AU «СЕВЕР»

Где-то там, за гранью его слуха, отдаленно еще звучат голоса, барабаны и детский радостный смех. Кажется, что дорога до их шатра еще никогда не была такой долгой.

Пробираясь в темноте сквозь сугробы, достающие принцу до самых бедер, они стремились вернуться домой, будто неслись на пожар. Можно было бы пойти легким путем, по протоптанной тропе, но волк сказал, что так будет быстрее. И дитя Запада послушно последовало за ним.

Крепко сжимая руку Князя, что тянул омегу за собой, не давая упасть и утонуть в искрящемся под луной снеге, Сокджин карабкался по рыхлому, ледяному песку, чувствуя, как он забивается под одежду. В сапоги, рукава, под полы теплой шубы. Под кожу.

Омега выдыхает пар, не видя перед собой уже ни шатров, ни звездного неба, только лишь его спину. И руку, сжимающую все крепче и крепче.

Резкий рывок вверх. И из легких словно выбивает весь воздух. Сокджин жмурится от рези в глазах. В их доме светло и жарко.

Холодные губы Князя, льнущие к его, обжигают сильней кипятка. Нетерпеливо. Грубо. Жадно. Омега не успевает дышать.

Принц тянется вверх на носочках, обвивая шею мужа руками, цепляясь пальцами за черный мех, окутавший плечи альфы. Но лишь для того, чтобы стянуть его вниз.

Волк приподнимает его над полом, не отрываясь от поцелуя и проходит к их постели прям в сапогах. В любой другой день Сокджин наверняка бы отругал Княже за это. Но не сейчас, когда он и сам не разут. Намджун тычется мужу в шею, грубо стягивая дорогую белую шубу по тонким рукам, словно бесполезную тряпку.

— Тише, Княже...

Хрипло смеется омега, все еще оставаясь на весу его сильных рук, зарываясь пальцами в жесткие волосы супруга, в тщетных попытках остудить его разум и тело.
Но не то, чтобы сильно старается.

— Порвете же.
— Порву – выменяю для тебя новую.

Принц улыбается, чувствуя, как внутри, где-то там, между рёбер и с к р и т. Взрывается и сгорает. Чтобы осесть на душе пеплом, превращаясь в застывшую лаву, будто тонкое одеяло, впредь защищая его от боли, невзгод и потерь.

Альфа опускается вниз, садясь на постель, все еще держа принца в своих объятиях. Блуждает ладонями по его телу. Большими, грубыми, теплыми. Нетерпеливо пытаясь выправить из штанов мужа рубаху.

Печь в шатре, заранее разожжённая для них кем-то заботливым, палит во всю, но прикосновения волка обжигают сильней.

Тепло окутывает Сокджина, и только сейчас он осознает, как невероятно холодно ему было. Его пальцы застыли, обмороженное лицо обожгло враждебным укусом горячего воздуха, а тело сильно дрожит, несмотря на все усилия Князя.

— Ох, нет! Подождите!

Вдруг отрывается от губ супруга омега, пытаясь всласть надышаться. Принимаясь судорожно искать в карманах уже развязанных и почти спущенных с бедер штанов заветный сверток.

— Помнутся же. Поломаются.

Шепчет омега, наконец, находя свое припрятанное от чужих глаз сокровище. Сорванные для него Князем цветы весны.

— Я нарву тебе новых.

Капризно рычит альфа, прикусывая худощавое плечо. Не больно. Скорее играюще. Словно беззубый щенок.

— Не нужны мне новые.

Фырчит омега, потянувшись к стоящему у постели сундуку, чтобы убрать в него сверток. Сделать это, оставаясь в руках не желающего отпускать его Князя, проблематично. Приходится постараться.

— Ни шуба, ни цветы. Я хочу эти. Потому что вы мне их подарили от сердца. С заботой.

Возвращая внимание мужу, омега кладет свои ладони на его щеки. Румяные. То ли от жара. То ли от вина. То ли от их любви. Глаза Князя глубокие, темные. Смотрящие лишь на него одного.

Желающие.

Сокджин гладит их пальцами, неторопливо и мягко. Ведет от скул к подбородку.

Дразнит, пока Князь задыхается.

— Для меня Север – это не вечная мерзлота. Чудовища или мороз...

Шепчет Сокджин, наклоняясь, чтобы коснуться кончиком своего носа его. Дыхание альфы, наконец, не рваное. Ровное. Тихое. С привкусом пьянящего пойла.

— Для меня Север – это Вы. Мой дом и семья. Мои надежды и страхи. Все это – Вы. И все, чего я отныне желаю, связанно только лишь с Вами. Это любовь?

Волк прикрывает глаза. Его ресницы дрожат, а руки, сомкнутые на талии, прижимают сильнее. Крепче. Ближе. Намджуну жарко. Он горит, объятый невидимым пламенем, что рвется из груди воем.

