них тоже боевые патроны?» – подумал Витас и сердце у него ушло в пятки. Похолодевшими ладонями он начал трясти Стешу за рукав.

– Что? – спросила она.

– Иди в здание, – сказал Витас.

– Нет! – звонко ответила Стеша, но Витас был непоколебим.

– Иди или домой или в здание. Не надо тебе стоять в первой линии, уйди куда-то назад.

– Я не оставлю тебя! – твердо заявила Стеша.

– Я запрещаю тебе здесь быть, – однозначно ответил Витас, – ты не оставляешь меня, просто будь где-то сзади, найди место чтобы укрыться.

– Укрыться от чего?

– Это не холостые пули. Вот, возьми мой рюкзак, там аптечка от Михаила Андреевича, отойди назад, посмотри все, что там есть. Будь недалеко, но за спинами.

Стеша посмотрела на него глазами непослушного ребенка.

– Солнышко, не заставляй меня повторять, – сказал Витас и сунул ей рюкзак.

– Ладно, – согласилась Стеша, поцеловала его в щеку, взяла рюкзак и исчезла в толпе.

Витас взял за руку мужчину, который стоял сразу за Стешей. Теперь ему стало спокойнее. Мужчина посмотрел на него с уважением.

– Žmona? (Жена?) – спросил он.

– Taip, (Да.) – подумав секунду ответил Витас.

Мужчина сказал что-то еще, но Витас этого уже не слышал. Он молча смотрел в сторону нацелившихся на них танковых пушек. Как будто подбодрившись выстрелами, которые доносились со стороны Телебашни, солдаты у Сейма тоже активизировались. Какой-то офицер начал говорить в громкоговоритель:

– Граждане, предлагаю всем мирно разойтись и сохранять порядок!! Согласно требованию президента СССР Михаила Горбачева, так называемый «Литовский Парламент» должен отменить антиконституционные акты.

Из толпы ответили свистом и проклятиями в адрес говорившего и в адрес Горбачева.

– Граждане! – повторил офицер, – если требования законного правительства не будут выполнены, мы будем вынуждены применить силу!! Во избежание жертв мы требуем немедленно покинуть площадь. В противном случае никто не может гарантировать вашу безопасность!

Толпа не пошевелилась. Никто не сдвинулся с места. Офицер опустил громкоговоритель и ждал ответа, но кроме свиста и возгласов не было ничего. За рекой по-прежнему раздавались выстрелы. Витас уже перестал вздрагивать, но внутри как будто образовалась пустота. Он вдруг представил, как солдаты начинают стрелять, как пули летят в толпу, и он, стоя в самом первом ряду, неизбежно получит пулю в грудь или в живот. Витас не знал, как это ощущается и попытался представить на что это может быть похоже. «Пуля это же как удар тупым предметом, толщиной где-то семь миллиметров, – подумал Витас, – это как если ударить отверткой. Да, большой крестовой отверткой. Только в сто раз быстрее». Витас вспомнил как один раз в детстве случайно ударил себя отверткой в ногу, помогая деду чинить ящик. Было ужасно больно. Витас представил, как будет больно если в сто раз быстрее пуля ударит его в живот. Или в грудь. Или и там и там одновременно. Даже без настоящего удара, Витас съежился. Он уже чувствовал, как вон тот солдат, стоящий справа от БТРа, ростом немного выше колеса, лица которого Витас не видел – уже прицелился именно в него, и как только офицер отдаст команду, этот безликий десантник всадит в Витаса несколько пуль.

Витас представил, как железные конусы влетают в него, рвут куртку, кромсают кожу и мышцы, разрывают артерии, дробят кости, вылетают, делая вторую дырку в спине. Витас представил, как начинается внутреннее кровотечение, как тромбоциты пытаются закупорить сотни ран, откуда маленькими и большими струйками хлещет кровь. Как нервная система передает импульс за импульсом сигнализируя о критических повреждениях. Витас представил, как рвется желудок, как лопается селезенка, как от пневмоторакса сжимаются легкие. Что если умереть прямо сейчас? Прямо здесь? Получается, тот разговор с папой был последним. Получается, тот поцелуй Стеши был последним. Получается та встреча с бабушкой и дедушкой была последней. Получается, та операция, на которой они спорили с анестезиологом, была последней. Получается та перепалка со Стасем была последней. «А я хорошо пожил?» – вдруг спросил себя Витас, и испугался, когда не смог ответить утвердительно.

Нет, он сделал неровный шов на мышцах. Нет, хотя он и сказал бабушке с дедом как любит их, он вообще обманул их, придя сюда, а не в больницу. Он не сказал папе, как гордится тем, что у него такой отец. Он не поблагодарил маму за все. Он слишком мало говорил Стеше как он ее любит. Он еще даже не успел сделать ей предложение. Стась извинился перед ним, а Витас не принял его извинений, наоборот он крикнул на Стася, даже не спросив, как тот себя чувствует.

Непроизвольно детализировав каждый этап своей смерти и того что будет после, у Витаса потемнело в глаза, он качнулся, но его поддержал мужчина слева. Витас мотнул головой, приходя в себя. Тот самый безликий солдат чуть повыше колеса все так же стоял у БТРа и смотрел в толпу. «Нет, я однозначно не хорошо пожил, – подумал Витас, – я ничего не закончил, почти ничего не сказал, и еще столько всего не сделал!». Витас смотрел на черный силуэт БТРа, где угадывался ствол с крупнокалиберным пулеметом. Там тоже пули, но не семь миллиметров, а двенадцать, и он тоже стоит прямо напротив него. «Надо будет извиниться перед Стасем; надо будет поехать в Молетай, сразу, как только это закончится; надо будет снова набрать родителей; надо будет научиться делать нормальный мышечный шов; надо будет сделать предложение Стеше сразу... сразу, как только увижу ее!» – решил Витас. Теперь на его пути стоял БТР, десантники и выстрелы в далеке, на другом берегу. «Какие же все-таки ничтожные все остальные проблемы», – подумал Витас.

К середине ночи выстрелы утихли. Ближе к утру, техника начала откатываться от Сейма. Штурм так и не состоялся. Люди переглядывались друг с другом покрасневшими от бессонницы и напряжения глазами. Они еще не знали, что произошло у Телебашни, но солдаты напротив Сейма так и не пошли вперед. Десантники снова вылезли из бронемашин, сели на броню и закурили, равнодушно глядя на собравшихся. Тут по толпе пролетело тревожно-радостное:

– Maskvoje – revoliucija! Milijonas žmonių išėjo į aikštę, reikalauja laisvės Lietuvai! (В Москве революция! Миллион людей вышел на площадь, требуют свободы для Литвы!)

Люди не верили, кто-то улыбался, кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то поздравлял, кто-то присел на землю от усталости. Витас повернулся к тому мужчине:

– Mes laimėjome? (Мы победили?)

– Tikriausiai, (Наверное.) – ответил мужчина.

Из толпы выбежала Стеша и бросилась на шею Витасу. Он ее обнял.

– Я кохаю тебе, (Я люблю тебя.) – сказала Стеша.

Витас хлопнул себя по карманам, затем оглянулся по сторонам, пытаясь найти что-то похожее на кольцо. Не найдя ничего, он вздохнул, крепче ее обнял и сказал:

– Я тебя тоже.

Пробыв у Сейма еще час, Витас уговорил Стешу вернуться домой и отдохнуть. Он проводил ее до дверей, чтобы убедиться, что все в порядке. Романа Петровича не было дома. Витас решил пойти в больницу, но перед тем, ему следовало зайти в общежитие, переодеться в чистую одежду и взять халат. «Не идти же в больницу просто так?». Почти без сил, Витас поднялся на второй этаж и зашел в свою комнату.

– Привет, старик, – поздоровался он со Стасем, глядя в пол.

Никто не ответил. Витас поднял глаза и не сразу нашел друга. Стась был прямо в центре комнаты, как раз там где под потолком проходит толстая балка, его ноги были на метр выше пола, а рядом валялась опрокинутая табуретка.