Ledas ištirpo (Лед растаял)

Тот ноябрьский день был серым и пасмурным, как и большинство осенних дней в Литве. Но Витас просыпался преисполненный решимости. Несмотря на дождь за окном, тогда было то самое редкое утро, когда он проснулся раньше будильника и почувствовал внутри непривычную бодрость и энергию. То было утро 7 ноября, и впервые в жизни этот день что-то по-настоящему означал для Витаса. Они хотели, чтобы Витас остался дома и никуда не пошел? Витас твердо решил идти в центр города. Они хотели, чтобы люди не вмешивались? Витас точно решил, что возьмет с собой Стася. Витас не сомневался ни секунды, что Стась его поддержит.

Стась все утро ворчал, отчаянно не желал просыпаться и категорически не собирался никуда идти, но Витас нашел ту одну фразу, которая убедила Стася лучше всяких рациональных аргументов:

– Ты мой лучший друг, прошу тебя как лучшего друга.

После этого Стась продолжил ворчать, но уже не опирался и согласился пойти с Витасом в центр города. На улице был неприятный холод, мелкий дождь и пронзительный ветер, но людей в городе было много. Многие шли с трехцветными флагами, многие с плакатами, которые были сложены в несколько раз и спрятаны в пакетах от дождя. На фоне стука мороси об асфальт, повсюду, начиная с улицы Kosciuškos, слышался монотонный звук от переговаривающихся друг с другом людей. Обычно литовцы говорят немного, но сегодня эмоции переполняли всех. У людей снова был шанс почувствовать себя единым целым, ощутить, что их объединяет нечто большее, чем одинаковый цвет чужых паспортов.

– Напомни еще раз, куда мы идем? – спросил Стась.

– Мы идем протестовать против парада коммунистов в Вильнюсе, – твердо ответил Витас.

– Ага, и почему этот парад нам так сильно мешает? – уточнил Стась.

Витас повернулся и посмотрел на него злобными глазами.

– Потому что этот долбанный парад проводится в Литве. А они празднуют годовщину своей Октябрьской революции, к которой мы не имеем никакого отношения. И они лезут ее праздновать к нам! Мы идем протестовать против того, чтобы они не бряцали здесь оружием на день, который для нас не имеет никакого значения.

– Понятно, – просто ответил Стась пожимая плечами.

Ему не передавался энтузиазм Витаса и других литовцев, но желание ощутить себя на правильной стороне истории (или просто невозможность отказать другу), заставили все же Стася присоединиться к акции, чью философию он не разделял и не понимал.

Чем ближе к проспекту Гедиминаса, тем больше становилось людей и милиции. По тротуарам становилось пробираться все сложнее. Люди стояли с раскрытыми зонтиками по три-четыре человека – переговаривались, махали флагами, разворачивали плакаты. Кроме флагов Литвы, в толпе были видны флаги Латвии и Эстонии. Витас чувствовал себя ужасно неподготовленным. У него не было ни флага, ни плаката, ни даже мелких камней, чтобы бросать ими в технику. Витас поделился этими переживаниями со Стасем.

– Думаю главное то, что ты здесь, – ответил Стась.

Чем ближе к центральной площади, тем громче становилась толпа. То тут, то там раздавался возмущенный свист, то тут, то там слышались крики «Laisvė!». Эти крики были еще довольно слабыми – поднимались из толпы, как маленькие волны над морем, и тут же тонули в общем гуле собравшихся. Протиснувшись через толпу у башни, Витас потащил Стася дальше по проспекту.

– Что они кричат? – спросил Стась.

– Что именно?

– Это слово? «Лайсве», кажется. Что оно означает?

– А... это означает свобода, – объяснил Витас, – а как будет свобода на белорусском?

– Свабода.

– Я запомню, – усмехнулся Витас.

Они продолжили пробираться через толпу к проспекту Гедиминса. У дороги стояла военная милиция и щитами оттесняла людей от дороги. Кое-где слышалась ругань, но до перепалок и драк дело пока не доходило.

– Куда мы идем? – спросил Стась, – там где-то есть твои знакомые?

– Тут весь город мои знакомые, – ответил Витас, – но нет, я никого не ищу, мы просто должны встать на проспекте.

– Почему?

– Там узкая улица.

– Ты собираешься перекрывать дорогу технике? – со страхом спросил Стась.

В голове Витас все время отвечал себе положительно на этот вопрос, но теперь что-то екнуло в его сердце, и он сказал:

– Не знаю, но если кто-то другой...