Князь и сам до конца не понимает, чего он желает. Но точно знает одно.

Намджун больше не хочет гореть в одиночестве.

— Да, душа моя...

Хрипло отвечает альфа, покрывая лицо мужа легкими, почти невесомыми поцелуями. Мимолетными, нежными. Будто бы касание лепестков.

— Это любовь.

Сокджин тянется к вороту его рубахи, чтобы стянуть. Оголить кожу. Провести пальцами по наизусть заученным шрамам. Но Князь останавливает руки принца, целуя тонкие запястья и прижимая его голову к своей груди. Обнимая.

Объятый страстью еще пару мгновений назад, альфа больше его не жаждет. Не пытается выпить до дна. Поглотить без остатка.

Он хочет в нем сам раствориться.

— Мне без вас, Княже, страшно.

Пробуждая в себе честность, признается принц.

— И как бы не храбрился я, не пытался быть сильным и строгим...
— Я знаю. Мне вдали от тебя тоже страшно.

Волк гладит его по спине, будто баюкая. Утешая. Сокджин жмется ближе, цепляясь пальцами за ткань Княжеских одежд, умоляя себя лишь об одном.

Только бы не расплакаться.

— Страшно от волнения. Неведения. Бессилия. Мне так страшно тебя потерять.

Они замолкают, обдумывая слова друг друга. Смакуя на кончиках языков новое чувство. Взаимную честность и откровенность.

— Мои чувства к Чимину...

Начинает Князь. Сокджин хмурится, морщит нос.

— Эй!

И протестует.

Волк хрипло смеется в макушку супруга, возобновляя поглаживания по спине своей теплой ладонью.

— Послушай же. Я говорю о нем не потому, что хочу тебя обидеть.

Омега фырчит, вдыхая гранат с кожи возлюбленного глубже. Наполняя им легкие до краев. Чтобы иметь терпение и силы дослушать.

— Они были сильны. Я не хочу отрицать это лишь для того, чтобы тебя порадовать. Потому что не хочу тебе лгать.
— Лучше б солгали...
— Нет, хватит с нас недомолвок, обид и упреков.

Раздумывая над этим, омега кивает. Но губу от легкой горечи на сердце все равно прикусывает.

— Чимин был мне другом. Братом. Верным союзником и поддержкой. Он был мне любовником. И я думал, что это любовь. Ей оно и было. Но любовь моя к тебе и к нему разная. И сравнивать ее толку нет.
— Я и не хочу нас сравнивать, мой Князь. Я хочу знать, что любим Вами больше.
— Смог бы ты выбрать, кого больше любишь? Своего младшего брата или старшего?
— Мы говорим не о братьях! Я ваш супруг!

Взрывается омега, уже готовый выбраться из крепких объятий, но альфа ему того не позволяет. Удерживая, пленя.

— Прости, душа моя. Я знаю, что хочу донести, но не могу найти нужных слов.
— Уж постарайтесь!

Князь замолкает, обдумывая свою дальнейшую речь. Словно играя опасную партию, в которой на кону его жизнь.

— Мы с Чимином были очень похожи. А с тобой совсем разные.
— Нет, вы точно хотите однажды оказаться мною отравленным. Ведь так? Этого добиваетесь?

Намджун снова смеется, ослабляя хватку своих объятий, но лишь для того, чтобы взглянуть на нахохлившееся, словно у воробушка, лицо супруга.

— Мы вместе росли. Окруженные одинаковыми людьми, одинаковыми вещами, правилами и верой. Мы схоже смотрели на мир, отношения и будущее. Я думаю, что это важно. Нужно иметь что-то общее, чтобы понимать друг друга. Но...
— Но?
— Чтобы любить друг друга – нужно чем-то отличаться. Ты для меня открытие. Ты смотришь на многие вещи иначе. Думаешь по-другому. И чувства мои к тебе совсем не такие, как к кому-либо еще.
— Ах, а мы уже говорим не только о лисе? Желаете обсудить со мной и остальных ваших пассий?
— Они – мое прошлое, мой принц. То, что сделало меня тем, кто я есть. Мой опыт и знания. Я пытаюсь сказать, что Чимин и вся моя предыдущая жизнь... Была важна. Потому что теперь она видится мне подготовкой.
— Подготовкой? К чему?
— К встрече с тобой.

Сокджин выдыхает, явно не до конца удовлетворенный ответом, но гораздо менее злой, чем секунду назад.

— Словно... Все они, кто окружал меня до сих пор, были в моей жизни лишь для того, чтобы научить меня тебя понимать. Слушать. Любить. Осторожно и бережно. Правильно. Ведь все, чего я теперь желаю, это возвращаться к тебе. Целовать. Быть рядом. И знать, что у нас есть завтра.
— До правильных признаний Вам, Княже, еще далеко.

