Ledas ištirpo (Лед растаял)

Новогодняя атмосфера не успела установиться 31 декабря, а в первые дни нового месяца и вовсе улетучилась. Люди не говорили об этом друг с другом слишком много, но напряжение от предчувствия чего-то масштабного передавалось от человека к человеку подобно электрическому импульсу. Никто не знал, и не мог знать, что будет, однако общий дух заставлял единомышленников держаться ближе, собираться у здания Сейма, почты, Телебашни. Это не организовывалось никем, но как будто у всех неравнодушных жителей активировался внутренний компас, который направлял, подсказывал, помогал разобраться. Тревога стала ощущаться еще сильнее, когда в Вильнюсском университете отменили экзамены. Этому радовались, может быть, только первые курсы, но всем кто постарше было понятно, что просто так экзамены отменять не стали бы. В освободившееся время Витас шатался по городу, потому что сидеть дома было невозможно, и он удивлялся как это выходит у Стася. «Наверное, потому, что он не литовец. Он может мне сочувствовать, даже может сходить со мной на митинг, но по большому счету ему все равно, и я не могу его осуждать, ведь это не его страна, не его независимость» – думал Витас.

Когда Роман Петрович и Стеша вернулись из Украины, Витас наконец нашел себе занятие и пошел на практику в больницу. Не то, чтобы он ждал приезда наставника, но в предыдущие дни он как будто забыл, что у него есть такая опция. В больнице всегда легче переживать стресс – во все времена тут есть те, кому нужна забота и внимание, а это отвлекает лучше чем чтобы то ни было. За время его отсутствия у Романа Петровича накопилось изрядно новых дел по старым пациентам, поэтому помощь Витаса была ему очень кстати. Во время одной из операций Витас спросил: 

– УВас есть термос?

– Термос? – удивленно переспросил Роман Петрович.

– Да.

– Эм... подержи зажим... да, вроде бы у меня лежит дома термос.

– У меня тоже есть, – сказала медсестра, – а зачем тебе?

– Я хожу к Сейму, там прохладно, знаете, люди приносят чай, пироженные. Я тоже хочу что-нибудь принести, а у меня нет термоса, – объяснил Витас.

– Можешь взять мой, – сказала медсестра.

– А что вы делаете под Сеймом, скажите? – спросил анестезиолог.

– Эх, – усмехнулся Роман Петрович, – не надо было тебе в его присутствии такое спрашивать.

– Да, все хорошо, я не собираюсь вас ни в чем переубеждать, – сказал Михаил Андреевич, – вы сами во всем переубедитесь. Но у меня другой вопрос, вы же наверное ходите защищать ваше правительство?

– Да, – коротко ответил Витас, не глядя в его сторону.

– Ну вот, – анестезиолог отложил документацию пациента в сторону, перекинул ногу на ногу и повернулся к хирургам, – а скажите мне пожалуйста, как вы можете прокомментировать то, что ваше правительство сегодня подняло цены на продукты питания в пять раз? Что скажете? Буквально сегодня приняли, завтра все подорожает.

– Ну, может быть все-таки не в пять раз... – возразила ему медсестра.

– Да даже если и не в пять. Пускай в четыре, ну ладно, даже в три раза. Ваше правительство, насколько я понимаю, не собирается поднимать нам зарплаты не то что в три раза, так даже в два раза.

Михаил Андреевич с особенным удовольствием подчеркивал словосочетание «ваше правительство».

– Да, провели либерализацию цен, – был вынужден согласиться Витас.

– Витас, я знаю, что ты грамотный парень, и знаешь красивые слова, но ты же не упускай сути. А суть в том, что завтра все станет в три раза дороже, а скорее всего в пять раз. Вот ты считаешь, сколько ты тратишь денег в месяц?

– Считаю, – кивнул Витас, отдавая Роману Петровичу.

– Так вот умножь свою продуктовую корзину в три раза, и скажи, хватит тебе твоей стипендии или нет. Ну правда мы оба ответ знаем.