Стась не стал переспрашивать. Витас остановился возле какого-то дерева метрах в четырехстах от Кафедральной площади. Вокруг стояло много людей. Они все были разные – молодые и старые, женщины и мужчины, прилично одетые и в поношенных пиджаках. Один из митингующих показался Витасу знакомым. То был пенсионер в зеленой куртке. Витас не узнал бы его, если бы не увидел под расстегнутой курткой черный пиджак с медалями. У пенсионера, вопреки правилам, справа висела медаль, а слева ордена. Витас вспомнил ветерана, которого он встретил в парке в сентябре. Он не стал подходить к нему или здороваться хотя бы потому что даже не знал его имени, но его присутствие здесь невероятно обрадовало Витаса и заставило его сердце биться чаще. Старик тогда не соврал, он действительно был с Витасом на одной стороне. Витас чувствовал, как толпа сама себя заряжает энергией. Он посмотрел на часы – до начала осталось всего четыре минуты.

– Лайсве, – вдруг сказал Стась. – Лайсве. У меня хорошо получается?

– Да, отлично! – похвалил Витас, – только когда не кричишь, делай последнюю букву мягче, а так все супер.

– Лайсве... лайсве...

Это еще больше раззадорило Витаса. На другой стороне улицы стоял черноволосый мальчишка и размахивал большим флагом Литвы. Витас встретился с ним глазами. На вид мальчишке было лет пятнадцать. Рядом с ним стояли люди постарше, возможно, его родители. Вдоль толпы по дороге в обе стороны торопливо и нервно шныряли милиционеры. Они все были с дубинками, но старались ими не размахивать и только отодвигали людей локтями от края дороги.

– Граждане, посторонись, осторожно! – негромко кричал какой-то милиционер, – стойте подальше, чтобы вас не задела техника. Осторожно! Пожалуйста, без провокаций!

Немногочисленные жандармы старались построить людей как на плацу, но их было слишком мало, и им то и дело приходилось перебегать от человека к человеку, возвращая их на тротуар. А человеческая масса выплескивалась как вода, раз за разом прорывая тонкое почти невидимое заграждение из милиции. Агрессии не было видно, но люди не прятали свое возмущение и то и дело выскакивали на дорогу, довольно быстро натыкаясь на локти людей в форме, которые оттесняли их обратно. Все смотрели в сторону площади, откуда должны были показаться бронемашины.

Витас заметил, как один пожилой мужчина возле него вышел на дорогу, чтобы лучше видеть другой конец улицы. Почти сразу возле него вырос милиционер и мягко подтолкнул деда обратно на тротуар.

– Отойдите, вас заденет техника, – как мог мягко сказал милиционер, будто извинясь за свои действия.

– Какого дьявола здесь вообще делает техника? – неожиданно злобно огрызнулся старик и отмахнулся от милиционера, – это Литва! Литва! Понятно вам?

– Понятно, – торопливо бросил жандарм, – пожалуйста, отойдите.

– Сам отойди! – буркнул дед, но все же отошел на тротуар.

Уже через секунду по толпе, словно электрический импульс, прокатились два мощных сигнала, которые в одночасье зажгли сердца людей. Первый, более слабый – вдалеке грянул гром барабанов и звук трубы. Второй, гораздо сильнее – пронзительная и громкая волна свиста и осуждающего гудения, которые разом заглушили оркестр. Витас еще не видел ни техники, ни оркестра, но от свиста толпы в нем все напряглось и задвигалось. Люди вокруг него тоже начали свистеть. Сложив губы трубочкой Витас сам начал негромко свистеть. У него никогда не получалось громко свистеть, особенно кладя в рот пальцы, но теперь и этого было достаточно. Вместе со свистом толпа начала выдавать осуждающее:

– Ууу!!!

Завывая как паровоз, крик сотен людей сливался в один мощный гул. Милиционеры еще более нервно бегали вдоль толпы, пытаясь перекричать протестующих:

– Не свистите! Тише! Спокойно! Успокойтесь! Без провокаций!

Этих криков почти никто не слышал. Малочисленных милиционеров на толпу явно не хватало, и они беспомощно носились вдоль людей, тщетно пытаясь успокоить их. По мере приближения техники и оркестра, шум, крики и свист вокруг пропорционально нарастали, так что уже тяжело было услышать даже человека рядом. Среди воя толпы, Витас услышал знакомую мелодию, которую играл оркестр. Это было «Прощание Славянки». В детстве эта мелодия травилась Витасу, и ее часто насвистывала его бабушка, но сегодня, она показалась ему совершенно отвратительной и чужой. Народ со злостью и решимостью свистел и улюлюкал, заглушая оркестр. И вдруг, со стороны площади, словно гигантская волна, по толпе с оглушительным грохотом прокатилось громогласное:

– Laisvė!!! (Свобода!)

– Laisvė! – подхватил Витас.

– Лайсве! – басистым голосом закричал Стась.

Толпа повторяла это слово раз за разом. Пересиливая звук барабанов и труб от Кафедральной площади по проспекту Гедиминаса и к зданию Сейма, неслось мощное и решительное: «Laisvė!». В этот раз крик не тонул в толпе, а наоборот находил поддержку, и, словно цунами, разносился по всему городу. Люди будто ловили друг у друга это знамя и передавали дальше. Толпа синхронизировалась, протестующие уловили дыхание друг друга, и с равным промежутком времени весь Вильнюс оглушало пронзительное «Laisvė!». Это слово было слышно на обоих берегах Нериса, люди кричали его из открытых окон, стоя на балконах, размахивая флагами на крышах зданий.

После «Прощания Славянки», без особой надежды перекричать толпу, но все же чтобы не маршировать только под свист, оркестр заиграл гимн Советского Союза. На мгновение толпа затихла, но эта тишина была громче и выразительнее любого крика. Натяеувшись, словно струна, люди набрали в грудь побольше воздуха. Не было зачинщиков, не было организаторов, не было провокаций – только объединившийся в едином порыве народ, нашедший единственный и самый правильный способ ответить на презираемый ими гимн. Сначала, как и раньше от Кафедральной площади, а дальше по всему городу, распространяясь как электрический импульс, знакомые всем литовцам слова наполнили воздух:

– Lietuva, Tėvyne mūsų, Tu didvyrių žeme!...

Слова гимна разлетались по городу, заглушая «союз нерушимый...». На фоне мелодии гимна империи гимн Литовской Республики звучал особенно сильно. Словно ветер, надувающий паруса новой свободной страны, гимн наполнял тоскливый пасмурный день. Литва почти всегда пасмурная и дождливая – но в неменьшей степени всегда гордая и вольная.

Проговаривая слова гимна, Витас чувствовал, как легкие наполняются вдохновением, а сердце радостью. Он чувствовал единеные с тысячами людей, которые вышли сегодня на улицы Вильнюса. Чужая мелодия сбивала с ритма, но литовцы не слушали ее. Этот был гимн, идущий от души, и музыкальное сопровождение играло в голове каждого, кто его пел. Витас поймал глазами Стася, который стоял рядом, улыбающийся, но озадаченный, с приоткрытым ртом смотрящий на людей вокруг. Витас не мог помочь ему прямо сейчас выучить гимн, но он похлопал друга по плечу, и, в короткой паузе между куплетами шепнул ему на ухо:

– Спасибо, что ты здесь, друг!

Стась кивнул. Витас видел, что в эту минуту, Стась почувствовал себя чужим на этом празднике торжества единства литовского народа. Тем не менее сейчас Витас был слишком преисполнен азартом происходящего, чтобы задумываться над этим – по проспекту к месту, где они стояли, приближалась техника. Во главе колонны ехали БТРы, за ними маршировала пехота, еще дальше был виден оркестр, музыка от которого становилась все громче и громче. И тут словно невидимая искра зажглась среди стоящих людей. Витас не мог этого видеть, потому что смотрел в сторону приближающейся колонны, но почувствовал затылком, как десятки людей у него за спиной разом пришли в движение, хлестко прорвали оцепление из беспомощных милиционеров и высыпали толпой на дорогу. Всего половины секунды и краешка взгляда хватило Витасу чтобы понять, что происходит, и он, точно пронзенный той самой искрой сделал два шага вперед, оказавшись в левом краю человеческой цепи, которая перегородила дорогу БТРам. Справа от Витаса стоял молодой мужчины, слева, примыкая прямо к тротуару оказался Стась. У Витаса сильнее и быстрее заколотилось сердце, напомнив ему те ощущения, какие он испытал, развешивая листовки – ощущение того, что делаешь что-то запретное, но все равно очень важное.

Глядя на катящуюся почти прямо на него бронемашину, у Витаса побледнело лицо и холодок пробежал по спине. Неизбежный страх перед едущим прямо на него тринадцати-тонным стальным монстром заставил Витаса схватить стоящего рядом мужчину за рукав куртки. Витас почувствовал, что мужчине тоже страшно, и подумал, как же страшно должно было быть тем, кто оказался в самом центре дороги. Огромные черные шины катались по мокрой мостовой, грохотал двигатель, черное дуло пулемета смотрело в небо. Все собравшиеся на проспекте впились глазами в человеческую стену, преградившую дорогу технике. В воздухе еще продолжали звучать вперемешку советский и литовский гимны, а глаза людей были прикованы к неожиданно появившемуся препятствию на дороге парада.

Страшнобыло всем: и тем, кто стоял в цепи, и тем, кто смотрел на них. Но страх ушел,когда машина перестала быть машиной – в один момент Витас встретился глазами с механиком-водителем БТРа, который испуганно смотрел на толпу через открытый люк. Всего мгновения Витасу хватило, чтобы увидеть растерянность в глазах молодого солдата-срочника, который не знал, что ему делать. Боевая машина прокатилась еще пару метров и замерла прямо перед людьми. Установившаяся на секунду тишина в толпе прервалась восторженными криками и свистом. Всю улицу одновременно огласило громогласное:

– Laisvė!!!

Собравшиеся кричали, хлопали, улюлюкали и свистели. Машины в колонне останавливались одна за другой, потом остановились марширующие за ними мотострелки. Оказавшиеся рядом с живой стеной милиционеры возмущенно бросались на толпу, но ничего не могли сделать и только ждали подкрепления. У первого БТРа открылся люк и оттуда вылез лейтенант – командир машины.

– Прочь с дороги! – крикнул он протестующим.

– Прочь из Литвы! – крикнул кто-то из толпы.

Толпа с восторженным ревом восприняла ответ своего побратима. Лейтенант пытался что-то еще сказать, но его голоса не было слышно. Мужчина, стоявший рядом с Витасом выкрикнул:

– Ką čia veikia sovietų armija?!! (Что тут делает советская армия?!)

– Okupantai lauk!! (Оккупанты вон!) – крикнул Витас.

С каждой новой фразой толпа наполнялась энергией и начинала улюлюкать сильнее и яростнее. Со обоих сторон проспекта люди выкрикивали разные фразы в адрес солдат. Фразы были на разных языках: на литовском, на русском, на латышском, на белорусском.

– Уйдите же с дороги! – срывая горло прокричал лейтенант. На его лице уже было видно отчаяние.

– Tai mūsų miestas! (Это наш город!) – кричали из толпы.

– Tegyvuoja Lietuva! (Да здравствует Литва!) – вторили им жители, стоя на балконах домов.

Совсем потерянный лейтенант будто в оправдание крикнул:

– Я не понимаю по-литовски!..

– Nu ir valkiojies į Maskvą! (Ну и вали в Москву!) – крикнул мужчина рядом с Витасом.

Лейтенант, видимо, понял эту фразу, посмотрел на мужчину и с плохо скрываемой обидой выкрикнул лично ему:

– Я не русский, я белорус!

– Ну дык правальвай у Беларусь! Што ты робіш у Літве? (Ну так проваливай в Беларусь! Что ты делаешь в Литве?) – вдруг крикнул ему Стась.

Лейтенант запрыгнул обратно в БТР, мотор машины взревел сильнее на нейтральной передаче, а еще через несколько секунд включилась мощная сирена, которая заглушила и оркестр, и крик людей. Вскоре за тем сирены включили и на втором, и на третьем БТРе. В ушах зазвенело. Витас скривился и закрыл уши руками, но голова все равно разрывалась.

– Граждане, уйдите с дороги немедленно! – через громкоговоритель крикнул милицейский офицер.

Машины снова загудели моторами. Вдоль замершей техники к людской цепи бежали милиционеры. Стоявший рядом с Витасом мужчина толкнул его в плечо и крикнул прямо на ухо:

– Уходим!

Мужчина, Витас, Стась и другие люди ринулись прочь с дороги, чтобы не попасть в стычку с милицией. У Витаса закипала от злости кровь, и, если бы мужчина бросился вперед на милиционеров, он без сомнения последовал бы за ним, однако сработал стадный инстинкт, и вместе с другими протестующими Витас быстро ретировался с дороги. Милиционеры (к их чести) не очень жестко, но быстро оттеснили разбегающуюся толпу назад на тротуар и выстроились вдоль дороги плотным рядом, чтобы не дать протестующим снова перегородить дорогу. Несколько милиционеров нырнули в толпу, чтобы схватить самых активных, но толпа свистом и пинками оттеснила милиционеров назад, и им пришлось просто ограничиться охраной периметра. Под крики, возмущения и вой людей БТРы поехали дальше по проспекту. Разозленные горожане кидались в них не только ругательствами на всех известных Вильнюсу языках, но даже камнями. Не очень много, однако из толпы полетело несколько небольших булыжников, со звоном ударив по броне. Удары по стали толпа встретила с новой волной восторга, улицы снова огласил крик:

– Laisvė!!!

В этот раз милиционеры маленькими группками ворвались в толпу и скрутили нескольких людей, бросавших камни. Они действовали слишком решительно, и протестующие не осмелились вступить с ними в драку, ограничившись освистыванием и ругательствами.