Фырчит омега, поднимаясь с колен мужа, все еще выглядя недовольным и совсем немного уставшим.

— Но супруг вы хороший. И честность вашу я тоже ценю. Что же до остального...

Омега цепляет пальцами пуговицы, оставшиеся нерасстегнутыми, окончательно оголяя себя перед волком, оставаясь лишь в одних сапогах и спущенных до щиколоток штанах.

— То хватит с вас уже учителей. Впредь, учить вас любить меня правильно и достойно, буду я сам.

******

Чонгук находит себя в объятиях паучьего принца спустя четверть часа. Уже по ту сторону волшебного озера Аомэ. Там, где воздух теплый, будто бы в бане, но водная гладь холодней льда. Тэхен гладит его лицо своими ладонями, пока от их одежд исходит почти не уловимый пар.

Какая же все-таки полезная она, эта северная магия.

Штаны и рубаха Чонгука уже практически высохли, пока южанин приходил в себя. Голос омеги слышится ему словно где-то вдали, хоть он и сидит к нему ближе, чем когда-либо он вообще мог представить в своих мечтах.

— Закуска, приди же в себя!

Паук злится, сводя вместе брови и его синие волосы слегка искрят. Еле заметно мерцают в темноте, отливая голубоватым.

— Что...

Хрипит Чонгук, не узнавая собственный голос.

— Что это было?
— Ты мне скажи!

Еще яростнее рычит принц темного леса, но рук своих, худых и теплых от щек южанина все равно не убирает.

— Я не знаю. Просто... Мне вдруг стало так страшно. И показалось... Всего на секунду, что я тебя совершенно не знаю.
— Это все из-за мира теней? Он так теперь на тебя влияет?

Чонгук задумывается, но ответа, даже для себя самого, так и не находит. Тэхен все же убирает от его лица ладони и поднимается с холодного пола, забирая с камня ранее оставленный там красный плащ и перчатки.

— Вставай, нужно вернуться к костру. Я все еще принц и имею массу глупых обязанностей.

Когда они возвращаются на поляну, большинство ворон и пауков на ней уже изрядно пьяны. Сын короля ощущает свое тело немного ватным, руки слушаются его плохо, но его сознание, после недолгой прогулки по лесу, стало заметно чище. Яснее. Южанин обводит костер взглядом, находя в дальнем конце Асами, Юту и близнецов. Там же, где он их недавно оставил.

Маленького паучка – Косу, что они с Тэхеном поймали по ту сторону озера, на пиршестве нет.

Принц темного леса наспех оправляет свои невероятной красоты одежды и жестом приказывает Чонгуку присесть. Не раздумывая долго, альфа направляется к ворону и ласке, что так любезно приютили его в своем доме на остаток этой зимы.

— Где вы так долго были?

Недовольно басит Асами, смерив мальчишку юга одним из своих самых гневных взглядов.

— Ну-ну, ворона.

Ласково успокаивает супруга светловолосый омега, будто море остужая горячую магму.

— Дай влюбленным пообжиматься без лишних глаз.
— Тэхен и обжимания?

Фырчит альфа, делая глоток северного пойла из зажатой в руке чаши.

— Самому то не смешно?

Чонгук поджимает губы в тонкую линию и сам не зная почему, чувствует себя оскорбленным. На его одежде и коже все еще остался этот сладкий, фантомный запах жженого сахара. Но, не найдя в себе сил на глупые споры, южанин присаживается рядом с играющими друг с другом маленькими ласками и обращает свой взор на принца пауков.

Тэхен выходит в центр, становясь спиной к пылающему огню. Чонгук борется с желанием отодвинуть омегу подальше. Ему кажется, что ещё всего пара дюймов и его северная любовь сгорит. Воспламенится ярким факелом и оставит после себя лишь пепел на чёрной земле темного леса.

Музыка на поляне стихает. Юные омеги, что ещё секунду назад кружились в танце и флиртовали с воронами или другими прекрасными пауками, разбегаются в стороны, спеша занять ранее покинутые ими места. Тэхен выжидает минуту. Терпеливо ждёт, пока угаснет шёпот и разговоры. И лишь потом молвит. Вовсе не громко, но южанину кажется, что голос омеги звучит над всем лесом от края граничных скал и до самой вороньей горы.

— Князь, сидя в своём Шаро, считает себя властителем Севера. Каков же глупец.

Чонгук слышит, как омеги и альфы в кругу тихонько хохочут.

— Ведь это именно мы, племена тёмного леса, защищаем границы и земли вечной мерзлоты. Ценой жизни своих братьев, отцов и детей. Ни волки. Ни медведи. Ни кабаны... Мы. Сколько же ещё должно нас погибнуть, чтобы остальные девять племён перестали теснить и проклинать наших детей?

Сидящий рядом Асами сжимает кулаки, но молчит. Ласка опускает взгляд вниз и спешит придвинуть маленьких близнецов ближе. К себе. К своему теплу. Защищая от чужих оскалов и глаз.

