Ledas ištirpo (Лед растаял)

– Знаешь, как это называется? – спросил Стась.

– Как?

– Нью еар ворк аут!

– Чего...? – не понял Витас, – это английский?

– Да. Переводится как «новогодняя тренировка».

– Это тоже пишут в твоем журнале по стоматологии?

– Ты не поверишь, но да!

– Потрясающе, – сказал Витас и вернулся к своему тренажеру.

В последний день 1990 года Витас решил пойти в спортзал, и Стась составил ему компанию. Сторож медицинского факультета был очень удивлен тем, что кто-то пришел сегодня в зал, но Витас ощущал, что слишком сильно нуждается в эндорфинах, и, поскольку бегать не хотелось, выбор был очевиден. Сегодня у него был по плану день ног, который он, как и любой спортсмен, терпеть не мог, и довольно скоро день ног превратился в день трицепса и груди. Витас обожал шутки про жим штанги лежа. Все парни в качалке, когда пробовали пожать новый вес, шутили, что их бросила девушка и страховка не нужна. Это всегда забавно звучало, и всегда защищало от того, чтобы пробовать новый вес без страховки. 

Посмотрев,как Витас страдает с 85-килограмовой штангой, Стась, у которого на сегодня тожепланировался день ног, решил подшутить над другом: 

– Не разбирай штагу, я разомнусь...

– Тьфу на тебя!

Стась все-таки не шутил и размялся с этим весом, постепенно переходя на свой рабочий 120.

– Хорошая штука эти твои эндорфины, – похвалил Стась.

Это правда помогало. Обратной стороной такого снятия стресса было то, что причина стресса никуда не девалась. Да, на время эмоции от него затирались приливом сил и энергии, тоска глушилась адреналином, но когда кратковременный эффект заканчивался, человек возвращался в свое исходное состояние, но уже без сил. Иначе была возможность злиться, переживать, отвечать на внутренние стимулы какими-то эмоциями, а после спорта никаких сил реагировать на это уже не было, и оставалось только согласиться с тем, что грусть и пустота пожирают изнутри, а человеку остается только бессильно смотреть на это. Лучше всего после спорта было ложиться спать – тогда тоска накатывала только в неосязаемом будущем, никогда не наступающем «завтра», а в моменте человек переходил от одного наркотика к другому – от спорта ко сну.

Сегодня было иначе, потому что тренировка проводилась после обеда. До ночи было еще долго, и не встретить новый год было бы совсем странно. Витас и Стась возвращались из качалки по полупустым улицам Вильнюса, только немного припорошенным снегом, и старались о чем-то говорить, просто ради того чтобы не молчать. Они как-то не сговариваясь, пришли к выводу, что постоянное молчание угнетает их еще больше, и лучше уж о чем-то бессмысленно болтать, чем уныло молчать всегда об одной и той же проблеме. Это необъявленное согласие выражалось тем, что они прощали друг другу тупые темы для разговора и неуместные шутки – все они были лучше чем молчание.

На самом деле все знают, что новый год это просто дата, и его можно было бы праздновать абсолютно в любой день, но тем не менее с этим днем всегда связывают какие-то надежды и ожидания. И если прошлый новый год ждали с трепетом и вожделением, то этот, новый 1991-й, ждали скорее как избавление от испытаний. В этом году почти не было больших празднований и крупных приготовлений – большинство людей, выражая солидарность друг другу и стране проводили этот новый год в скромном семейном или дружеском кругу, по возможности экономя электроэнергию и тепло.

Витасу было грустно, что его родители не смогли приехать, но это был уже не первый новый год без них. К бабушке с дедом он пообещал приехать первого января. «Может быть, надо было поехать сегодня, а то будем тут со Стасем сидеть в общаге» – подумал Витас. Сегодня на улицах было необычайно много огоньков в квартирах. За ноябрь и декабрь все привыкли к темноте после пяти вечера, но теперь все собрались с семьями дома.

