Ledas ištirpo (Лед растаял)

Витас не знал, что он умеет так громко кричать.

– СТАСЬ!!!... – завопил он, бросившись вперед, схватив друга за ноги и приподняв вверх насколько это было возможно. – Стась!.. Черт возьми! На помощь!!!

На его крик почти сразу прибежали испуганные соседи. Один из них помог Витасу приподнять тело немного выше, а другой схватил нож на столе, забрался на табуретку и перерезал верёвку.

– Все! – крикнул он.

Витас и один из ребят положили Стася на землю. Витас схватил веревку и с силой стащил ее с шеи Стася. Он чувствовал, как по щекам градом катятся слезы. Витас сложил руки на груди Стася и начал отчаянно качать. Тридцать компрессий – два вдоха. Впервые перед ним был не манекен. Витас чувствовал какие холодные и синие губы Стася, но все равно продолжал массаж сердца. В суматохе он, конечно, забыл самое главное, но кто-то уже убежал на первый этаж, звонить ни то в скорую, ни то в милицию. Он не считал, сколько было повторений, не обращал внимания на фиолетовый цвет кожи Стася и абсолютно безжизненное обмякшее тело с глубокими темными полосами на шее, не смотрел на перепуганных соседей, которые все собрались в их комнате, не заметил и как дважды от сильных нажатий хрустнули ребра. Он продолжал сердечно-легочную реанимацию, пока в один момент у него не закончились силы. Витас упал на тело друга. Слезы задушили его.

– Стась, зачем, зачем... – бормотал Витас, – зачем...

Он беззвучно плакал, и не мог себя остановить. Витас уже давно не плакал, и даже стал забывать как это делается. Но словно накопленные за долгие годы, соленые тёплые слезы катились сами собой не только за эту, но и за все прошлые потери. Никто не осмеливался подойти к Витасу, но и выйти из комнаты они тоже боялись. Когда Витас смог собраться и сесть на пол рядом с телом, он тихо спросил:

– Позвонили в скорую?

– Да... – ответил кто-то.

– Спасибо, – прошептал Витас. – Уйдите, пожалуйста.

Все торопливо вышли из комнаты, не закрывая дверь. Витас сел на кровать и долго смотрел на друга. У него было спокойное, совершенно не издерганное конвульсиями лицо – такое как и всегда, только темно-синего цвета. Закрытые глаза и как будто очень-очень короткая улыбка. Стась всегда спал с таким выражением лица. Ему нравилось спать на спине, и он часто засыпал так, когда сильно уставал после учебы.

Через несколько минут прибыли медики. Витас молча кивнул им и сказал:

– Exitus. (Exitus letalis - смертельный исход.)

Врач и его помощник принялись осматривать тело.

– Перелом шейных позвонков, – сказал доктор.

– И предварительно перелом двух ребер во время попытки проведения сердечно-легочной реанимации, – равнодушно добавил Витас.

– Кто проводил СЛР? – спросил медбрат.

– Я. Витаутас Вайшнорас.

Медбрат что-то отметил в своем документе.

– Вы его друг? – спросил врач.

– Да, – ответил Витас.

– Были предпосылки для суицида?

– Я думал, это милиция спрашивает, – ответил Витас, – но если вам нужно записать: да, были. Депрессия в течение четырех месяцев, но я не думал, что до этого дойдет.

– Записки?

– Какие записки? – не понял Витас.

– Предсмертные записки.

– А... не знаю, должны быть, – Витас подошел к письменному столу Стася, – да, вот есть.

Под черепом Геной, с которого Стась заботливо вытер пыль, Витас нашел записку с характерным красивым почерком Стася:

Всем, кого это может касаться,

Я, Стась Ясинкевич, сегодня 13 января 1991 года ухожу из жизни по собственному желанию. Прошу в моей смерти никого не винить – это мое лично решение, я устал от неразделенной любви. Я оставляю три письма: моему лучшему другу Витасу, моей любимой девушке Ильзе и моей семье. Я надеюсь, что товарищ следователь не станет читать личные письма, но если в этом буде необходимость, они все лежат в верхнем ящике моего стола.

13.1.91

Это было написано настолько сухо, что Витас не сразу поверил в подлинность письма. Но врач скорой помощи пожал плечами и сказал, что для него все очевидно. Через двадцать минут приехали милиционеры, зафиксировали что-то в своем протоколе, опросили Витаса, прочитали все письма и разрешили медикам увезти тело в морг. Когда они уехали, тишина осталась. Витас сидел на кровати в полном одиночестве, и, в отличие от всех прошлых случаев, это одиночество казалось ему абсолютным. Витас винил себя за то, что не был рядом с другом в этот день. Он знал, что не мог быть, но все равно винил себя. Он упрекал себя за то, что Стась умер, так и не услышав, что Витас прощает ему все. Да и не было особенно что прощать. В противоположность следователю, Витас долго не решался прочесть письмо, на котором Стась вывел красивыми буквами: «Витасу». Наконец он пересилил себя и взял со стола записку.

Дорогой Витас,

Прости меня, пожалуйста, наверное, я мог умереть за Литву, и тогда от этой смерти была бы хоть какая-то польза. В октябре я обещал тебе прожить 3 месяца, и я выполнил свое обещание, сегодня 13 января. Мне жаль, что все закончилось так, но последние недели я был уже тенью самого себя. Честно, я сделал все что мог, чтобы вернуться к той жизни, которая у меня была раньше, но, видимо, я слишком сильно верил в Новогоднее чудо. Жаль, что оно не случилось.

Наверное, я поступаю глупо, и ты бы точно нашел для меня какие-то аргументы. Но, если честно, я умер от отчаяния еще три месяца назад, когда увидел ее с другим. Не знаю как именно, но в тот день что-то сломалось во мне. Я прожил эти три месяца только потому, что ты попросил меня. Ты замечательный друг, и ты прекрасный человек. Мне жаль, что я оставляю тебя, но надеюсь, что ты поймешь меня – у меня больше нет никакого желания жить. Да и потребности, в общем-то тоже. Спасибо тебе за все. Я надеюсь, ты помиришься со Стешей, женишься на ней, и у вас будет куча детей, как ты того и хотел, и ты станешь отличным отцом. Я верю, что ты станешь прекрасным врачом и спасешь немало жизней. Я знаю, что твоя прекрасная страна будет красивой и сильной.

В Вильнюсе я провел лучшие годы моей жизни, но последние три месяца были словно прекрасный мир за стеклом. За бронированным стеклом. Я расшиб себе лоб, пытаясь туда попасть. Друг, я сделал все, что мог. Прошу, не осуждай меня. В моем столе ты найдешь несколько писем, которые я оставил для моей семьи, пожалуйста, отправь их им в Брест. Адрес я указал. И еще одно письмо для Ильзе. Я знаю, что ты не станешь читать его, но прошу, передай его, пожалуйста, ей собственноручно. Еще в моем столе лежит обручальное кольцо (думаю, ты его видел), я хотел сделать ей предложение. Пожалуйста, отдай его ей тоже. И прошу, не осуждай ее. Она не обязана меня любить, и не обязана быть со мной. Но я не вижу, и не представляю жизни без нее. Она не выбрала меня, и это ее право. Я уже не помню жизнь без нее, и эти три месяца я пытался эту жизнь представить. Ничего не вышло. У меня нет и не будет жизни без нее. Наверное, ты не согласишься со мной. Я всегда удивлялся твоему умению находить сильные аргументы практически в любой ситуации. Прошу, оставайся всегда таким же добрым, умным и эмпатичным. Ты прекрасный человек.

Если загробный мир существует, мы с тобой еще встретимся там. И обязательно побоксируем. И я надеру тебе задницу.

Искренне твой
Стась Ясинкевич

Витас держался все письмо, но на последней строчке зарыдал с новой силой. Он видел, как много раз Стась повторил, что не представляет жизнь без Ильзе. Витасу казалось, что он делает так, чтобы оправдаться перед ним. «Как будто он должен передо мной оправдываться...», – подумал Витас. На столе остались лежать еще два письма: одно начиналось словами «Дорогие мама и папа...» и лежало на конверте с адресом, а другое начиналось словами: «Дорогая Ильзе...» и у него адреса не было. Витас смотрел на эти письма, и у него внутри все рушилось. Он знал, что его ждет еще одно испытание, настолько ужасное, что его не хотелось откладывать. Витас взял конверт и спустился вниз к вахтерше.

Витас долго стоял перед телефонным аппаратом, держа трубку в руках и не решаясь набрать этот номер. Наконец он собрался и набрал необходимые цифры. Гудки длились совсем недолго и уже через пару секунд в трубке послышался совсем знакомый голос.

– Алло!

– Тетя Зоя?.. – Витас заикнулся.

– Да, Витас, это я. Как у вас дела? Что случилось? Все в порядке? – быстро заговорила она.

У Витаса стоял ком в горле, и когда он пытался начать говорить, слезы срывались из глаз и капали на щеки, а голос словно проваливался в трахею. Собравшись изо всех сил, Витас выдавил из себя:

– Позовите Ивана Ивановича.