Тэхен молчит несколько мгновений, прежде чем поднять выше руку. В своей ладони омега крепко сжимает серебряный кубок.

— Поднимем чаши за тех, кого забрали старые Боги. За тех, кто ушёл от нас в битве. В болезни. В голоде. За каждого, чья гибель навсегда останется виной глупых Князей и вожаков. Да будет им перед ликом великого океана вечно тепло, радостно и любимо.

Повторяя за своим принцем, один за одним пауки и вороны стали поднимать свои кубки. Лишь только дети, да беременные омеги возвышали в темное небо, к звёздам и луне, не пойло, а горячий чай. Сидящий рядом с южанином паучонок, лет пятнадцати, не более, любезно протянул ему уже наполненную чашу. Поблагодарив омегу кивком головы, Чонгук тоже поднял свою руку, не открывая глаз от синеволосого принца.

За своих убиенных племена тёмного леса пили до дна. Чонгук поморщился, слегка вздрогнув от крепости пойла, зажимая рот тыльной стороной запястья. Горячая жидкость спустилась вниз по глотке, падая прямо в желудок.

— Пусть вся ваша боль и несчастья останутся в ушедшей зиме вместе с тающим снегом. Чтобы превратиться в воду, питая собой почву для цветов и деревьев. Расцветая смехом детей.

Чонгук восхищенно вздыхает, облизывая горчащие из-за выпивки губы.

— Я и не знал... Что он так умеет.
— Как?

Усмехается ворон, помогая одному из близнецов, заскучавшему по вниманию отца, взобраться к себе на колени.

— Ну... Так?

— Красиво говорить все пауки горазды. Ни один твой темный принц. Они, юнец, не только личиками своими альф пленят, но и речами.

Не выдержав, наконец, чужой пьяной мнительности, Чонгук понижает голос до рыка, смотря ворону прямо в глаза.

— Его слова искренние!
— Его слова всегда ложь.

Так же рычит Асами в ответ. Юта появляется между ними, смотря то на одного, то на другого своими карими глазами, словно метая стрелы.

— А ну прекратите! Хуже малых детей.

Южный принц и, правда, чувствует себя немного пристыженно. Ему уже скоро девятнадцать! А он все реагирует на чужие глупые подколы, да провокации. Прав был старший брат, Чонгуку пора бы уже взяться за ум и повзрослеть. Стать серьезнее и научиться держать не нужные эмоции в узде.

Сын короля смотрит на Тэхена, что от выпитого залпом горячительного напитка, в отличии от него самого, даже не морщится и крепче сжимает кулаки на коленях.

С чего же оно начинается? Взросление?

Юми, удобно устроившийся у отца на коленях, сладко зевает, тычась в крепкую грудь ворона маленьким носиком. Ами же, слишком увлеченный облаченным в ярко-красное омегой у большого костра, уставшим вовсе не выглядит. Хлопает белыми ресничками, не отводя от синеволосого принца глаз.

С чего же?

С принятия ответственности? Готовности быть опорой не только для себя, но и для других? Для своего мужа. Детей.

С создания семьи?

Что же такое это взросление?

Все сидящие на поляне, включая Юту, засуетились, доставая корзинки и мешочки, полные самодельных кукол из веток и дерева. Ласка бережно убирает красную ткань, которой накрыл их с утра.

— Пора жечь плохое. Ами, поможешь папе?

Шепотом спрашивает у сына Юта, не желая тревожить второго близнеца, так безмятежного задремавшего в руках отца. Маленький омега радостно кивает, тут же вскакивая на ножки.

Со всех сторон обступая костер, вороны и пауки, собравшиеся здесь с семьями и друзьями, кидают в огонь соломенных кукол, заставляя пламя вспыхивать горячими языками до самого северного неба. Аккуратные и сделанные наспех, украшенные лентами или совершенно пустые, куклы сгорают одна за другой.

Забирая с собой все несчастья и слезы, что скопились внутри каждой пещеры или дома темного леса за эту долгую, холодную зиму.

Когда с обрядом сожжения было покончено, все вновь вернулись на свои места. От племенного костра исходил такой сильный жар, что Чонгуку захотелось снять одолженную ему вороном шубу и остаться в одной только рубахе, но альфа понимал, что тепло это призрачное и вовсе не долгое.

Тэхен осмотрел всех из-под ресниц, медленно снимая с рук черную кожу, вместе с драгоценными кольцами.

— Смотри внимательно, южанин.

Шепнул Чонгуку Асами, любовно гладя по спине уснувшего мальчика.

— Вот, почему земли темного леса самые плодовитые и теплые на всем севере.

Паучий принц присел на корточки и полы его прекрасного плаща легли на грязную землю, пачкаясь. Сжимая в одной ладони свои перчатки, вторую омега приложил к прогревшейся из-за костра почве, его острые, черные коготки слегка оцарапали ее поверхность.