– Ну, Михаил Андреевич, Вы тоже очень критичны, – возразил Роман Петрович, – нету других способов перейти на рыночную экономику.

Анестезиолог махнул рукой.

– Вот я сегодня утром купил десяток яиц за двадцать пять копеек. Завтра утром, а я в этом уверен, на том же месте те же десять яиц будут стоит уже рубль, или этот ваш талон. И что мне делать с моей зарплатой в 160 рублей? А Вы, Роман Петрович что будете делать?

– А где Вы купили яйца? – съехидничал хирург.

– На базаре у какой-то пенсионерки.

– В этом-то и дело. В магазине стоят эти яйца 25 копеек или 1 рубль – это совершенно неважно, по той простой причине, что их там нет, понимаете? И как по мне, пусть оно стоит в пять раз дороже, но я хотя бы смогу пойти в магазин и это купить, чем буду стоять за этими яйцами в очереди пол дня, и в итоге все равно ничего не куплю. Витас, хочешь зашить мышцу?

– Конечно! – сразу согласился Витас.

– Ну давай.

– Нет, Роман Петрович, товары от этого в магазинах не появятся, просто отстояв целый день в очереди мы будем платить не 25 копеек, а рубль. А очередь никуда не денется, потому что товары из воздуха не появятся.

В это время в операционную постучали, и из коридора заглянула постовая медсестра.

– Михаил Андреевич, Вас зовут в третью операционную, не могут заинтубировать. Подойдете или передать что Вы заняты?

– Иду, – сказал анестезиолог и пошел за медсестрой.

– Наконец-то он ушел, – засмеялся Роман Петрович.

– И не говорите, – поддакнула медсестра, – пусть пойдет кому-то трубку в рот засунет, это у него хорошо получается.

Все засмеялись.

– Неплохой шов, – похвалил Роман Петрович Витаса, – когда-нибудь научишься делать равные промежутки между узлами.

– Я просто переживаю, что делаю их слишком большими.

– Это нормально. Я тоже так учился. Начинаешь всегда ровно, потом начинаешь частить. Я могу переодеваться, фасцию и кожу сам дошьешь, я только проверю?

– Постойте со мной, если Вам не сложно, – попросил Витас, – так всегда спокойнее.

– Мне не сложно, я не тороплюсь, – усмехнулся Роман Петрович.

После этого пациента у Романа Петровича была еще одна операция, но Витас не стал оставаться, так как собирался сегодня еще успеть к Сейму. Роман Петрович разрешил ему взять термос у него из дома, а медсестра пообещала, что принесет свой завтра. Заручившись такой поддержкой, Витас покинул больницу с чувством выполненного долга.

Уже после всех операций, когда Роман Петрович собирал истории болезни своих пациентов из операционных, к нему подошел анестезиолог.

– Роман Петрович, минутку, уже уходите?

– Да, а что такое?

В операционном блоке еще копошились санитарки, но другого персонала уже не было.

– Эм... – анестезиолог довольно неуверенно переминался с ноги на ногу пока говорил, – мне звонил двоюродный брат. Он танкист, тоже из Пскова. И вот он мне сказал, что их роту перебрасывают в Вильнюс. Я так понимаю, что не на парад...

– Так и сказал?

– Да... Если честно, хотел Вам сказать еще утром, но как-то минутки не выдалось, уж не во время операции такое говорить.

В его словах не было ни злобы, ни злорадства, скорее даже сочувствие, но в глазах угадывалось что-то недоброе. Как будто человек, который оказался прав, не хочет акцентировать на этом внимание, но получает огромное удовольствие от осознания своей правоты.

– Что ж, поиграли в независимость и хватит. Отпускать они вас не будут, – слегка иронично сказал Михаил Андреевич.

– Зачем вы мне это говорите? Это угроза? – сухо спросил Роман Петрович.

– Нет, – сразу возразил анестезиолог, – я Вас хочу попросить: не пускайте детей.

– Они уже взрослые, сами могут решать.