– Иван Ивановича? Хорошо, сейчас позову, – весело сказала она.

Через секунду Витас услышала его голос. Небольшая пауза, пока папа Стася шел к телефону и когда Витас мог этого не говорить, закончилась.

– Алло.

Витас знал, что лучше сказать сразу. Лучше не тянуть. Ему было невероятно сложно произнести эти слова вслух, но он все-таки смог это сделать.

– Стась повесился, – коротко сказал Витас.

Послышался вздох тети Зои на другом конце провода, а дальше тишина. Эта тишина была настолько громкой, что Витас услышал, как они молчат.

– То есть, что... – попытался переспросить Иван Иванович, но Витас быстро ответил:

– Стась повесился. Я сегодня достал его из петли.

Витасу было невероятно больно это говорить и еще больнее думать о том, что чувствуют родители Стася. Он пытался найти какие-то слова, пытался что-то придумать, но ничего не получалось. Слова не лезли в голову, а из горла не вылетали звуки.

– Но как... что... почему... что случилось? – наконец прохрипел Иван Иванович.

– Они расстались с Ильзе еще в сентябре, – сказал Витас, – Стась просто не хотел вам об этом говорить, не хотел рассказывать... Но он очень переживал из-за этого. Наверное, не выдержал и принял такое решение. Мне очень жаль. Простите...

В трубке снова повисло молчание. Витас не мог этого видеть, но чувствовал, как по щекам тети Зои катятся огромные прозрачные слезы. Он не знал, как поддержать ее, не знал, что нужно говорить. У нас не принято сообщать о смерти процессуально. У нас этому не учатся. Нет специально подготовленных психологов или специальных команд, которые сообщали бы родственникам о смерти человека.

– Я так думаю, вы захотите похоронить его в Бресте, – сказал Витас, и, не дожидаясь ответа, добавил, – тело лежит в морге. Думаю, сегодня милиционеры и врачи сделают заключение. Но завтра оно уже будет доступно, чтобы вы его забрали. Когда вы приедете?

– Я не знаю... – сказал Иван Иванович, – наверное, сегодня и поедем... Может быть, сегодня вечером, но завтра мы постараемся быть.

– Простите меня, что сообщаю вам эту новость, – сказал Витас.

– Да ладно, ты же не виноват, – ответил Иван Иванович, – все равно бы кто-то это должен был сказать. Спасибо, что нашел в себе силы.

– Я очень вам сочувствую. Это был и мой лучший друг тоже.

– Я знаю, – сказал Иван Иванович.

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо, Витас, ты тоже прими мои соболезнования. Я завтра приеду. Наверное, мы с тетей Зоей вместе приедем.

Они не приехали на следующий день. Еще два дня они просто были не в состоянии ехать. Потом искали машину, чтобы перевезти гроб, потом долго ехали и стояли на блокпостах в Литве. Утром 16-го они были в Вильнюсе. День ушел на то, чтобы собрать вещи Стася, подписать какие-то документы в больнице и в университете. Утром следующего дня они уехали в Брест. Прощаясь со Стасем в последний раз Витас уже не плакал – все слезы закончились накануне. Без слез боль обретает довольно ощутимые сухие и острые края.

Потом в тот же день они со Стешей и Романом Петровичем стояли на улицах Вильнюса среди тысяч людей, когда хоронили погибших у Телебашни. Витас смотрел на проезжающие мимо гробы, укрытые литовскими флагами, и думал, что в одном из них мог бы быть он сам, начни солдаты штурм не с Телебашни, а с Сейма. Тот безликий солдат, стоящий у БТРа еще много ночей будет сниться Витасу. Люди вокруг плакали, кто-то молился. Витас услышал ту же самую молитву, которую он слышал в ту ночь возле Сейма. Он не видел, кто читает эту молитву, но голос был похожим. Витас чувствовал себя кусочком льда, когда стоя рядом с другими, не проявлял никаких эмоций. Стеша держала его за руку и попеременно сжимала то указательный, то средний палец.

Потом Витас пошел искать Ильзе. Он не знал где ее искать, поэтому пошел просто к ее факультету. Удивительно, но он встретил ее там. Она шла не с занятий, а просто прогуливалась со своим молодым человеком.

– Ой, привет, Витаутас, давно я тебя не видела, – улыбнулась она, увидев Витаса.

– Привет, – мрачно ответил Витас.

– Как твои дела? Это были такие страшные дни, я ходила к почте, там были солдаты, мы стояли там весь день, мне было так страшно...

– Стась повесился, – перебил ее Витас.