— ... Долго думал дракон, чем же его одарить.

Зашептал вернувшийся на место рядом с Чонгуком Юта. Альфа обернулся, смотря на омегу с непониманием и вопросом.

— Волновался старый змей за ласку. Желал, чтобы никогда больше не знал он страха. Боли. И холода...

Южанин выдохнул скопившийся в груди воздух, но привычного пара перед собой так и не увидел. Птицы, с громким криком, поднялись в небо с деревьев огромными стаями, оглушая собой даже вновь начавшие играть барабаны.

Тэхен давил ладонь в землю. И тонкий, золотистый круг света стал исходить от руки паука волнами, охватывая все больше и больше почвы.

— ... И потому, в ночь свадьбы его умирая...

Продолжал шептать ласка, зная, что южанин внимательно его слушает.

— Дракон подарил принцу весну.

Теплый поток ветра ударился о щеки Чонгука, согревая замерзший нос. Нежно щекоча кожу и даря приятную негу.

Всего за несколько минут растаяли вокруг все льды и снега, позволяя прорасти вверх зеленой траве и взойти почкам на ветвях деревьев.

Южанин вдохнул полной грудью, не скрывая восхищения во взгляде и сердце. Паучий принц поймал его глаза своими, поднимаясь с колен.

Улыбаясь Чонгуку одной из самых нежных своих улыбок.

И в душе альфы, как и в темном лесу, наконец, расцвела долгожданная всеми весна.

Какая все же красивая она, эта северная магия.

Ворон и ласка долго на празднике не задерживаются, потому что вскоре, вслед за братом, Ами тоже начинает клевать носом. Асами поднимается с расстеленного мужем пледа, взяв на руки сразу обоих сыновей, пока Юта собирает их вещи в оставшуюся пустой после соломенных кукол корзинку.

— Идем, южанин.

Не громко говорит ворон.

— Нам пора возвращаться.
— Но...

Протестует Чонгук, поджав губы.

— Праздник еще не кончался. Я хочу остаться еще немного. Да и... Это ведь моя последняя ночь в темном лесу. Ведь завтра Тэхен повезет меня на ярмарку, к брату.

Ворон хмурит свои черные густые брови, готовясь уже возразить, как ласковая рука омеги, что легла на его плечо, за секунду сбивает всю его спесь.

— Полно тебе, альфа. Сын короля прав. Позволь ему провести последнюю ночь с тем, кого любит. Вряд ли Княже тебя за это будет сильно ругать.
— Я приду за тобой на рассвете. Будь готов ехать.

Сдается Асами, фырча.

— Конечно! Спасибо.

Как только семейство покидает костер, Чонгук принимается искать среди вновь пустившейся в пляс толпы синеволосого принца. Тэхен сидит на своем излюбленном камне, лениво потягивая из серебряной чаши адское пойло. Так уже успел окрестить его южанин из-за большой крепости в своей голове.

— Тебе не жарко?

Спрашивает альфа, подходя к пауку ближе.

— Не хочешь снять плащ?
— Что-то ты сегодня слишком часто желаешь меня раздеть, закуска.

Щеки южанина порозовели, но вовсе не от выпитого ранее алкоголя.

— Да я же! Я же совсем не то! Не об этом совсем!

Начал оправдываться Чонгук глупо и сбивчиво, пока Тэхен смеялся и звук его смеха лился в уши альфы, будто бы горячее, медовое молоко.

— Разве ты не должен был уйти с вороном и его выводком?
— Он разрешил мне остаться с тобой. Ведь завтра....
— Кто сказал тебе, что я хочу, чтобы ты остался?

Спросил омега, вопросительно выгнув бровь.

— Сердце. Мое сердце мне это сказало.
— Значит, твое сердце глухо и слепо.

Чонгук улыбнулся, залезая на камень и садясь с принцем пауков рядом. Так близко, что, кажется, чувствовал исходящее от омеги тепло.

— Пусть так. Но я уверен, оно не ошиблось.

Паучий принц хмыкнул, фыркнул, но промолчал. Спрятав тень улыбки в чаше за очередным глотком. Чонгук с большим усилием оторвал от брата Князя взгляд, наблюдая за поющими и танцующими у огня юношами.

— То, что ты сделал. Своей магией. Это было очень красиво. Но твои волосы теперь совсем потускнели. Такое волшебство требует много сил?

Насыщенно синие пряди паучьего принца теперь и, правда, были не столь ярки. Грязно-голубые. С примесью серого. Словно на макушку Тэхена кто-то высыпал мешочек с пеплом.

— Любая магия требует сил, закуска.
— Тогда тебе нужно отдохнуть и восстановиться. Сомневаюсь, что пойло в этом сильно поможет.
— Ойя, что это? Теперь ты запрещаешь мне пить? Кажется, я тебя слишком разбаловал. Пожалуй оставлю-ка сегодня спать тебя на дне колодца. Ты его помнишь?

Альфа поежился. О, конечно, он помнил.

— Я же просто проявляю беспокойство.
— Твое беспокойство не поможет мне восстановить силы.
— А что тогда? Что поможет? Ты только скажи! Я все сделаю.
— Все, говоришь?

Тэхен сузил глаза, облизывая свои губы. Чонгуку вдруг показалось, что воздух вокруг них сгустился. Стал плотным. И очень горячим.

— Все.

Подтвердил альфа, переходя почти что на шепот.

— Даже убьешь для меня? Скажем...

Тэхен задумался, постукивая по чаше коготками в ритм барабанов и флейты, смотря на плескающуюся внутри жидкость.

— ... Ребенка. Убьешь?

Чонгук моргнул. Один раз. Второй. Все мысли в его голове, словно, исчезли. Альфа совсем не знал, что ответить, но, как оказалось, его ответ и не требовался. Взглянув на растерявшегося, словно заплутавшего в снегах львенка, альфу, Тэхен рассмеялся. Громко и немного пугающе. Так, как он умел это лучше всего.

— Шучу, закуска. Шучу. Ах, тебя так легко обмануть. Хотя, кто знает... Быть может, это совсем не обман?

Чонгук выдохнул, весь насупившись и поморщил нос, прежде чем обиженно надуть губы.

— Ну-ну, южанин, не хохлись. Кто же виноват в том, что ты так доверчив?
— А тебя то разве волнует? Обижен ли я или зол? Вот уеду завтра! А ты и не заметишь вовсе. Словно и нет ничего между нами....

Тэхен сомкнул губы в полоску. Паук больше не улыбался. И глаза его в раз сделались вдруг холодными и острыми, словно лезвие только-только выкованного клинка.

— Ты дал обещание. Что никогда меня не оставишь.
— Да, но...!
— Собираешься его нарушить?
— Нет! Я лишь хочу... Хочу всегда быть с тобой. Но и по брату... По брату очень скучаю. Как и по дому. По отцу... А плыть со мной на Юг ты отказываешься! Что же мне тогда делать?

Паук отворачивается от него, словно с призрением. И от этого все в груди принца сжимается в тиски. Болит и ноет. Он так сильно боится вернуться к началу. Туда, к холодным взглядам, острым когтям и ночам, проведенным в тесном колодце или в сырой пещере. Вдали от его запаха. Голоса. Волос.

— Это твоя проблема, закуска. Не моя.

Омега поднялся, оставляя на камне пустой кубок и ступил сапожками на покрытую свежей травой землю.

— Ты прав. Мне нужно отдохнуть. Я ухожу.

Отбросив в сторону поглощающую его грусть и отчаяние, альфа встрепенулся, спрыгивая с камня следом.

— Я пойду с тобой.
— Куда? В мои покои?

Усмехнулся паук.

— А что? Нельзя? Разве для нас это впервые? Делить постель.

Спросил альфа омегу, собрав в этих словах, кажется, всю имеющуюся у него смелость и дерзость. Воспоминания, пропитанные холодом мира теней, когда они жались друг к другу обнаженные, спасаясь от мучительной смерти, все еще были живы в нем. Свежи, словно все это было лишь мгновенье назад.

Тэхен нахмурился. Поджал губы. Горделиво отвернулся от сына короля и зашагал прочь быстрым шагом. Но возражать более не стал.

Потому, обрадовавшись, словно собака, получившая кость, Чонгук тут же поспешил за ним следом. Отставая от омеги лишь на полтора шага. Все же, как бы не убеждал себя южанин к чужой к нему любви, и другие воспоминания были в нем так же свежи.

Память о том, насколько же остры они. Его, паука, когти.

Они добираются до пещеры Тэхена довольно быстро. Минуют пустующий тронный зал, наполненный маленькими спящими пауками на стенах и потолке. Чонгука они больше совсем не пугают. Не смотря на долгое отсутствие в нем принца, факелы на стенах все еще не погасли.

— Должно быть, Косу их зажег.

Словно прочитав мысли южанина, разрушил Тэхен возникшее между ними молчание. Альфа кивнул. Образ маленького паучка – слуги омеги, отчетливо вырисовался в его голове. Но от чего-то, после случившегося по ту сторону волшебного озера, теперь вызывал на коже холодное, неприятное и липнущее ощущение. И никак не мог понять Чонгук, что же это за чувство.

Комната Тэхена осталась такой, какой он ее и запомнил в тот единственный раз, когда нес его сюда на руках, после возвращения из их опасного путешествия в мир мертвецов. Она совсем маленькая, особенно по сравнению с его покоями в замке на Юге. Почти крошечная. Кровать у стены, шкаф под потолок, с красивыми резными ручками из серебра. Трюмо с мягким пуфиком, наполненное разными омежьими флакончиками и украшениями. И несколько крючков на стене, возле двери, на которых висели теплые шубы и плащи паука.