Анестезиолог мотнул головой.

– Не обманывайте себя. Взрослые! Не надо их никуда пускать. Танки перебрасывают не просто так, – он говорил очень уверенно, подчеркивая каждое слово, – поиграли в независимость, вся эта мишура: парламент, валюта, свои флаги, свой гимн... Это все игры, и теперь игры закончились. Им дали все это сделать, и так затянули неимоверно а теперь все вернут силой туда, где оно было. У Литвы нет армии и некому будет сопротивляться. Можно придумывать реформы, можно ходить на митинги, можно даже блокировать парад, но все ровно до тех пор, пока тебе это разрешают.

Роман Петрович молчал. Ему было что возразить, но он не хотел спорить – все равно их позиции были слишком далеко друг от друга, и не на чем было сойтись. Анестезиолог посмотрел в пол и начал говорить тише:

– Вы знаете, я не очень верю в Союз... Но я верю в империю. Красная она или белая – это не важно, она империя. И она своего не отдаст. И чужое заберет, – с придыханием сказал Михаил Андреевич, – Не нужно стоять перед катком империи: это бессмысленно и это опасно.

– Не бывает вечных империй, – наконец ответил Роман Петрович.

Анестезиолог подошел на шаг ближе и оказался почти у самого лица Романа Петровича. Тот не пошевелился.

– Роман Петрович, если честно, мне все равно что Вы думаете. Мне все равно согласны Вы со мной или нет. Мне все равно на эту страну, но я человек не злой, и ни детям, ни Вам зла не желаю. Пускай они вырастут, и тогда сами решат что правильно, а что нет. Главное, чтобы они были живыми, а не погибли за несбыточную мечту кучку националистов. Поэтому если Вы хороший отец, то Вы не пустите их никуда. Молодой парень, молодая девушка. Красивые очень. Пусть они вырастут... – сочувственно добавил Михаил Андреевич, – меня он слушать не станет, и может быть на зло мне пойдет к этому Сейму, но скажите ему Вы, Ваше мнение для него важно: не ходить ни к Сейму, ни к Телебашне, вообще лишний раз по улицам сейчас лучше не ходить, пусть ходит к нам на практику, пусть оперирует вместе с Вами, а туда нечего лезть. Танки просто так не перебрасывают. Если придется, я знаю – они не остановятся: вспомните Прагу, вспомните Будапешт.

Он замолчал и отошел в сторону. Из операционной вышла санитарка, таща за собой мешок с грязными простынями. Анестезиолог проводил ее взглядом. Он минуту мял руки, хотел еще что-то сказать, но никак не мог собраться с мыслями.

– Этот лед никогда не растает, не при нашей с Вами жизни. Они играли в игры, но теперь игры кончились. Гласность, перестройка... но империя держится на штыках – это аксиома. Завтра они будут в Вильнюсе. Предупредите детей сегодня.

Михаил Андреевич спрятал руки в карманы халата и уже хотел уходить, но все-таки добавил:

– Случись, и победит каким-то чудом ваша независимость, тогда и без них справятся. Но вообще-то... не надо летать в облаках. Не надо отдавать детские жизни за мертворожденные идеи.

Анестезиолог повернулся и посмотрел Роману Петровичу в глаза.

– Я Вам что должен был сказать – говорю. Дальше сами решайте. Хорошие же ребята, ну зачем туда лезть, скажите?..

Не прощаясь, он пошел к выходу из операционного блока.

– Спасибо, что сказали, – окликнул его Роман Петрович.

– Не за что, – пожал плечами анестезиолог.

Двери закрылись за спиной Михаила Андреевича, зазвенев непрозрачными матовыми стеклами. Роман Петрович некоторое время стоял в молчании посреди коридора, слушая, как в операционной по полу елозит швабра. Оглянувшись, и вспомнив что он делал до разговора, Роман Петрович пошел в четвертую операционную, чтобы забрать оттуда историю болезни последнего пациента.