А вот общежитие было почти пустое – все разъехались по домам накануне. Сбросив с себя потные вещи в раковину, Витас пошел в душ. На всю ванную комнату с шестью лейками разделенными перегородками, было всего две лампочки, из которых горела только одна. Вода из душа была не сильно теплее чем в проруби, и Витас включал ее только для того чтобы смыть мыло. Если заходить в ледяное озеро ему было весело и даже приятно, то стоять под холодным дождем был отвратительно мерзко и неуютно. Витас чувствовал, как с каждым касанием холодных струек напрягаются мышцы и дрожь появляется во всем теле. Нет, это точно был не тот кайф, как от быстрого погружения в озеро и резкого прилива тепла в момент выхода из него.

Витас быстро вытер ноги и надел тапочки, чтобы не поскользнуться на скользком плиточном полу, залитому водой. В этой душевой такое было обычным делом и студенты часто набивали себе шишки, падая в лучшем случае на бетонные стены, а в худшем на кафельный пол. В этот раз обойдясь без повреждений, Витас забрал свои вещи и табуретку, которую непременно приходилось брать в душ с собой, потому что крючков для полотенец в душе никогда не было.

– Что у нас на ужин? – спросил Стась.

– Твоя вяленная колбаса, – ответил Витас.

– Замечательно, а ты что принес?

– С меня хлеб. Да ладно, мне бабушка недавно передала запечённую свинину и картошку, так что ужин будет отличный.

– А что-нибудь выпить?

– Если честно, я ничего не хочу, – признался Витас.

– Ну, новый год же все-таки?

– В магазине мы, наверное, уже ничего не найдем, но утром я ходил в разведку по нашей общаге, и кое-что тут есть.

– Ну-ка? – заинтересовался Стась.

– На первом этаже есть две бутылки советского шампанского, но это не патриотично...

– Ничего, мне подойдет, продолжай.

– На втором этаже, то есть у наших соседей за стеной есть бутылка фруктового вина.

– Нет, в комнату Ильзе я принципиально не пойду, нечего мне там смотреть.

– На третьем этаже есть четыре бутылки пива «Kalnapilis» и гитара. Гитару они, как всегда, отказались давать.

– Гитару жаль, а вот пивом они могли бы и поделиться...

– И наконец на четвертом этаже есть две бутылки водки, – закончил Витас.

– М-да... чем выше, тем вкуснее.

– Угу, а теперь плохая новость. Делиться никто не намерен, максимум готовы обменять на твою колбасу. За стеной нам уже отказали, советское шампанское я пить не буду, за бутылку водки хотят не только колбасу, но и картошку, а ее я отдавать не намерен, а вот на третьем этаже согласились отдать одну из бутылок за три четверти твоей колбасы. Как по мне, выбор очевиден.

– То есть ты, уже продал им мою колбасу? – укоризненно спросил Стась.

– Нет, просто узнал цены, – ехидно ухмыльнулся Витас.

– Ладно, пойду в душ, а ты иди добывай нам пиво.

Соседи с третьего этажа с готовностью отдали свое пиво за три четверти колбасы и даже предложили вторую бутылку за картошку, но Витас отказался. Видимо, они запаслись аж четырьмя бутылками специально чтобы использовать их как разменную монету. Витас поставил у себя в комнате на стол коричневую бутылку и долго смотреть на это жалкое создание в 0,33 литра, думая, не зря ли он отдал за нее три четверти колбасы. По калорийности пиво явно уступало, но с другой стороны пиво – это пиво.

Смирившись с разменом, Витас стал искать чем откупорить бутылку. Не хотелось ковырять вилкой крышку, и тогда Витас вспомнил, что у Стася есть перочинный нож со встроенной открывашкой, который подарил ему отец. Но где лежит эта открывашка Витас не знал. Заметив, что Стася нет уже полчаса, Витас начал волноваться. «Ей богу, как ребенок!» – раздраженно подумал он и направился в душ, чтобы проверить, не разбил ли Стась себе голову, поскользнувшись на кафельном полу.