— Прикрой дверь. Выпустишь все тепло.

Тэхен стянул с правой руки перчатку, откидывая ее на столик, заваленный всякой всячиной. Видимо, бардак остался после его сборов на праздник. И коснулся подушечками пальцев серебряного канделябра. Свечи в нем тут же вспыхнули пламенем, освещая тесную комнатку. Не слишком ярко, но достаточно, чтобы не биться об углы в темноте и различать предметы.

Чонгук выполнил чужой приказ, прикрыв дверь и свет, исходивший от факелов в коридоре, покинул их.

— Здесь довольно тепло. Что греет эту пещеру? Я не видел ни одного камина.

Спросил южанин, наблюдая за тем, как паук стягивает вторую перчатку, отбрасывая ее на стол, к первой.

— Жар идет снизу. С пола. Если разуешься, то почувствуешь его.

Ответил Тэхен, принимаясь развязывать кожаный пояс на талии. Когда же и с ним было покончено, омега встал к альфе спиной. Чонгуку не требовались слова и лишние жесты, чтобы понять чужие желания, поэтому он смело шагнул к пауку ближе, наконец, отходя от двери и помогая ему избавиться от алого одеяния. Невероятно прекрасного, но при этом тяжелого. Ощутив вес плаща в своих руках, Чонгук слегка удивился. Тэхен в нем выглядел легким, как хлопья снега. Не шагающим по земле, а парящим. Поэтому смотря на принца со стороны, сложно было ощутить настоящую тяжесть его одежд.

— Снизу есть подземелья и темницы. Там днем и ночью дежурят пауки. Они то и жгут костры, чтобы обогреть и себя и мои покои.

Альфа любовно разгладил приятную ткань от складок, аккуратно вешая его на крючок рядом с другими шубами принца темного леса.

— Ты так стремился сюда только для того, чтобы узнать о том, что греет мою пещеру?

Не скрывая колкости в голосе, спросил Тэхен присаживаясь на мягкий стул у зеркала. Чонгук фыркнул, пряча за оскорблением собственное смущение.

Стянув с плеч шубу, что одолжил ему ворон, южанин повесил ее рядом с плащом возлюбленного.

— Разуйся. Разводишь грязь.

Приказал омега, расстёгивая сережки и вынимая серебро из мочек ушей.

— Ты тоже обут.

Не смог сдержать комментария альфа, но все же послушно принялся стягивать со ступней сапоги.

— И меня разуй.

Сердце Чонгука пропустило удар. Жар залил щеки. Сын короля облизал сухие губы, ставя обувь у стены, рядом с дверью и ступая на пол босыми ногами. Омега не обманул. Каменный пол и, правда, был теплым.

— Обычно этим занимается Косу. Но, раз уж он наказан, а ты все равно здесь, то приготовишь меня ко сну.

Подойдя ближе, останавливаясь у возлюбленного за спиной, Чонгук спросил:

— И что же именно я должен сделать?
— Помочь мне смыть уголь и пудру с лица. Расчесать волосы. Разуть. Переодеть. Подготовить постель.
— Пере... Переодеть?

В глотке альфы пересохло от чего его голос случайно дал петуха.

— Соври мне, сказав, что не желаешь увидеть меня в одних портках.

Цокнул паук, выпутывая из вьющихся волос сверкающую диадему, не скрывая раздраженного шипения. Украшение так сильно запуталось в них, что никак не хотело поддаваться стараниям принца.

Чонгук нежно коснулся его пальцев своими, молчаливо прося доверить это ему. Омега сдался, опустив руки к себе на колени и позволив альфе самому справиться с серебряной диадемой. Боясь причинить пауку боль, прядка за прядкой, кудряшка за кудряшкой, южанин осторожно выпутывал украшение из чужих волос, пока, наконец, она не поддалась. Наклонившись через плечо синеволосого, Чонгук поставил диадему на столике, рядом с перчатками.

— Что теперь?
— Лицо.

Омега взглянул на небольшой кувшин, стоявший у самого зеркала и тот, поддавшись чужой магии, начал двигаться по поверхности стола, остановившись у самого края, ближе к альфе. Сразу же после этого, один из шкафчиков распахнулся и оттуда вылетело несколько кусочков мягкой ваты, прыгая белыми комочками прямо южанину в руки.

— Знаешь, мне кажется, что ты бы и без чужой помощи мог бы приготовить себя ко сну.

Усмехнулся Чонгук, смачивая вату водой из кувшина.

— Ты прав. Уходи. Справлюсь сам.

Не поддавшись на провокацию омеги, альфа развернул стул в пол оборота, слегка склоняясь над лицом возлюбленного.