Вечером, укутавшись в дубленку, Роман Петрович шел вверх по улице Olandu, по которой обычно домой возвращается Витас. «Надеюсь, он хотя бы дома», – думал Роман Петрович. Звонить по такому поводу Роман Петрович не хотел, а поговорить надо было как можно скорее. В Стеше он не сомневался – она бы ни за что не пошла на протесты, если бы только ее не позвал Витас, а сейчас, они были, видимо, не в тех отношениях. Сама бы она не стала рисковать ради очень уютной, но все-таки чужой страны.

У общежития Роман Петрович встретил Витаса вместе с его бабушкой и дедушкой.

– Добрый вечер, – поздоровался он.

– Ой, добрый вечер, Роман Петрович, – сказала бабушка, при виде его сразу посветлев лицом.

– Откуда это вы тут сегодня?

– Да вот, приехали проведать внука, – сказал дед, – зовем его поехать в Молетай с нами пока все тут не успокоится, а он не хочет.

– Да, не хочет! – подтвердила бабушка, – ну может хоть Вы ему скажете, Роман Петрович?

– Ну, а что ж я могу поделать, – сказал Роман Петрович улыбаясь, – он человек уже взрослый, без одного года врач, сам решает что ему делать.

– Ну, вот и я так думаю, – сказал дед, – мы ему привезли немного харчей. Но, если честно, очень переживаем. Что оно будет да и как? Я видел сегодня ехали БТРы в город.

– Ой, прости господи, – сказала бабушка и перекрестилась, – Витас, только ты сиди дома, пожалуйста, никуда не ходи, звони нам каждый день!

– Думаю, Вам не стоит так переживать, – сказал Роман Петрович и положил ей руку на плече.

– Вы так думаете? – всхлипнула бабушка.

– Уверен. Все будет в порядке. В конце концов, вы же привезли ему еду? От голода он точно не помрет. А так будет работать у меня в отделении, что с ним там станется? Да, Витас?

– Совершенно верно, – кивнул Витас.

Роман Петрович по-отечески похлопал его по спине.

– Ну вот и славно.

– Спасибо, Роман Петрович, успокоили нас, – поблагодарил дед. – У нас в багажнике еще остался пакет с двумя банками помидоров. Витас отказался брать, сказал, что не съест столько. Хорошие помидоры, возьмете?

Роман Петрович сощурился и пару секунд сомневался.

– Если честно... не откажусь.

– Ой как хорошо! – воскликнула бабушка, – ну давай, дед, неси. Как здорово! Вам понравятся, очень вкусные! Я летом закрывала. Конечно, не такие как на Украине, но ей богу, вкусные!

Дед принес из машины плетеную сумку с двумя банками внутри.

– Вот, держите!

– Благодарю вас от всего сердца, – сказал Роман Петрович.

– А мы поедем, наверное. А то с этими блокпостами, еще глядишь и до ночи не успеем.

– Счастливого пути, рад, что повезло вас встретить.

– А мы как рады, Роман Петрович, – бабушка обняла сначала Витаса, а потом и Романа Петровича, – вы берегите тут себя оба. Будьте осторожны.

– Непременно, бабуль, – пообещал Витас.

Они с Романом Петровичем остались смотреть, как вишневый жигуленок, разрезая вечер фарами, укатывает в темноту. Роман Петрович поднял пакет с банками и повесил его на плечо.

– Удачно это я к тебе зашел.

– Я полагаю, зашли не просто так, – спросил Витас.

– Угу... пошли, пройдемся немного, хочу к речке.

– На набережную?

– Да нет, к той маленькой, которая у вас тут протекает, уж очень уютная.

Они неспеша пошли вверх по улице Olandu. Дул прохладный ветер, но в теплой куртке и хорошей компании было совсем не холодно. Редкие фонари освещали улицу и спуск к маленькой речушке Вильня, которая протекала тут между домов, чтобы впасть в большую реку Вилия посреди города.

– Ну что, Витас, будешь обманывать бабушку с дедушкой? – без укора спросил Роман Петрович.

– Да, спасибо, что помогли их успокоить.

– Не за что, ну а если серьезно?

– Я думаю, они переоценивают опасность участия в мирной демонстрации. Мирной!.. – подчеркнул Витас.

– Поддерживают тебя? – спросил Роман Петрович.

– Дед поддерживает, но он же тоже литовец, знаете. Бабушка нет, но оно и понятно.

– Витас, ты должен понимать, что это уже не шутки, – сказал Роман Петрович серьезно.

– Вы про БТРы которые видел дед?

Роман Петрович кивнул.

– Про них. А завтра приедут и танки.

– Откуда Вы знаете? – с беспокойством спросил Витас.

– Сорока на хвосте принесла...

Они дошли до Вильни и дальше шли метров сто молча. Наконец, обдумав все, Витас спросил:

– Вы просите меня не участвовать?

– Да, – сразу сказал Роман Петрович, чтобы не тянуть с ответом слишком долго.

Витас огорченно скривился, но ничего не ответил.

– Если можешь, не участвуй, – повторил Роман Петрович.

Его губы вытянулись в ниточку, как всегда бывало когда он нервничал. Даже в желтых огнях слабого уличного освещения Витас заметил это. Хотя это был непроизвольный мимический жест, но он всегда точно отображал настроение Романа Петровича.

– Скажите, если бы была не Литва, а Украина, Вы бы пошли? – спросил Витас.

Роман Петрович обреченно посмотрел под ноги.

– Пошел бы, – честно ответил он.

– Ну так, пойдемте со мной?..– осторожно предложил Витас.

Роман Петрович покачал головой.

– Почему?

– У меня дочка.

– Она уже взрослая, – возразил Витас.

Роман Петрович поднял глаза и посмотрел на Витаса. У него был тяжелый, усталый взгляд, и Витасу даже стало неловко о того, что он не соглашается с ним.

– Витас, мне еще... нам еще предстоит драться за Украину. Сегодня Литва, завтра Украина...

– Я обещаю, что поеду с Вами, – с готовностью сказал Витас, – когда это понадобится Украине... когда я Вам понадоблюсь, я буду с Вами.

Роман Петрович невидимо усмехнулся под своими усами.

– Спасибо, я ценю это.

– Вы знаете, я сегодня думал, в каких мы с Вами отношениях? Вы сейчас говорите со мной прямо как отец.

– Тебе звонили родители?

– Да.

– Тоже, наверное, просили не ходить.

– Мама просила, – признался Витас, – папа сказал, что понимает меня. 

–Понятно.

Он поправил на плече сумку с банками и спрятал руки в карманы.

– В каких мы отношениях?.. Однако... И какие у тебя были варианты? – спросил Роман Петрович, не скрывая улыбки.

– Ну, Вы наставник мой... – начал Витас, – но я думал, что скоро я буду Вашим зятем, но, видимо, уже не буду.

– Ну, я бы не был так радикален в суждениях... жизнь покажет. Кстати, знаешь что мы только что прошли? – спросил Роман Петрович, оглядываясь.

– Бернардинское кладбище, – ответил Витас, – по-литовски: Bernardinų kapinės, если Вам интересно.

– Капинес... – повторил Роман Петрович и усмехнулся, – по-украински: цвинтар.

– Звучит прямо... как что-то звенящее.

– Странное сравнение, – снова улыбнулся Роман Петрович.

– Я все это понимаю, – сказал Витас, – но, если так подумать. У меня нет жены, нет детей. Кому это делать, как не мне?

– У тебя есть родители, – возразил Роман Петрович, – и ты у них один. В жизни ты только родителям должен, больше никому.

– А папа говорил, что я им ничего не должен, потому что это был их выбор меня родить, – сказал Витас.

– Это понятно, – Роман Петрович посмотрел под ноги, – но все равно. Мы все должны родители. Да, это они выбрали иметь детей, но если бы они этого не сделали, нас бы вообще не было.

На этой фразе они вернулись к общежитию с другой стороны.

– Пришли, – тихо сказал Роман Петрович, – завтра жду на практике.

– Я не уверен, что приду, простите, – честно извинился Витас.

– Я знаю, – вздохнул Роман Петрович, – прости меня и ты, что я не присоединюсь к тебе. Надеюсь, ты не обидишься.

– О чем речь, – усмехнулся Витас, пожимая плечами, – спокойной ночи.

– Добраніч, (Спокойной ночи.) – сказал Роман Петрович и ушел в темноту.

Витас еще некоторое время стоял на улице, прежде чем подняться в свою комнату. Он смотрел вслед этому человеку, и думал о том, что видит его в последний раз. Витас гнал от себя эти мысли, но они возвращались снова и снова. Ему было жаль их всех – было жаль Романа Петровича, было жаль маму, было жаль бабушку, было жаль папу, было жаль деда. Витас чувствовал, что он их всех обманывает. Они все просили его не рисковать лишний раз, а он не слушался. Эти люди любили его гораздо больше чем он сам, а он пренебрегал их мнением, доставлял им боль и беспокойство, а они все равно продолжали любить его и переживать за него. Витас чувствовал себя отвратительным сыном, отвратительным внуком, человеком, не достойным всей той любви, которую ему давали просто за то, что он есть.

Витас стоял и смотрел на знакомую улицу Olandu, и она пугала его. Он прожил в этом городе почти пять лет, но теперь из-за переживаний окружающих, он не чувствовал себя в безопасности. Все вокруг казалось чужим и неприветливым. «Может быть, это от того что темно, от того, что на улице слякоть, от того что теперь бесснежный унылый январь», – подумал Витас. В такой некрасивый месяц происходили такие важные события. Витас взял себя в руки и наконец вернулся в общежитие.

– Ты где так долго был? – удивленно спросил Стась.

– Роман Петрович заходил, пошли немного поговорить.

– А...

Стась не стал ничего уточнять и отвернулся к стене.

– Ты тут уже четвертый день, сидишь, выйди хоть на улицу, пройдись, давай в качалку пойдем, – упрекнул его Витас.

– Не хочу, – ответил Стась, – как экзамен отменили вообще не знаю чем заняться. Хандра, это просто ужас. Папа звонил, предлагал домой приехать, пока это все у вас не закончится.

Витаса как-то больно по душе резануло это «у вас», как будто Стась неаккуратно разделил их общий город. Но Витас простил ему это, зная, что Стась сказал это без желания обидеть.

– Слушай, Стась, может в клуб пойдем?

– Зачем?

– Ну не знаю, найдем тебе может кого-то? А то ты совсем истосковался в этом месяце вижу.

– Ты мне это уже раз пять предлагал, – буркнул Стась.

– Ну да, и ты пять раз отказывался. Может стоит попробовать? Хуже-то все равно не будет.

– Не стоит, – глухо донеслось из угла Стася, – да и не работают клубы сейчас.

– Может и работают где-то, – сказал Витас, садясь на свой стул.

Он думал что-то почитать, или сразу идти в душ и спать. В январе Стась выглядел совсем грустно. Раньше он хотя бы ходил на пары, и его там, видимо, заставляли улыбаться, а теперь Витас уже целую неделю не мог его даже вытащить на пробежку или побоксировать. Даже череп Гена стоял весь в пыли, потому что уже дней семь Стась не брал в руки инструменты, чтобы отработать какую-то манипуляцию. Говорят, ноябрь, декабрь и январь – самые грустные месяцы, особенно в северных странах: постоянно темно, когда не темно – пасмурно. Может быть, в 20 веке люди уже все прекрасно понимают про погоду и не молятся богу Ра, но свинцовые облака прямо над головой давят подчас сильнее чем абсолютно реальные и осязаемые проблемы. «Ладно, немного осталось, – подумал Витас, – еще полтора месяца и будет весна, а весной Вильнюс такой красивый...».