У него снова в горле стоял ком. Он каждый раз заикался, когда повторял эту фразу. Ильзе хотела что-то спросить, но от шока, у нее так и остался открытый рот, словно она хотела схватить немного воздуха.

– Он просил тебе передать, – сказал Витас и протянул ей письмо с обручальным кольцом. – Он купил его в сентябре, еще до того, как вы расстались. Немного не успел.

Не в силах закрыть рот, Ильзе смотрела то на Витаса, то на письмо. Сам Витас не хотел больше говорить и отвернулся.

– Витас, что там? Что в письме?

– Я не знаю, я не читал, – сказал Витас, не поворачиваясь.

Витасу никогда и никого не хотелось ударить, но ей, впервые в жизни он захотел отвесить пощечину. Он хотел кричать, что это она виновата в его смерти, что это она бросила Стася. Но Витас знал, что это не так. Она действительно не обязана его любить, не обязана быть с ним, и Стась прав – ее не за что осуждать. В таком или в другом виде, расставание все равно бы случилось, и его оформление в более мягкую подачу ничего не изменило бы. Но Витасу все равно хотелось ударить ее по красивому милому лицу. Все эти дни он не мог заглушить в себе голос, кричащий, что это она во всем виновата. Витас спрятал руки в карманы куртки и пристыдил себя: «как животное становлюсь, ей богу...».

По дороге домой, Витас зашел в ювелирную лавку, чудом уцелевшую после протестов и купил лучшее колечко, на которое у него хватило денег. Его внутренний перфекционист, наверное, умер и не давал никаких советов. К счастью, и Роман Петрович, и Стеша уже были дома.

– Заходи, мы как раз садимся ужинать, – сказал Роман Петрович.

Витас поблагодарил и зашел. На ужин у них были сосиски и пюре. Помня цель своего визита, Витасу было неловко ужинать, но есть ужасно хотелось. Закончив с трапезой и помыв посуду, Витас повернулся к Стеше.

– Стеша, послушай, –осторожно обратился к ней Витас, – ты знаешь, стоя там... ну, возле Сейма в туночь... я понял, что я столько всего не успел сделать. И я бы очень хотелизвиниться перед Стасем, потому что в наш последний разговор он попросил у меняпрощения, а я не простил его. Мнеочень жаль, что я этого не сделал. Я не хочу снова опоздать...

Витас встал на одно колено и протянул ей кольцо:

– Я очень люблю тебя. Выходи за меня замуж.

Роман Петрович невидимо улыбнулся. Стеша наклонилась к нему и поцеловала.

– Хорошо, – скромно ответила она.

Витас одел ей на палец кольцо и обнял.

– Прости, на мое кольцо денег не хватило, я потом куплю.

Стеша засмеялась и погладила его по голове.

– Дурак... – блаженно сказала она.

Обнимая ее, Витас встретился глазами с Романом Петровичем. Он улыбнулся ему и кивнул, как бы говоря: «молодец». Витас тоже ему кивнул. Что Роман Петрович вспомнил в этот момент? Наверняка думал о том, как делал предложение своей жене. Да и было ему тогда примерно столько же лет.

На следующее утро Витас проснулся раньше Стеши, раньше Романа Петровича, раньше будильника, и даже раньше солнца. Полежав на кровати, и поняв, что сон не идет, Витас неслышно выскользнул из квартиры и направился на улицу Olandu. На улицах было темно, и только редкие фонари освещали дорогу. В общежитии, которое тоже еще спало, Витас переоделся в спортивный костюм, обул кроссовки и побежал на озеро.

– Да, Стась, попаяло... – сказал Витас пустующей кровати Стася.

Во время бега хорошо думать. Во время бега ничего не отвлекает от мыслей. А сегодня Витасу нужно было слишком много отрефлексировать. Через два часа и пятнадцать километров Витас уже был на озере. Здесь они со Стасем боксировали, тут сидела Стеша, когда принесла им бананы и яблоки. А здесь, полгода назад стоял мангал, на котором Роман Петрович жарил для всех мясо. Витас быстро разделся и залез в прорубь. За ночь она успела покрыться тонкой корочкой, но от тепла его тела лед растаял. Витас погрузился по шею. В далеке уже были видны первые лучики рассвета. Это были лучики нового дня, новой страны, новой эпохи. Сидя в холодной воде, время ощущается иначе. Тут секунды идут дольше, а минута – как целая вечность. За эту минуту перед глазами пролетает целая жизнь.

16 июня, 2025
Вильнюс

Якщо вже дочитали, будь ласка, залиште мені відгук

Ваш
Олексій