— Прикрой глаза, мой принц. Я смою с век уголь.
— Знаешь, тебе идет роль прислуги. Ты точно сын короля?

Омега опустил веки. И альфа принялся мягко водить ватой по чужому лицу. Миллиметр за миллиметром смывая с кожи поддельную красоту, оставляя лишь настоящую. С еле проступающей на веках россыпью вен. Маленьким, едва заметным шрамом у правой бровки. Точками родинок на носу и губах. Бледной, почти белой кожей. И сухими, потрескавшимися губами, с яркими, кровоточащими ранками от частой встречи с зубами в моменты раздумий.

Таким, без краски на коже, Тэхен казался младше, чем был. Синие, пусть и выцветшие из-за большого использования магии, кудри, спадали на его лицо, обрамляя собой лоб, скулы и щеки. А одежды, ранее казавшиеся альфе невероятно греховными, теперь, напротив, не вызывали никакой похоти. Хлопковая рубашечка, с вышитыми ветками красной рябины на воротнике, придавала пауку толику невинности и чистоты.

Глаза омеги все еще были закрыты. Чёрные, длинные ресницы, немного подрагивали. Не сдержав искушения, южанин наклонился ещё ниже, нежно касаясь губами век возлюбленного.

Тэхен шумно выдохнул, разомкнув губы в легком испуге. Но не открыл глаз. И не оттолкнул.

— Я люблю тебя...

Зашептал Чонгук, переходя поцелуем и ко второму веку.

— Теперь...

Сказал омега. Голос его дрогнул.

— Теперь волосы. Расчеши их.

Сбивчиво зашептал он.

Справившись с наваждением, южанин отстранился от лица паука. Взял себя в руки и кротко кивнул. Отодвинув обратно к зеркалу кувшин с чистой водой и бросив на стол грязную вату, Чонгук сжал в ладони лежавшую рядом расчёску. Рукоять ее была отлита из серебра, украшенная драгоценными камнями и росписью в форме цветов.

Принц тёмного леса открыл глаза.

Альфа снова развернул стул напротив зеркала и встал у паука за спиной. Придерживая пряди у корней, дабы на причинить омеги никакой боли, Чонгук расчесывал его волосы, от чего кудри становились ещё более пышными.

— Тебе так они нравятся? Мои волосы?
— Мне всё в тебе нравится.

Ответил принцу южанин, проводя по волосам жесткой щеткой.

— Хватит. Ещё немного и я стану похож на барана.
— Это так плохо? Твои кудри милые. У южан волосы редко вьются.
— Жарко. Сними сапоги.

Проведя по макушке паука в последний раз, альфа положил расчёску обратно.

— Слушаюсь, сахарный.

Омега хмурится, выглядя сейчас, без привычного угля на глазах и с растрепанными во все сторону синими кудряшками, будто вчерашний ребенок. Лет шестнадцати, не более.

— Не зови меня так.
— Почему? Я - закуска, ты - мой сахарный принц. Разве не честно?
— Нет, не честно. Я вовсе не сахарный.
— Сахарный. Каждое утро, открывая глаза и не видя тебя рядом, я боюсь, что ты растаял. Растворился в воде. И что я больше тебя никогда не увижу.

Чонгук поворачивает стул так, что теперь омега сидит к зеркалу спиной, а к нему - лицом. И опускается перед пауком на колени.

— И не увидишь. Если уедешь на свой поганый, рабский юг.
— Давай вернемся к этому завтра? Для начала мне нужно встретиться и поговорить с братом.

Тэхен вытягивает о ногу, становясь подошвой на чужое колено. Сын короля ведет ладонью по его икрам, обтянутым черной, толстой кожей сапог. И, касаясь пальцами начала шнуровки, наклоняется, целую острую коленку омеги.

— Ты сегодня особенно наглый, южанин.
— Позволь мне быть таким. Я умираю от тоски по тебе.

Ловко расшнуровывая длинные сапоги паука, петелька за петелькой, Чонгук не упускал возможности погладить его или коснуться скрытой под одеждами кожи губами. Тэхен смотрел на альфу из под ресниц, сверху вниз и больше не возражал. Молча позволяя сыну короля творить, что вздумается. Но в пределах разумного.

— Что теперь, сахарный?

Поднимаясь с колен, спросил Чонгук, забирая с пола сапоги паука и оставляя их у двери, рядом со своими.

— Расстели постель. И найди в шкафу мою ночную рубаху.

Сдернув с кровати принца атласное покрывало, альфа поправил набитые гусиным пухом подушки и теплые меховые шкуры. Постельное принца, как и многое в этой комнате, тоже, очевидно, было заморским. Но, не изменяя себе и своим привычкам, северный омега все же укрывался не пуховыми одеялами, а мягкими шкурами, что, на фоне атласных простыней и наволочек, смотрелись ужасно не к месту.

Наверное, - подумал Чонгук. - