AU «СЕВЕР»

Гул разговоров на торговой поляне всё не стихал, даже после того, как Княжеская чета, вместе с безумно влюбленным медведем, покинула северян и торговцев, укрывшись от их лишних глаз и ушей в своем расписном луной и звездами шатре. И пусть и стояли они все в общей куче, произошедшее обсуждали совсем иначе.

Северяне удивлялись дерзости Эйнара, смевшего просить у Князя руки чужеземца. А вот торговцев трёх королевств эта любовная беда ничуть не волновала, разве ж это большое дело? На чужеземце жениться? У них и на Юге, и на Востоке, и на Западе столько их уже, с друг другом кровью помешанных, что и удивляться не стоит. Да и громкая ль разве то новость? Простой юнец жениться изволил! Страшная ерунда. То ли дело брак Князя и Западного принца! Вот это - да, новость громкая, новость захватывающая. И каждый в трёх королевствах, от знатного человека до челяди и рабов, за эту зиму успел по углам этот удивительный брак с кем-нибудь да обсудить.

В отличии от северян, коих удивляла наглость сына медвежьего племени, торговцы поражались наглости совсем другой. Точнее другого.

Пусть и принц, пусть и сын Короля, но как же смеет омега альфу перебивать? В дела его вмешиваться, да еще и мнение своё при народе высказывать? Вздор!

— Ох, чувствую, и достанется за это поведение от мужа нашему принцу. Совсем видно от рук отбился в этих диких льдах.

Наглаживая свою длинную бороду, посмеялся торговец с Запада. Один из самых уважаемых и богатых, среди прибывших на ярмарку этой весной.

— Почему же это отбился? На Севере омеги говорят так же громко, как и альфы! И кто тут еще из нас с диких земель?

Не выдержав чужой недалёкости, вмешался в разговор чужестранцев один из северных, прибывших с Княжеским караваном омег.

Одёрнули тут же возмутившегося юношу рядом стоящие друзья, зашептали, заволновали:

— Ну что ты, Мансу? Зачем вообще с ними говоришь? Только силы свои переводишь. Они же всё равно при своем останутся. И какой толк?
— Да надоело уже! Как на ярмарку не приедем, всё то они на нас косо смотрят! А иногда даже на вопросы не отвечают, ежели не альфа их спрашивает! А я, быть может, купить что хочу!

Хотел было уже ответить на гнев северянина бородатый торговец, да прерван был этот спор, не успев разгореться и пройтись по толпе недовольством.

Седжин нахмурил брови, вынул из ножен свой меч и разрубил им снег и лед меж раздором.

— А ну разойдись.

Рыкнул кабан, строго смотря и на северян и на гостей их земли.

— Устроили тут Старый Бог знает что. Чего столпились здесь? Расходитесь и занимайтесь делами. Торгуйте, разбирайте повозки, да готовьтесь к вечернему костру. А кто и дальше будет на Князя и мужа его сквернословить — без языка останется.

Миноари прыснул в ладошку, скрыв улыбку за варежкой. Происходившие казалось ему настоящей комедий, прямо как в Южном уличном театре. А Седжин, принявшийся разгонять особенно любопытных — ужасно смешным. Но угрозы кабана очевидно имели свой вес и на северян и на торгашей, потому что тут же все стали расходиться по разные стороны от поляны.

Один из альф, стоящих до этого в стороне и молчаливо наблюдающий за случившейся суетой, тоже зашагал прочь. Миновал он с дюжину больших и с десяток малых шатров и, наконец, добрался до нужного. С часовыми у входа и самым богатым убранством из всех здесь стоявших.

— Разрешите, Ваше Высочество?

Кланяясь ниже пупка, спросил он, заходя внутрь.

— Чем порадуешь? Неужели Князь наконец-то приехал?

Жестом позволяя воину разогнуть спину, спросил Хосок, наслаждаясь горячим восточным чаем из купленной с утра у одного из умельцев фарфоровой чаши.

— Так, господин. Приехал. Вместе с десятком телег и молодым супругом.
— А от чего стоял такой гам? Случилось что?
— Верно, Ваше Высочество, случилось. И всякое.

Принц Юга отставил чашку в сторону, внимательно смотря на подданного в ожидании объяснений.

— Приехал Князь Севера статно. На вороном коне, с мечом на поясе и волчьей головой на своей голове.
— Верны ли слухи, что о нем ходят? Князь молод?
— Так, господин. Молод и хорош собой. Супруг его, сын Западного Короля, так же красив. Младше мужа, да и даже нашего принца Чонгука наверняка чуть-чуть младше. Но глаз от него оторвать трудно, не врали нам на Юге про красоту Королевских детей. Но дерзок оказался этот омега.
— Дерзок?

Изогнул бровь Южанин, стуча пальцами по лежащему рядом, начатому, но не дописанному письму.

— По приезде Князя, один из строивших шатры северян — юный мальчишка, умеющий рисовать, смел просить его о благословении. Захотел жениться на омеги с Запада.
— Вот оно что.