В тот день парадная колонна советской армии остановилась еще один раз, уже на другой стене из людей, немного ближе к зданию Сейма, но во второй раз милиция быстрее разогнала протестующих. В целом парадный проход по Вильнюсу затянулся на 15 минут и скорее напоминал позор, чем триумф теряющей хватку советской власти.

Но домой Витас возвращался со смешанными эмоциями. С одной стороны он кипел праведным гневом от того, что не удалось остановить колонну полностью и сорвать парад, с другой стороны его брала гордость за себя и других литовцев, что они показали коммунистам, кто настоящий хозяин в Литве. Эти чувства не позволяли ему в полной степени радоваться или по-настоящему грустить. Вернувшись после митинга в общежитие, Витас постарался некоторое время учить психиатрию, но у него не получалось. Он читал абзац за абзацем и в каждой строчке видел то Стася то себя. Внутри не было интереса – только отвращение от ощущения себя пациентом. Витас не верил в депрессию, но депрессии было все равно верят в нее или нет. Запихнув себе в голову главу про клиническую депрессию, Витас закрыл учебник и даже не стал отвечать на вопросы для самоконтроля, как он обычно делал. Стась сидел в той же комнате, укутавшись в теплый плед и, пользуясь светом тусклой лампы читал свой учебник по ортодонтии. Рядом стоял его череп Гена, и Стась периодически отрывался от учебника, чтобы взглянуть на какие-то зубы. Витас предложил пойти в зал, но Стась отказался. Борясь с тоской, Витас решил пойти к Стеше – вдруг уже все переменилось?..

Накинув пальто, Витас выскочил на улицу. Снаружи было почти так же холодно, как и внутри здания – отопления почти не было, и все сидели дома в свитерах и кофтах. Витас поднял воротник пальто, спрятал нос от холодного воздуха и пошел вверх по улицу Olandu. На улице было темно, но фонари почти не горели. К ноябрю почти не ездил и общественный транспорт, и частные автомобили – в очередях на заправку приходилось стоять почти весь день, и залить можно было только двадцать литров бензина. Подсознательно Витас был даже рад тому, что у него все равно нет машины. Но вот жить в холодных квартирах приходилось всем. Кое-как энергии было достаточно в больницах, но и там экономили на всем возможном. Учиться приходилось преимущественно в первой половине дня, потому что к вечеру включать лампу только для того, чтобы почитать учебник – было непозволительной роскошью.

На самом деле эти проблемы беспокоили Витаса в меньшей степени: он, как и большинство литовцев, отнесся к этому с понимаем неизбежных терний на пути к свободе. В голове все время была фраза: «Laisvė nėra dovana – tai atsakomybė!». (Свобода — не подарок. Это ответственность.) Никто не обещал, что будет легко, и никто не ждал простого избавления, но впереди был виден свет, окрашенный в желто-зелено-красные цвета, и этого было достаточно.

Гораздо больше Витаса беспокоили его проблемы со Стешей. В безоблачных, почти идеальных отношениях вдруг в одночасье возник огромный и совершенно непонятный разлом, который так потряс Витаса, что он не знал с какого бока подступиться. Она появилась в его жизни так внезапно, что он уже не помнил дни, в которых ее не было. Они встретились тогда на вступительном экзамене, потом пошли гулять, и Витас даже не помнил, как именно они начали встречаться. Ему не пришлось бороться за нее, не пришлось совершать подвиги, Стеша просто пришла в его жизнь и заняла, как казалось, предназначенное только для нее место. Это было настолько легко, что Витас даже не осознавал своего счастья. Он ценил это, но принимал как данность – красивая, любящая девушка рядом с ним просто была и просто любила его за то, что это он.

Исчезновение Стеши стало таким же неожиданным, как и ее появление. Витас не знал, как общаться с девушками пока у него не появилась Стеша, и точно так же он не знал, что делать, когда вдруг она «захотела взять паузу в отношениях». В тот день, когда у Романа Петровича случился инфаркт, она попросила его не оставаться. Впервые. Витас был уверен, что это пройдет очень быстро, но на следующий день они сдали экзамен по офтальмологии, зашли вместе к ее отцу, а потом она повторила свою просьбу:

– Я все еще хочу побыть одна.