В душе горела та самая тусклая лампочка, но было совершенно тихо. Посреди душевой стояла табуретка с вещами Стася. Витас удивленно прошел мимо нее заглядывая в каждую душевую. В последней он нашел Стася. Тот сидел в углу, голый и мокрый, прислонившись к бетонной стене.

– Стась! – громко окликнул его Витас.

Стась поднял глаза.

– Ох, прости, что-то я засиделся.

– Ты чего здесь сидишь вообще? – удивился Витас.

– Не знаю, – пробормотал Стась, – я помылся, и как-то накатило все, сел в углу, стал думать.

– Тут стены ледяные, не заметишь как простудишься! – ругнул его Витас.

– Прости, – снова извинился Стась таким голосом, что Витасу стало его жаль.

Стась вытерся полотенцем, забрал свои вещи и табуретку, после чего уныло последовал вслед за Витасом в комнату, как провинившийся ребенок.

– Знаешь, я понял, что это первый Новый год без Ильзе, – сказал Стась.

– Да ладно, Стась, перестань, какой первый Новый год? У тебя были новые года без неё, когда ты с ней ещё не познакомился.

– Ну да, но в том то и дело, что тогда я её ещё не знал, – согласился Стась, – а это всё равно первый Новый год без неё.

– Стась, постарайся об этом не думать. Тебе от этого не станет легче.

– Слушай, Витас, а может, пойдем в гости к Стеше? – вдруг предложил Стась, – ты же приготовил для нее подарок?

– Приготовил, – кивнул Витас. – Но только она просила не приходить. И ничего ей не дарить.

– Ну ладно, скажешь, что пришел поздравить Романа Петровича. Он же твой наставник, имеешь право прийти поздравить. А ей... ну, просто поздравишь, можешь ничего не дарить.

– Ты думаешь, это хорошая идея? – засомневался Витас.

– Да, думаю, что все будет в порядке. Если хочешь, я пойду с тобой и скажем, что мы вместе пришли поздравить, потому что все-таки не чужие люди.

– Ладно, пойдем, – согласился Витас.

«Он наверняка хочет пойти поздравить Ильзе, но только не знает, куда идти...», – подумал Витас с тоской. Он действительно приготовил Стеше подарок – новый оранжевый стетоскоп, который ему помог достать Роман Петрович. Это был первый медицинский аксессуар, который Витас купил за новую литовскую валюту (пускай это и были привязанные к рублю талоны) и был ужасно горд этим. Ему было одновременно приятно и волнительно отдавать бумажку новой Республики, но в этот момент Витас почувствовал, что прямо руками прикасается к новой стране – своей стране.

Так и не выпив пиво, Стась и Витас отправились в гости на улицу Antakalnio. В отличие от Витаса, Стась совершенно не переживал, и как будто нарочно много говорил про Стешу. Он был абсолютно уверен, что проблема в их отношениях очень временная, и уже скоро решится сама собой, ведь Стеша не ушла от него к другому, он по-прежнему отлично общается с ее отцом, и вообще иногда людям правда нужно время чтобы разобраться в себе. Стась приводил сотни аргументов в поддержку своей версии и объяснял это с таким энтузиазмом, как будто речь шла про его собственные отношения. Витас слушал его с грустной улыбкой – он уже слишком много раз прокрутил у себя в голове все эти хорошие сценарии и успел разочароваться во всех. Глядя на Стася и слушая его речь, Витас видел, что на самом деле Стась говорит об Ильзе, о его собственных отношениях, и о его собственной боли. Нет, он не проводил параллелей, не делал аналогий, не сравнивал и не давал никаких обнадеживающих планов для себя, но Витас чувствовал, как Стась устал от неверия, депрессии и разочарования. Весь этот длинный монолог от Olandu до Antakalnio, преисполненный надежды и оптимизма, полный самых красивых эпитетов – было бунтом Стася против своего собственного Я, против своего собственного характера, против той жизни, которую Стась проживал от середины сентября и до сегодня. Этот монолог, как попытка противиться той бесконечной хандре, которая наполняет каждый день, тронул Витаса до глубины души. Тронул своей искренностью, своей открытостью, своей непререкаемой верой во что-то хорошее и в той же степенью своей обреченной безнадежностью в борьбе, которую ему никогда не удастся выиграть. Витасу было жаль друга, и в то же время он гордился им так же сильно, как 7 декабря, в день турнира по боксу. Стась никогда не был оптимистом, но у него всегда хватало сил, чтобы собраться и сделать последний рывок, в надежде на чудо, которое вопреки всей логике все-таки случится в самый последний момент.

Стук в дверь, и, к счастью, открыл Роман Петрович.

– С наступающим! – объявилСтась.

– Дякую! І вас також, (Спасибо! И вас также.) – ответил Роман Петрович, – проходите.

– Здравствуйте, – смущенно поздоровался Витас.

– А мы ненадолго, – сразу разрядил обстановку Стась.

– Почему? – удивился Роман Петрович.

– Не уверен, что меня очень ждут, – невесело пояснил Витас.

– Ничего, – Роман Петрович взял его за рукав и потянул в квартиру, – заходите, у меня сегодня есть настоящее украинское шампанское?

– Неужели «Артемовское»?! – удивился Стась.

– Оно самое! Для меня оно, правда, Бахмутское.

– В смысле?

– Пошли, расскажу.

Они оставили куртки в прихожей и пошли на кухню.

– Привет, – поздоровалась Стеша, выходя из своей комнаты.

Стараясь не замечать и сгладить неловкость между детьми, Роман Петрович толкнул всех на кухню и налил всем шампанское.

– Давайте проведем старый год! – сказал он, – дай бог, чтобы новый был не хуже чем этот. Много всего трудного было, но мы справимся.

Они чокнулись бокалами, и кухня наполнилась хрустальным звоном. Стеша сидела напротив Витаса, и они смотрели друг на друга не говоря ни слова. Роман Петрович видел это и переживал едва не больше чем Витас. Он пытался как-то скрасить это смятение, а потому говорил без остановки.

– Так вот, Стась, о Бахмутском. Этот город на самом деле не Артемовск, он Бахмут. Мой двоюродный дядя жил там, и рассказывал мне. Кстати, он впервые и предложил мне попробовать тамошнее вино, это было еще в конце шестидесятых, я тогда учился на медицинском факультете в Киеве. К слову, оно тоже не шампанское, а игристое вино. «Шампанское» – это название французского вина, оно из их региона Шампань потому так и называется, а из-за его известности, все игристые вина стали называть шампанское.

– Потрясающе, – согласился Стась, – налейте мне еще, пожалуйста.

– Конечно, – сказал Роман Петрович, обновляя вино у всех. – А Артемовском его назвали уже при советской власти. Город всегда назывался Бахмут, и это казацкий город.

– Здорово.

– Жаль, я никогда там не был, но говорят, там красиво – широкие степи, бескрайние поля, одним словом – Донбасс! Я, правда, всю жизнь прожил то возле гор, то возле лесов, а степей никогда не видел. Но надо обязательно поехать, посмотреть.

– А какой главный город Донбасса? – спросил Стась, – Артемовск?

– Нет, нет! Главный город там – это Донецк. Большой город, там много угольных шахт. Шахтерский регион. Там еще Горловка, Макеевка – все шахтерские города.

– Откуда Вы столько знаете? Вы же говорили, что не были там.

– Ну, мне нравится разглядывать карту, ты знаешь. И я быстро запоминаю города. Да и читать мне об этом нравится, не только же хирургией заниматься. Так что я всегда, когда вижу «Огонек» со статьей про какие-то наши города и регионы, обязательно этот журнал покупаю и читаю. Я много всего читал, и про Брест тоже – красивый город.

– И легендарный, – похвастался Стась.

– Это точно.

Они еще долго о чем-то болтали, стараясь не замечать Стешу и Витаса, которые все время смотрели друг на друга и молчали. Стась не глядел в их сторону, потому что надеялся, что у них прямо сейчас все налаживается, а Роман Петрович боялся разрушить тот баланс, в который, как ему казалось, их привел разговор со Стасем.

Так и не сказав ни слова за весь вечер, Витас устало посмотрел на Романа Петровича и Стася около десяти и предположил:

– Мы, наверное, пойдем. Спасибо вам большое за гостеприимство. Настоящее украинское гостеприимство, и шампанское у вас очень вкусное.

– Может останетесь? – Роман Петрович спросил Витаса, но посмотрел на Стешу.

– Да, мы еще собирались знакомых в общаге поздравить, – сказал Витас и тоже посмотрел на Стешу.

Он ждал, что она попросит его остаться. Он весь вечер смотрел ей в глаза, но совершенно не был уверен, что она хочет его видеть здесь на новый год. Витас не хотел напрашиваться, поэтому дал ей возможность выбрать. Он не знал почему, но он верил, что она попросит его не уходить. Он видел, что во взгляде Стеши что-то изменилось сегодня. Он был все такой же тоскливый и мрачный, но уже хотя бы не такой беспощадно-холодный как раньше. Витас чувствовал, что какая-то нотка изменилась в ее душе, и верил, что она что-нибудь скажет.

Но она ничего не сказала и не попросила остаться. Когда Витас и Стась ушли в квартире установилась какая-то ужасно громкая тишина. Закрыв за гостями дверь и не говоря ни слова, Роман Петрович вернулся на кухню, чтобы налить себе еще шампанского. Стеша сидела там и смотрела на отца. В глазах Романа Петровича был один вопрос: «почему?», который он не хотел задавать дочке. Он никогда ни в чем на нее не давил, и не собирался этого делать теперь. Стеша – все что у него осталось от любимой жены, и Роман Петрович не допускал и мысли, чтобы косо посмотреть или крикнуть на нее. Он доверил ее Витасу, только когда убедился, что Витас по-настоящему любит ее. Пока Стеша жила с ним, она и была смыслом его жизни – причиной возвращаться домой, причиной улыбаться и радоваться, причиной просыпаться по утрам и готовить вкусный завтрак на двоих.

– Тату, я хочу додому, (Пап, я хочу домой.) – вдруг сказала Стеша.

– Ми вдома, сонечко. (Мы дома, солнышко.)

– Ні, я хочу у Франківськ, у нашу квартиру. (Нет, я хочу во Франковск, в нашу квартиру.)

– Мені шкода, але в нас більше нема там квартири, (Мне жаль, но у нас больше нет там квартиры.) – пожал плечами Роман Петрович.

– Я хочу до мами. (Я хочу к маме.)

Роман Петрович не смел ей возразить.

– Прямо зараз? (Прямо сейчас?)

– Так, (Да.) – кивнула Стеша.

– Але ж в тебе п'ятого січня іспит? (Но у тебя же пятого января экзамен?)

– Ну, нічого, повернемося. Тут же не так і далеко їхати. (Ну ничего, вернемся. Тут же не так и далеко ехать.)

– Ну... Якщо ти хочеш, ми можемо поїхати завтра на пару днів, я можу відпроситися з роботи. Тільки візьми з собою підручник, щоб підготуватися до іспиту, (Ну... Если ты хочешь, мы можем поехать завтра на пару дней, я могу отпроситься с работы. Только возьми с собой учебник, чтобы подготовиться к экзамену.) – согласился Роман Петрович.

Он долго смотрел на Стешу, терпеливо ожидая, что еще она скажет, но она молчала.

– Добре. Я теж, якщо чесно, хочу до мами, – признался Роман Петрович. – Кожної ночі про неї думаю. Завжди говорю собі, що тобі буде боляче повертатися в те місто, але насправді це я боюся знову туди потрапити. Знову пройти тими вулицями, де ми гуляли з мамою, знову побачити школу, в яку ти ходила, знову побачити лікарню, де ти народилася, та де померла мама. Але якщо ти справді хочеш, то поїхали. (Хорошо. Я тоже, если честно, хочу к маме. Каждую ночь о ней думаю. Всегда говорю себе, что тебе будет больно возвращаться в этот город, но на самом деле это я боюсь снова туда попасть. Снова пройти по тем улицам, где мы гуляли с мамой, снова увидеть школу, в которую ты ходила, снова увидеть больницу, где ты родилась, и где умерла мама. Но если ты правда хочешь, то поехали.)

– Так, я дуже сумую за домом. Мені дуже подобається Литва, але я відчуваю, що це не мій дім. Мабуть, без Вітаса, мені було б тут ще сумніше. Не знаю, але, коли він сказав тобі, що ти відповідаєш не лише за себе, я згадала свої почуття коли померла мама. І ці два місяці ходжу по Вільнюсу, а він ніби чужий, наче я тут вперше. Раніше, мені все подобалося, а тепер я не знаю, чи люблю я це місто, чи кохаю Вітаса. Не знаю, що зі мною. Навіть не знаю, як цим поділитися. Поїдемо завтра вранці, якщо ти не проти? (Да, я очень скучаю по дому. Мне очень нравится Литва, но я чувствую, что это не мой дом. Пожалуй, без Витаса мне было бы здесь еще грустнее. Не знаю, но когда он сказал тебе, что ты отвечаешь не только за себя, я вспомнила свои чувства, когда умерла мама. И эти два месяца хожу по Вильнюсу, а он как чужой, словно я здесь впервые. Раньше мне все нравилось, а теперь я не знаю, люблю ли я этот город, люблю ли Витаса. Не знаю, что со мной. Даже не знаю, как этим поделиться. Поедем завтра утром, если ты не против?)

– Поїдемо. Я ж не дарма вчора 20 літрів бензину залив. Сподіваюсь, десь по дорозі знайдемо і щоб назад повернутися. (Поедем. Я ведь не зря вчера 20 литров бензина залил. Надеюсь, где-нибудь по дороге найдем и чтобы обратно вернуться.)

– Дякую, тату. (Спасибо, пап.)

– До речі, це тобі Вітас подарував, залишив мені, коли йшов. (Кстати, это тебе Витас подарил, оставил мне, когда уходил.)

Роман Петрович положил на стол оранжевый стетоскоп. Стеша взяла его в руки и долго рассматривала.

– Красивий. Це ти йому допоміг знайти? (Красивый. Это ты ему помог найти?)

– Ну, скажімо так, я підказав, де шукати, (Ну, скажем так, я подсказал где искать.) – подмигнул ей Роман Петрович.

– А в мене для нього нічого нема... Я піду спати, тату. Не хочу, якщо чесно, зустрічати новий рік. Добраніч. (А у меня для него ничего нет... Я пойду спать, пап. Не хочу, если честно, встречать новый год. Спокойной ночи.) 

– Добраніч, доню. (Спокойной ночи, доченька.) 

Она поцеловала его в щеку и вышла из кухни, держа в руках подарок. Роман Петрович остался один. «Может тоже пойти спать? – подумал он, – или все-таки досидеть до Нового года?». За окном выл ветер и качались деревья. До нового года оставался еще час. Роман Петрович взял с полки книгу по хирургии, зажег настольную лампу и открыл том на случайной странице. В голову сразу полезли воспоминания. Какие угодно, но не хирургия.