Усмехнулся Хосок, припоминая приехавшего за торговцами в Западную гавань Эйнара. И зазнобу его, разносящую подносы с пивом и вяленным мясом.

— И что же Князь?

Слуга опустился на колени и подполз ближе к господину, с нетерпением делясь с ним свежими сплетнями. При этом будучи в таком трепете и азарте, что разве что руки от волнения не потирал. Усевшись перед принцем Юга удобней, альфа продолжил шептать.

— А Князь сначала разозлился. У него, Ваше Высочество, аж глаза огнем запылали!
— Прямо-таки и огнём?

Расстроившись из-за недоверия в голосе наследника, слуга оскорбленно прижал к груди руки, быстро-быстро тараторя в свое оправдание, но все еще шепотом.

— Клянусь Новыми Богами! Вот так вот посмотришь в глаза его, сами то они черные-черные, а внутри пламя пляшет! Губы сомкнуты, брови нахмурены, кулаки сжаты! Вот как зол был на мальчишку Северный Князь.

Хосок задумчиво промычал, переставая стучать пальцами по бумаге.

— И что же? Князь велел его казнить али высечь?
—  А никто и не знает, господин! Принц Запада в разговор их вмешался, вот Князь и поспешил уйти с художником, да мужем в шатер поскорее. Наверное, стыдясь того, как супруг посмел себя при народе вести.
— Вмешался? И как же?
— Так это... Про то откуда его избранник родом спросил.
— И только лишь?
— Как же это только?! Как же только?!

Хватая ртом воздух, возмущался альфа, да так, что ноздри его раздувались в разные стороны.

— Он смел голос подать, пока Князь говорит! Все торговцы, что слышали это, так удивились! Так удивились! Говорят, мол, совсем принц от рук то отбился на Севере.
— А северяне?
— Что северяне?
— Что они говорят?

Наследник Юга вновь взял в руки чашку, отпивая уже остывшего чаю.

— А они, господин, и бровью не ведут! Представляете? Только на мальчишку, что на чужеземце жениться хочет и злятся. А принца Западного даже защищать стали, мол, на севере омеги и альфы равны. Ну, не шутка ли? Дикари они же и есть дикари, что уж тут скажешь!

Махнул рукой слуга, кончив рассказ.

Южный принц молчал, что-то серьезно обдумывая. Письмо младшего брата, лежащие рядом, и кололо душу и грело. И чем ближе была его встреча с правителем Севера, тем больше внутри у него поднималось волнение.

— Значит, Князь ушел в свой шатер? И гонцов от него что-то не видно. Значит, не торопится со мной говорить.
—  Ох! Это то, о чем я сразу подумал, господин! Сразу! Да как он смеет? Немыслимо! Вы лично плыли сюда так долго, так долго! А он и слова Вам не сказал. Мальчишка, желающий жениться на омеге с Запада, для него важнее чем Ваше Высочество!

Хосок поднял ладонь, останавливая тем самым нескончаемый поток слов и причитаний слуги.

— Напротив. Это правильный поступок с его стороны.
—  Правильный? Но разве же это не оскорбительно по отношению к Вам, господин?
—  Да. По отношению ко мне в этом уважения мало. Но на то он и Князь. Ты сказал, что на голове правитель белой земли носит волчью шкуру? Вот и ведет он себя точно, как волк. Сначала метит территорию, загоняя добычу в тупик. А потом нападает.
—  Простите, Ваше Высочество, не понимаю...

Принц Юга поднялся с мягких подушек, разминая затекшие от долгого ожидания мышцы и стал мерить шатер своими шагами.

— Он даёт знать, кто здесь хозяин. Тычет меня носом в то, что земля эта - его и говорить мы будем тогда, когда он посчитает то нужным. Мне остается лишь ждать. Здесь, среди снега и народа вечной мерзлоты, моя власть наследника Юга не имеет никакого веса.
— Но разве же это не плохо? Неужели Вас это совсем не злит, господин?
— Напротив.

Остановившись у одной из стен, улыбнулся альфе Хосок.

— Меня это даже радует.

Слуга моргнул несколько раз совершенно запутавшись.

— Радует?
— Правитель Севера не пытается выслужиться, льстить и хоть как-либо быть ко мне мил. Я достаточно насмотрелся на угодников и подхалимов. И знаю, что чем радушнее тебе улыбаются, тем не выгоднее будут условия соглашений.
— Это ваше королевское предчувствие?
— Нет, друг мой.

Покачал наследник Юга головой, снимая с крючка шубу и суя руки в ее теплые рукава, одеваясь.

— Это дипломатия.

******

В заранее нагретом печью шатре тепло так, что слегка обмороженные щеки лисицы начинает покалывать, как только он пересекает порог. Внутри пахнет яблоками и чайными травами, южными. Именно теми, которые Миноари так любит.

Надо же, запомнил, отыскал их у торгашей, купил и заварил к его приезду. Только б порадовать. Позаботиться. Молча, но бережно. Так, как только один он умет.

Омега ведет носом и, сам не замечая этого, расплывается в широкой улыбке.

Скулы и губы все еще сводит от холода, но сердцу и душе его вдруг становится так хорошо. Легко, тепло, сладостно. Пусто. Но пустота эта не пугающая и тревожная, а мягкая, нежная. Она похожа на спокойствие и абсолютную безопасность, защищенность от всех невзгод мира.

Лиса шагает внутрь, осматривая их жилище на время ярмарки. И тут же смеется, чувствуя обвивающее его со спины сильные руки. Теплые, большие, немного грубые и шершавые от постоянных сражений, да тяжелой работы. И холодный нос, тычущийся в его шею, безнадежно пытающийся отодвинуть собой слои теплых шуб и шарфов, так неправильно скрывающих от альфы нежную кожу супруга.

— Ну, что ты делаешь, чёрт неотесанный? Дай мне хотя бы раздеться.
— Ммм...

Недовольно бормочет кабан, кажется, не в силах говорить сейчас что-то цельное и внятное, да и вообще не понимая того, к чему им нужны эти пустые, глупые разговоры.

— Альфа, я устал. Дай мне хотя бы шубу снять и сапоги.
— Я сам сниму. Стой спокойно, ведьма. Хватит вертеться.

Мино вздыхает, кладя свои руки поверх рук кабана. Альфа легонько поглаживает его живот ладонями сквозь мех одежд. Такой невыносимо нежный и зависимый. Такой, каким он бывает лишь с ним в минуты долгой разлуки. Такой, каким он позволяет видеть себя лишь ему. И больше никому на всем белом свете.

— Скучал по мне?
— Скучал.

Честно признается кабан, наконец, ослабляя тесную хватку и аккуратно усаживая супруга на небольшую деревянную скамейку у входа, чтобы стянуть с него кожаные сапожки. Отставляя их в сторону, массируя руками затекшие от долгой дороги мышцы.

— Не нужно было тебе приезжать. Кто вообще разрешил тебе с пузом сесть в сани?
— Ой, как заговорил то, как заговорил! Посмотрите. Да ты же, увидев меня, чуть не заплакал от счастья! А теперь ворчишь, как старик. Я беременный, а не больной. Ничего со мной плохого от небольшой поездки не случится. Да и разве мог пропустить я встречу Князя и Южного принца?

Альфа фыркнул, разматывая с шеи мужа многослойные шарфы и расстегивая пуговки на его шубе.

— Как дела в Шаро?
— Да что с ним случится? Все хорошо. Наш принц из деревень притащил туда сирот, да стариков. Мол, заботиться там о них некому. Правильно вообщем-то. Сердобольный он, справедливый. Такой Князю рядом и нужен. Тогда Север будет в надежных руках.
— У лекаря был?
— А что мне у него делать? Если бы с малышом было что-то не так – я бы почувствовал. Я тебя то за тысячи снегов и равнин почувствовать могу и увидеть. А тут он прямо здесь. Под моим сердцем.

Повесив одежду лисы на крючок, Седжин помог ему снова подняться.

— Голоден?
— Голоден. Но больше до ласки. Что собираешься с этим делать?

Кабан вздыхает, пряча за этим вздохом рвущийся из груди рык.

— Играешься, лисица? Знаешь же, что тронуть не могу, пока не родишь.
— Сам придумал себе что-то, сам и страдаешь.

Придерживая округлый живот, Миноари улегся на шкуры у разогретой печи, вытягивая ближе к огню замерзшие ступни.

—Какой он, Южный принц?
— Мы не виделись больше луны, а ты о других альфах меня выпрашиваешь?
— А что же мне еще остается? Муж не милует, так хоть о других грезить буду. Ну, так что, хорош он собой?

Раздевшись сам, кабан подошел к печи, доставая из деревянного сундучка глиняную миску и черпая в нее из котла горячего мясного супа.

— Даже не пытайся, лиса. Я на такое давно не ведусь.
— Да что ты говоришь? А чего тогда злишься так, что кислыми яблоками весь шатер провонял? Ну, не хмурься, альфа, не для того я замуж выходил, чтобы по чужим объятиям скакать. Мне и твоих достаточно. Когда не вредничаешь.

Присев рядом с постелью, Седжин протянул мужу миску.

— Ешь давай. А то только свиделись, а я уже устал от твоего длинного языка.
— Не надо лукавства. Ты любишь мой длинный язык. Особенно, когда...
— Ешь!

Засмеялась ведьма, пробуя на вкус приготовленные супругом харчи. От горячего супа клонило в сон. Тепло от печи и еды растекалось по телу приятной негой. И Миноари и рад был поддаться этой усталости, но язвительная лисья натура его требовала довести шалость свою до конца. Оголить нервы альфы до основания, вывернуть наизнанку и привязывать к себе все сильней день за днем, при этом, вот не задача, только лишь привязываясь самому.

Отложив пустую тарелку в сторону, лис утер губы от супа. Печь хорошо прогревала шатер, потому Мино в своих одеждах стало уже совсем жарко. Седжин же тем временем таскал в шатер оставленные омегой в повозке вещи, их было не много, всего пару мешочков. Не то, что у принца! Целая повозка, набитая сундуками! Когда альфа поставил на пол последний тюк, снова разуваясь и снимая шубу, лис подозвал его к себе, протянув руку.

— Расскажи мне, как тут, у границ меж Севером и Западом? Все ли спокойно? Хорошо вороны охраняют граничные скалы?

Поддавшись близости, кабан прильнул к лису, усаживаясь на меха рядом и в одно лишь движение, словно пушинку, пересадил беременного омегу к себе на коленки, чтобы обнять мужа покрепче и зарыться пятерней в рыжеватые, шелковистые волосы.

— Добротно. Ночами летают, дабы не увидел никто. А при солнце, бывает, ходят близ разлома. Но сейчас в этом надобности и нет, ведь здесь достаточно альф из Шаро, чтобы не пускать на Север не званных гостей.
— Наследник Юга небось много шума наделал?
— Нет, он представился всем здесь купцом. Никто, кроме меня, да его воинов и не знает ничего о том, кто он и зачем на самом деле в белые земли пожаловал.
— Вот оно как. А воины его что же? Не буянят?
— Эти ведут себя скромно и осторожно, внимания к себе лишнего не привлекают.

Усмехнувшись, лис приложил ладони ко все еще немного холодным щекам кабана.

— Но, говоря о них, выглядишь ты так, словно яблок червивых наелся. Что, не нравятся они тебе?
— Мне все чужаки не по душе. А эти особенно. Лучше бы шумели, да на рожон лезли. А так... Словно задумали чего.

Зафырчал альфа, ластясь к рукам мужа. Принимая нежность его с большой угодой и удовольствием.

— Осторожничают. Южани тебе не наши мужи, что чуть что - сразу в драку. Но и не столь хитры они, как люди Востока. Вот, кого действительно стоило бы побояться.
— Ты самое хитрое создание на всем белом свете. Так что не страшны мне ни люди востока, ни кто-либо еще, пока я делю шатер с южной ведьмой.

Засмеялся Миноари, покрывая лицо супруга маленькими, звонкими поцелуями.

— Ошибаешься. Я далеко не самая хитрая лиса в четырех королевствах. Есть кое-кто похитрее. Но юн он пока, поэтому коготки то свои еще и не пользует, только показывает. Дразнится.
— Знаю я о ком ты. Но не согласен, хоть и спорить с тобой все равно, что дохлую лошадь седлать. Не хитрей тебя Княжий сын. Далеко еще Чимину до твоего мастерства и лукавства.
— Плохо же ты омег знаешь, неотесанный мой северянин. Ох, плохо. А лисиц и того хуже. Клыки у него куда острее моих. Но оно и понятно, ведь виды у него, да желания, тоже моих ненасытней. Мне то, дураку, кроме блага для севера, да тебя - идиота, больше ничего и не надобно.
— А ему?

Спросил кабан, смотря в медовые глаза мужа. Миноари задумался над вопросом, усмехнулся по-доброму и коснулся кончиком своего носа чужого.

— А ему всего всегда мало будет.

Миноари прикрыл глаза, втягивая носом родной, яблочный запах мужа. И на сердце его сразу вдруг стало хорошо и спокойно.

— А с Запада послы прибыли?

Спросил лис, специально ерзая у альфы на коленях, скользя пальцами сначала к шее его, а потом и к плечам.

— Прибыли.

Рыкнул кабан, снимая с себя руки мужа, что уже успели добраться до его широкой груди.

— А ну перестань. Думаешь, не понимаю я, что заболтать меня хочешь? И ввести в искушение?
— Какое же это искушение, альфа? Это супружеский долг.
— Мой долг отогреть тебя, напоить, да спать уложить.
— Вот именно! Отогреть! Ах, как же холодно у меня на сердце от твоей черствости и отказов. Замерзло оно от одиночества и печали. Не сердце теперь, а сплошной лед!

Захныкал омега, поджимая дрожащие губы и всем видом своим показывая, как он сильно обижен. Смерив Мино тяжёлым взглядом, Седжин вздохнул. Не в силах был он это выдержать. Горько было альфе от обид любимого.

— Хорошо. Приласкаю тебя.

Смиренно поддался провокациям кабан, наблюдая за тем, как глаза лисицы вспыхнули искрами радости.

— Но только руками.

И тут же погасли. Нахмурился лис недовольно, сводя брови на переносице.

— Почему это только руками? Руками я и сам могу, зачем ты мне тогда нужен?
— Не капризничай. Али мне и вовсе спать завалиться? Устал я, знаешь ли, с самого утра караван ваш ждать, да ярмарку к Княжескому приезду готовить. Вон, суп тебе даже сварил.

Опустив вниз реснички, Миноари вернул руки на грудь кабана, приходясь ладонями по напряжённым, крепким мышцам северянина. И, прильнув к мужу ближе, наклонился к уху его, горячо шепча, задевая губами холодное серебряное колечко.

— Мне давеча сон один снился. И было тебе в том сне не больше семнадцати зим. Ты помнишь нас тогда, альфа? Как молоды и упрямы мы были? На Севере вечная война, то одна, то другая, кровь повсюду, огонь селения жжет... А я только на взгляде твоем влюбленном на ногах и держусь. Гоню тебя прочь, дурачок, а сам, других обнимая, о тебе думаю. Помнишь, каким влюбленным ты тогда был? Ходил за мной, словно хвост, все время хмурый, сердитый. Взбешенный. Потому что ревнивый. Как на других альф бросался, потому что мечтал обо мне, грезил, а получить всё не мог? И как ненасытен был в нашу первую ночь? Помнишь, альфа?

Словно сирена, завораживал омега кабана своим голосом, опаляя кожу горячим дыханием.

— Так почему же сейчас ты меня обижаешь? Знаю ведь - хочешь...
— Первая ночь? О, я хорошо ее помню. Ты распалил меня, юного, глупого. Дал себя повязать. А после шептал мне на ухо, как сейчас шепчешь, что нужно Север спасать. И что лишь только убив Князя этого можно добиться. Хороша была ночь, после которой я помог убить властителя белой земли и лишить Чимина отца.
— Тц. Ну что же ты только о плохом всегда думаешь? Я вот совсем другое, думая о ночи той, вспоминаю.
— И что же?
— То, как ощущались твои руки и губы на моем теле. То, как впервые познал, какого это быть с тобой. Под тобой. Подчиняясь рукам твоим, голосу и приказу. Чувствовать тебя внутри. Быть наполненным тобой до предела. Кричать имя твое, голос срывая. Дрожать от удовольствия, плавясь при каждом толчке. Глубже. Быстрее...

Седжин утробно зарычал, сжимая пальцы на бедрах мужа, не в силах больше выдерживать его соблазнительный, чарующий шепот. Льющийся в уши его сладким медом, рождающим внутри у альфы пожар.

— Я скучаю по твоему запаху на моем теле. По узлу, что увеличивается глубоко внутри, когда мы становимся с тобою едины...
— Замолчи, чертова ведьма!

Остановил поток пошлостей из уст лисы северянин, подхватывая омегу под бедрами и укладывая на мягкий мех. Нависая над ним на вытянутых руках, дабы не задеть весом своего тела его круглого живота.

— Заставь же меня замолчать.

Прикрыв глаза, в тщетных попытках унять бушующую кровь и успокоить разум, альфа сделал несколько глубоких вдохов. И когда голова его слегка прояснилась, Седжин потянулся руками к рубахе мужа, расстёгивая маленькие пуговички одну за другой.

— Ублажу тебя, раз так сильно желаешь, что аж не в трепеж. Но хоть слово услышу - тут же остановлюсь. Понял меня?
— Понял. Ой! Или уже нельзя говорить? Али еще можно?
— Нельзя!

Рыкнул кабан, раздвигая полы рубахи и оголяя тело супруга. На мгновение замирая и останавливая взгляд на слегка припухшей, молочной груди, с торчащими вверх розовыми сосцами. Омега же рассмеялся звонко, проводя пальчиками по своим губам, изображая закрывающийся на ключик замочек, а после откидывая этот самый невидимый ключ далеко в сторону, чтобы никто не смог его отыскать.

Приложив широкие ладони к круглому животу мужа, Седжин огладил его, будто бы извиняясь, а после двинулся выше, касаясь пальцами столь манящей груди. От долгожданного касания лиса дернулся под ним, замычав и поддался вперед, ближе к горячим рукам супруга. Пальцы и ладони кабана ощущались на теле омеги теплым, тающим маслом. Никогда еще не дотрагивался Седжин до него так осторожно и трепетно, словно лаская хрустальную вазу, что вот-вот выскользнет из рук и неминуемо разобьется. Южанин прикрыл глаза, полностью отдаваясь столь новому и незнакомому давеча удовольствию, пока грубые, мозолистые пальцы северянина касались его, будто рой бабочек, опыляющие цветы.

Совсем потерявшись в ощущениях, Миноари прогибается в спине, закрывая рот ладонями, только бы не издать столь позорного громкого стона, когда чувствует на бусинке своего соска теплое дыхание и чужой влажный язык. Седжин играется с ним, будто бы издеваясь. То лижет всей шириной, то теребит одним только кончиком, старательно вырисовывая лишь ему известные слова и узоры.

Оторвавшись от груди мужа только тогда, когда соски Мино припухли от ласк и налились кровью, альфа утер свой блестящий от слюны рот, довольный видом распаленного и дрожащего под собой омеги, и потянулся руками к его штанам, одним рывком стягивая плотную ткань вместе с портками.

— Я запретил тебе говорить, а не стонать.

Усмехнулся кабан, ухватив стройные ноги мужа за лодыжки и подтягивая его выше, раздвигая их как можно шире. После вновь склоняясь над ним, но целуя уже не грудь, а округлый живот. Очертывая кончиком языка края пупка и зацеловывая несколько маленьких родинок на правом боку.

Поддавшись словам альфы, Миноари убрал от лица руки, но глаза открыть не спешил. Тело лиса трепетало от каждого прикосновения мужа. Он любил его грубость. Ненасытность и силу. Но эта абсолютно несвойственная кабану нежность и ласка сейчас ощущалась слишком приятно. Куда угоднее привычной для них двоих страсти на грани боли. Смущался омега подобных признаний, но, быть может, и стоило обзавестись животом, хотя бы для того, чтобы почувствовать это хоть раз.

— Посмотри, как тут влажно. Не знал, что ты можешь быть таким мокрым вне течки, бесстыжая ведьма.

Зашептал кабан, проходясь пальцами по сжатому колечку ануса, но не проникая внутрь, а только дразня. Размазывая вязкую, пахнущую медом смазку по перинеуму и ложбинке у острой косточки копчика. Лисица прикусил нижнюю губу, поджимая пальцы на ногах и присогнул дрожащие от ласк супруга коленки.

Внизу, под омегой, и, правда, уже было как никогда мокро. Мех, коим был устелен пол шатра у печи, кажется, насквозь пропитался его сладким секретом, что вытекал из тела южанина крупными каплями при каждом стоне и выдохе. Это зрелище завораживало Седжина. И от понимания того, что именно он является тому причиной, внутри у альфы поднималась горячая лава. Напряжение в паху кабана было уже столь ощутимым, что заметно выпирало, оттопыривая плотную ткань штанов.

Обведя коленку лисицы, рука кабана скользнула наверх по бедру, заново изучая каждый миллиметр нежной кожи любимого после долгой разлуки. Мино чувственно продрог и выдохнул ртом. Его небольшой ровный член уже был налит кровью и чуть покачивался от особенно сладких ласк. Седжину очень хотелось прикоснуться к нему, обхватить пальцами у основания и потеребить чувствительную головку, размазывая предэякулят, но он не спешил. Альфа сократил расстояние между ними и вновь коснулся округлого живота сперва кончиком носа, а потом и губами.

Его губы — смазанные слюной, но все равно всегда сухие, потресканные из-за вечных морозов, познавшие вкус крови раньше, нежели вкус плотских утех, — казались неуместными на столь нежной коже. Но они были. Владели им без остатка. И сводили с ума.

Опустившись поцелуями ниже, Седжин поймал губами худые, но жилистые бедра супруга. Лаская касаниями внутреннюю их сторону и совсем легонько, словно беззубый щенок, захватывая зубами и прикусывая нежную кожу, оставляя на ней едва различимые, розовые следы.

— Ах!

Вскрикнул лис от неожиданности, распахнув очи. И его длинные ресницы задрожали в унисон с мышцами бедер. Кабан дотронулся кончиком своего языка до его пульсирующей, мокрой дырочки, обводя её контур по краю.

— Что ты...?!

Попытался возразить действиям мужа лиса, но тут же умолк. Очередной сладкий стон вновь выбил из его легких весь воздох. Тело омеги плавилось от языка альфы, который то проникал внутрь, то выскальзывал, лаская колечко снаружи, не забывая при этом руками поглаживать и сжимать его бедра да ягодицы. Смазка смешалась со слюной, стекая по телу омеги на мягкий мех и пачкая подбородок и губы Седжина, блестя в отблеске факелов и свечей, словно жидкий мёд. 

— Ах, альфа...! Так хорошо...

Изгибаясь на постели, теряя последние крупицы разума и здравого смысла, стонал Миноари, задыхаясь от бьющего тело дрожью жара и сладости. Кабан же прекращать свою пытку совсем не спешил, напротив, прибавил усердия, удобнее приподнимая бедра супруга повыше, но теперь лишь только одной рукой, вторую нетерпеливо опустив к своим собственным изнывающим от желания чреслам. Нащупав твердый член ладонью, альфа крепко сжал его сквозь ткань штанов, в попытке унять боль желания.

— Я же сказал. Будь тише.

Рыкнул Седжин, лишь ненадолго отстраняясь от тела любимого, чтобы отдышаться и тут же вернуться к нему вновь. Миноари инстинктивно сжал коленки от мощного спазма, что прошелся от его бедер по позвоночнику, кажется, до самого мозга, тем самым слегка зажимая альфу в тиски, заставляя быть к нему еще плотнее и ближе. И до крови прикусив губы, изо последних сил сдержав рвущийся наружу стон, лисица в последний раз прогнулся в спине, задрожал и излился, после обмякнув в руках мужа, словно измоченный в воде колосок.

Отпрянув, кабан утер свое лицо сухой, грубой ладонью, облизывая блестящие от смазки омеги губы и смиряя южанина темным, затуманенным вожделением взглядом. Приспустив штаны вместе с портками, Седжин, наконец, высвободил из тесного плена свой изнывающий орган, обхватывая его ладонью и делая ей несколько грубых движений, неотрывно смотря на приходящего в себя после яркого оргазма супруга. И, запрокинув голову к потолку, не сдержал хриплого, утробного рыка.

Кончая с его именем на губах. Заливая круглый живот своим густым семенем.

******

Князь первым вошел в выстроенный для них с супругом шатер, тут же осматриваясь. Убранство жилища было добротным, приемлемым. Большая и мягкая постель, место для сундуков и вещей, да стол с лавками для того, чтобы явствовать и гостей принимать. Самому Князю и землянка б сгодилась, в таких делах Намджун никогда не был привередлив, но супругу его, принцу Запада и белоручке, требовательно было тепло, да комфорт.

Скинув с пояса меч, ставя его у сотканной из шкур и ткани стены, волк обернулся, смотря на уже разувающегося рядышком с ним омегу и стоящего в проходе столбом молодого медведя.

— Чего застыл? Снимай шубу с сапогами, да за стол садись. Говорить будем.

От обращения вождя к нему, Эйнар вздрогнул. Кивнул головой и неловко принялся раздеваться. Забрав из рук принца тяжелую белую шубку, Намджун повесил ее подле своей и, все еще хмурясь, обратился теперь и к супругу:

— Воду вскипяти. Отогреемся чаем. Но дрова в печи я сам подожгу, руки туда не сунь, а то опять пальцы свои обожжешь.

Закатив глаза от упоминания альфой его былых, глупых ошибок, Сокджин подошел к печи, набирая в котелок воду из заранее принесенной к ним в шатер кем-то из северян бочки. И, дождавшись, пока волк разберется с огнем, во грузил утварь на теплое место.

Краем глаза наблюдая за тем, как муж суетится у печки, в поиске трав, да чашек, Князь уселся на лавку, указывая медведю на место напротив. От волнения раз в десятый поправив свою измявшуюся под шубой рубашку, юноша сел за стол, ожидая от властителя севера порицания, ярости и допроса.

— Ну, рассказывай.

Сказал волк. Эйнар шмыгнул носом, касаясь пальцами шрама на губе, в попытке справится с охватившим душу волнением.

— Я, Княже, пусть и юн, но не дурак. И сам понимаю, какую глупость наворотил. Знаю, что нельзя у нас так... Но с сердцем своим поделать ничего не могу.

Начал медведь. Намджун кивнул, принимая из рук мужа чашу с теплым напитком и чуть двигаясь в бок, дабы смог Сокджин сесть на лавку с ним рядом.

— Это я и так уже слышал. Как то случилось лучше мне ты поведай.
— Жак... Омега, которого я люблю, сын владельца таверны. Той, что в деревне у граничных скал. Мы встретились на ярмарке, когда были детьми. Так и влюбились...

Сокджин скрыл появившуюся на своих губах улыбку за чашкой, делая глоток горячего чая.

— И вот уже много лет я, полный страха и нетерпения, жду весну. Имея радость увидеть его лишь на мгновение, пронося эти секунды после сквозь целый год. До новой весны. Невыносима для нас более, Княже, эта разлука. Боится Жак сильно, что отец его замуж отправит за купца какого, ведь уже давно он расцвел.
— Значит, не дали на союз этот благословения ни твой отец, ни его?

Спросил юношу волк, вновь брови нахмурив.

— Не дали, Княже. Мой отец уж почил. А его, о взаимности нашей зная, убить меня хочет за дерзость. Я бы и сам себя за то погубил, Княже. Клянусь! Но... Не могу своего омегу одного с этой болью оставить. Уж лучше Вы меня обезглавьте. Накажите за то, что посмел чужака полюбить и дело с концом.

Тяжелые полы шатры слегка раздвинулись в стороны, позволяя протиснуться в тепло черному носу. Белый волчонок, вдоволь набегавшись вокруг разбирающих повозки северян, послушно воротился к хозяину. Мари проскользнул внутрь, отряхнув с шерсти снег и тут же принялся нюхать предложенное княжеской чете убранство.

— Ко мне.

Тихо позвал волка Сокджин, после почесывая зверя за ушком. Послушно усевшись у ног омеги, Мари вилял пушистым хвостом, ожидая угощения или очередной ласки.

Князь отпил из чаши, обдумывая слова молодого медведя. Эйнар же, маясь от волнения и страха, не смотря на собственные пламенные речи, ерзал на скамье, хмурясь и теребя свои руки. Намджун усмехнулся.

Мальчишка.

— Отчего ж ты так смерти ищешь? Не сложное это дело — головы рубить. На кой мне казнить тебя, если ты ничего плохого не сотворил?

Медведь оторвал взгляд от собственных пальцев и с опаской заглянул Князю в глаза.

— Али сотворил?

Уточнил волк понизив голос с хитрым прищуром. Эйнар вздрогнул и забегал по шатру глазами, облизывая в миг пересохшие губы.

— Конечно же, нет! Разве что...
— Что? Говори.

Велел волк. Юноша совсем сжался. Голову свесил и, не смотря на внушающий размах своих плеч, весь теперь словно уменьшился.

— Знает он... О моём звере... Но никому! Ни единой душе об этом не рассказал! Клянусь вам, Княже. Клянусь! Ни одна зима уж минула, как он узнал. И всё это время бережно хранил Жак секрет народа белых земель.

Сокджин, до этого нежно улыбающийся волчонку, в раз стал серьезен. Убрал с белой шерсти руки, взглянув на задушенного своим признаньем медведя.

— Откуда знаешь, что не рассказал?

Спросил принц. И не было на его лице больше ни капли прежней улыбки.

— За свою голову ты ответственность можешь нести. Но не за его.

Не добавляя ничего к словам мужа, Князь с тихой гордостью коснулся под столом его пальцев украдкой. Всего на секунду.

— Я...

Начал медведь растерянно, но уже спустя несколько секунд смог взять себя в руки.

— Я его альфа. И кому же нести за него ответственность, как не мне? Коли солгал он, коли рассказал о секрете нашем кому-то, то так тому и быть. Собственными руками его жизнь отниму. А потом убью и себя.
— Повремени с линчеванием.

Покачал головой Князь.

— Твоё желание я услышал. Жениться хочешь. Ну, что ж, коли это любовь, то почему бы и не жениться? Но всё ли ты, сын Шиу, обдумал? Я, как видишь, и сам на омеге с Запада отныне женат. Знаю, что нет в том ничего ужасного и плохого. Что так же ласков и добр мой муж, так же умён и красив, как и омеги Севера. И нет меж нами никакой разницы, кроме проклятья чудовищ. Но разве ж знакомо то остальным? Примут ли в Шаро твоего ненаглядного? Принца вы встречать были обязаны, таков был на то мой Княжеский наказ. Да и не абы кто был этот омега, а сын Короля. Но даже так, до сих пор среди племен раздор ходит из-за нашей с ним свадьбы. Всё еще хают моего мужа за спиной северяни. Готов ли твой Жак к такому? Хочет ли он прожить с тобой на Севере до конца своих дней? Ведь назад, на Запад, не будет ему больше дороги. И даже родители его, живя близ граничных скал, не смогут прийти к Вам на свадьбу. И не будут нянчить ваших детей. Ну, что скажешь? Всё еще уверен в том, что пойдет за тебя это западное дитя?

Медведь опустил голову и сжал кулаки на коленях. Не знал Эйнар, что ответить. Хотел бы, но разве ж он мог? Прав был Князь. Готов ли Жак расстаться с семьёй ради него? Готов ли оставить дом, терпеть нападки и шепотки? Будет ли он с ним на севере счастлив?

Наблюдая за тем, как гаснет взгляд медведя напротив, как опускаются его руки и страдает душа, окутало сердце принца горячее сострадание.

Ласково взяв мужа за руку, после поднося ладонь его к губам своим и целуя, склонил омега голову перед Князем в поклоне. Покорно и смиренно прося главного волка о милости и услуге.

— Не можем мы того знать, пока у него сами не спросим. Позвольте мне, Княже, самому с омегой этим обмолвиться? Коли уж я его принц, то мне его судьбу и вершить. И если понравится мне его ответ, разрешите взять сына пивовара к себе под крыло? Со мной на Севере ему будет всяко привычней. Да и мне, среди злословий и шипения за спиной, как вы верно заметили, самому приятно будет обжиться компанией. Мино совсем скоро родит, посему занят будет всё время своим маленьким сыном, а мне, Княже, честно признаться, кроме него да вас на севере и поговорить больше не с кем.

Слушал Эйнар Сокджина с взглядом полным надежды, с неверием в столь добрую милость и благодарностью к юному принцу.

Намджун покачал головой, не в силах устоять перед хитростью супруга и обреченно вздохнул. Не было у альфы против мужа и шанса.

— Вот оно, сын Шиу, истинное лицо омег Запада. Мнимой покорностью вьют они из мужей своих веревки и режут на лоскуты. Всё еще хочешь жениться?
— Хочу, Князь. Очень хочу.

Коснувшись лица супруга ладонью и приподнимая его за подбородок, правитель белой земли провел пальцем по его пухлым губам, что уже сложились в улыбку.

— Будь по-твоему. Решив дела с южным гостем, отправимся в гавань. И, коли понравится тебе этот омега, я разрешу им жениться. Но учти, душа моя, если он что учудит, то спрошу вдвойне. И не только с его мужа, но и с тебя. Согласен на мой уговор?
— Согласен, мой северный волк.

Прошептал принц еле слышно, ластясь щекой ближе к его горячей ладони.

— Согласен.