И она посмотрела на него как на чужого. Витас впервые увидел, что она может так смотреть на него. Она не улыбалась ему, не стремилась прикоснуться, не пыталась что-то объяснить. Напротив, она смотрела сквозь Витаса, и на все его расспросы: «что случилось?» и «как я могу тебе помочь?», она только отворачивалась и не делилась ничем. За четыре с половиной года такого не было ни разу. Да, они проходили через кризисы, да, ссорились и кричали друг на друга, да могли не соглашаться в чем-то, но они никогда не отстранялись друг от друга. Никогда никто из них не прятал свои чувства от второго. Витасу показалось, что она стала похожа этим поведением на своего отца, вот только Роман Петрович всегда улыбался ему, хотя и не делился своей болью и переживаниями.

Когда адреналин от сегодняшних событий прошел, Витас снова провалился в бездну сомнений и непонимания. Когда сердце перестает бешено колотиться и ты возвращаешься к реальности, где перед тобой стоят все те же нерешенные проблемы – наступает страшное всепоглощающее бессилие. Витас неспешно брел по улице, хлюпая ботинками по лужах, надеясь, что сейчас он постучит, Стеша откроет дверь и все будет как прежде. Он ждал ее каждый вечер. Каждый день в университете старался чем-то ей помочь и каждый день приглашал куда-то. От нее не исходило никакого раздражения, но она всегда холодно отказывала всем его инициативам. Витас ждал ее целую неделю, но она так и не пришла.

Стук вдверь.

– Привет.

Знакомые глаза и абсолютно незнакомый взгляд.

– Что-то случилось?

– Нет, я просто хотел увидеть тебя.

– Я в порядке.

Стеша стояла за приоткрытой дверью и не приглашала его в квартиру.

– Ты можешь объяснить, что случилось?

– Витас... мы можем сделать паузу в отношениях?

– Что?..

– Прости, я знаю, это очень неловко. Мы можем сделать паузу?

– Но что случилось?

– Я не знаю... просто столько всего...

– Ты больше не любишь меня?

От этого вопроса ее зрачки дернулись, лицо как будто потеплело на мгновение от пробегающей по нему эмоции, но Стеша быстро спрятала эту эмоцию.

– Витас, я... Я не знаю...

– Но почему?! – почти выкрикнул Витас, – что случилось? Что я такого сделал? Я уже сто раз извинился, я не хотел обидеть твоего папу, и он вообще этого не заметил! Что я сделал не так? Я люблю тебя!

– Да, я знаю...

– Ну так в чем дело? Объясни мне! Или я не заслужил этого?!

Стеша торопливо спрятала глаза.

– Витас, пожалуйста... Мне нужно побыть самой.

– Ты сама уже целую неделю.

– Этого мало, я чувствую, что со мной что-то не так, я хочу разобраться в себе.

– Я тебе мешаю в этом?

– Да... то есть нет. Я не знаю, Витас.

– Но Стеша, я люблю тебя...

– Прости меня.

Она медленно закрыла дверь прямо у него перед носом. Шокированный Витас еще минуту стоял на лестничной площадке и смотрел перед собой. Неделю назад он уже был здесь, когда сидел на ступеньках и читал про увеиты. В подъезде было все так же холодно и все так же гулял ветер. Витас почувствовал, что его трусит от злости и отчаяния. Он злобно ударил кулаком по перилам и стремглав выскочил на улицу. Холод тут же забрался под пальто. Витасу хотелось кричать, но он охрип еще утром. Хотелось бить боксерскую грушу, но ничего не было рядом. Он не знал куда ему идти, поэтому пошел просто вперед. По дороге он несколько раз сильно ударил ствол дерева. Дерево даже не пошатнулось, а у Витаса теперь болело не только горло, но и кулак. Он почувствовал себя совершенно разбитым и слабым.

Идя вперед, он не заметил, как подошел к больнице. Решив зайти, раз уже пришел, Витас вытер ботинки на входе и зашел внутрь. Свет горел в приемной, но в коридорах было темно. Витас двинулся вперед по хорошо знакомым ходам. Через несколько поворотов он был возле кабинета с табличкой:

«Абдоминальный хирург
Литвин Р.П.»

Витас постучал и зашел в кабинет, не дожидаясь ответа. Роман Петрович отложил в сторону ручку и отвлекся от истории болезни.

– Витас? Привет.

– Здравствуйте...

– Как дела? Хочешь чай?

– Нет, спасибо.

Витас спрятал шапку в карман и посмотрел на Романа Петровича.

– Как Ваше самочувствие?

– Я отлично себя чувствую, спасибо, – улыбнулся Роман Петрович.

– Вы говорили то же самое в день инфаркта, – не ответил на его улыбку Витас, – и в день после, и сейчас так говорите.

Роман Петрович перестал улыбаться и вытянул губы в тонкую ниточку, как он всегда делал если немного нервничал. Но этот раз он просто озадаченно клацнул языком и снова улыбнулся.

– Да, это правда, – сказал он, – ну а зачем, скажи, кому-то жаловаться? Искать сочувствия? Мне не становится легче, если мне кто-то сочувствует.

У Витаса было ужасно грустное лицо, и он завидовал тому, как Роман Петрович умеет улыбаться всегда, даже когда ему трудно.

– Почему?

– Я знаю, что это не решит проблему.

– А Вы пробовали?

– Нет, я это и так знаю.

Витас опустил глаза. Видя его растерянность, и желая поддержать разговор, Роман Петрович спросил:

– Хочешь помочь мне с историями?

– Если честно, нет. Я зашел узнать, как Вы. И услышал то же, что и всегда. Я рад, что Вы в добром здравии.

– Садись, если хочешь, – Роман Петрович указал ему на кушетку.

Он не обманывал. Он всегда был сильным, никогда не просил ни у кого ни помощи, ни сочувствия, но сам всегда был готов выручать людей, даже если они не были ему за это благодарны. В тот же вечер, когда у него случился инфаркт, он сел дописывать историю болезни, на следующий день пошел смотреть своих пациентов, еще через день принимал нового больного прямо в своей палате, а на четвертый день вернулся в операционную. Анестезиолог не стал сердиться, он знал, что так будет, и попросил только не оперировать без него и в одиночку. Михаил Андреевич заявил, что теперь его основная работа в операционной – мониторить состояние хирурга, а не пациента. И он же запретил брать на ассистенцию молодого интерна, потребовав, чтобы это был опытный напарник, который сможет закончить операцию в случае чего. Михаил Андреевич почти никогда не хвалил коллег, но Роману Петровичу отдал честь за его стойкость тем, что целых три дня не шутил в его присутствии про хирургов.

– Ты знаешь, а я все-таки заварю чай, – сказал Роман Петрович, – дома больше сорока градусов не разогреешь, а тут хотя бы можно попить нормальный.

– Вы даже не оформляли больничный... – заметил Витас.

– Ну так, я и не уходил с работы, – пошутил Роман Петрович.

– Я бы хотел извиниться.

– За что? – удивился Роман Петрович.

– Тогда, в день Вашего инфаркта я сказал Вам... я уже не помню, что... что-то про ответственность.

Роман Петрович не изменился в лице и просто пожал плечами.

– Ну так, и я не помню что, тебе не за что извиняться, ты не сказал мне ничего обидного.

Витас поднял глаза и посмотрел на него.

– Но Вы ведь поняли, о чем идет речь.

Роман Петрович поставил на стол две чашки и налил в них кипяток. Поблескивая в тусклом свете лампы, пар поднимался тонкой струйкой вверх. Роман Петрович бросил пакетик в свою чашку и положил ложку сахара.

– Да, Витас, я понял, о чем идет речь, – спокойно сказал он, постукивая ложкой о стенки чашки. – Но ты сказал правду. Думаю подсознательно, мысль... малодушно уйти от ответственности все же посетила меня... Но ты можешь быть уверен, что я не имел сознательного намерения усугублять свою болезнь.

– Я думаю, я нарушил субординацию, – сказал Витас и взял в руки чашку.

– Нет, совсем нет... ну может, только немного?

Роман Петрович сделал глоток чая.

– Пересластил немного, – усмехнулся он.

Витас взял свою чашку и с удовольствием почувствовал тепло, которое от нее исходило. Она была даже горячей, и он не смог долго ее держать. За окном было темно, а видимые дома почти не светились огоньками. На фоне темного пасмурного неба не просматривались даже кроны деревьев. Витас отпил немного из своей чашки и чуть не обжег язык. Он поставил чашку на стол и начал дуть. От порывов воздуха, по поверхности чая разбегались маленькие волны, которые бились о стенки и возвращались назад. В отделении было невероятно тихо. Не было слышно шагов в коридоре, никто из пациентов не звал медсестру, с улицы не доносились ни моторы, ни разговоры случайных прохожих.

– Почему Вы с этим живете? – спросил Витас, – почему не делитесь? Я знаю, Вы всегда улыбаетесь, но видно же, что это ширма, если присмотреться. Когда Вы ушли с озера посреди вечера, не съев почти ничего из приготовленного. Когда Вы сидите дома и делаете вид, что читаете, хотя на самом деле даже не переворачиваете страницы. Когда вышли проверить машину, хотя ничего не сломалось. Я знаю, Вы не делитесь этим, но ведь это видно. Когда Вы смеетесь громче чем надо. Когда думаете, что Вы один, а кто-то к Вам обращается и у Вас уходит секунда на то чтобы изменить Ваше лицо. Но ведь в эту секунду видно, что Вы смотрите в пустоту.

Роман Петрович спокойно смотрел Витасу в глаза и не перебивал.

– Вы за эти пять лет ни разу не поехали в Ивано-Франковск. Даже летом на море – только на Балтику. Неужели Вы не хотите приехать на ее могилу? Неужели Вам никогда не хотелось этим с кем-то поделиться? Неужели легче держать это все в себе?

Витас был благодарен, что Роман Петрович дал ему закончить.

– У вас, кажется, сейчас цикл психиатрии? – Роман Петрович поднял одну бровь.

– Это неважно! – почти обиженно воскликнул Витас, давая понять, что не хочет шуток.

Роман Петрович вздохнул, посмотрел вначале в окно, а затем на Витаса, отпил немного чая и потупил взгляд о стол.

– Хотелось. Хотелось поделиться, вот только зачем? Все что ты говоришь... я рад, что ты понял это уже сейчас, я дошел до этого уже после переезда в Литву. Понимаешь... ты сейчас в том возрасте, когда ты уже не парень, но еще не мужчина. В этом возрасте ты начинаешь соприкасаться со многими новыми вещами, которые тебе часто непонятны, и пытаешься строить свои гипотезы. Это будет долгий процесс, но здорово, что ты об этом думаешь.

Он отпил еще немного чая и уставился в окно, избегая смотреть Витасу в глаза.

– А то, что ты видишь пустоту в моих глазах, когда никого нет рядом – так это у всех есть. В большей или в меньшей степени. У меня есть, у Михаила Андреевича, у тебя, у Стася, у Стеши. Женщины немного по-другому это переносят, им легче выговориться подруге. Мужчины предпочитают копить это в себе. Кто-то заливает это алкоголем, кто-то уходит с головой в работу, кто-то находит себе увлечения, спорт. Можно, конечно, кому-то рассказать, но человек тебе просто ответит: «ну да, у меня точно так же...», и начнет делиться уже своей внутренней пустотой. А в итоге каждый останется при своем, и никому не станет легче. Пустоту из себя нельзя вытащить и кому-то отдать, можно только научиться с ней жить.

Роман Петрович провел рукой по лицу, словно сбрасывая усталость.

– Когда у тебя есть жена, дети, дом, где тебя ждут – это ощущается меньше и реже. Когда есть любимая работа – она тоже здорово заполняет пустоту. Но так или иначе, каждый из нас иногда находит себя, сидящим на кухне в одиночестве, в половину первого ночи, держащим в руке чашку с чаем или кофе, и повисшим в воздухе вопросом: «Зачем это все?». Знаешь, многие даже не понимают откуда берется этот вопрос. И им еще хуже. Это мир, из которого нет выхода. Это жизнь, в которой нет смысла, чтобы ты ни делал. И этот промежуток между рождением и смертью очень тяжело осознавать. Ты всегда рождаешься один и всегда умираешь один. И когда в жизни ты остаешься сам с собой в полной тишине, ты напоминаешь себе об этих двух моментах. От этого никуда не деться.

Он покрутил чашку и допил то, что осталось на дне. 

– Уменя была моя Леся – смысл моей жизни, главная женщина, ради которой было все.Которая давала мне ответы на все вопросы. Со дня как ее не стало, я постоянно борюсь с этой пустотой внутри. Никто ее не заполнит. Никто и никогда. Когда я приду на ее могилу... подмету дорожку, полью березу, вытру бетонную плиту – ничего не изменится. Пустота не пройдет. Она с тобой навсегда. И выход тут только один – быть больше нее, быть сильнее. Каждый день просыпаться и находить смысл жить. Иначе оно поглотит тебя целиком. И тогда ты станешь тенью самого себя, а это еще хуже.

Роман Петрович грустно улыбнулся и посмотрел на Витаса, который все это время слушал его и смотрел на него.

– Хорошая новость в том, что смыслов довольно много. Я оперирую почти каждый день, спасаю кому-то жизнь. Каждое утро готовлю завтрак для себя и для дочки. Подшучиваю над нашим анестезиологом. Учу молодое поколение зашивать мышцы и писать истории болезни. А то, что иногда мне нечем заняться, и внутренняя пустота подступает так высоко к горлу, что через глаза это видно даже тебе – так это жизнь. Уж какая есть. Но в ней много всего хорошего.

Роман Петрович встал, сполоснул чашки в раковине, сел на свое место и взял ручку.

– Как Стеша? – спросил он, – ты же заходил к ней? Все в порядке у вас?

Витас посмотрел на Романа Петровича. За секунду у него перед глазами пролетел весь смысл его монолога. Витас улыбнулся: он все понял.

– Да, все хорошо.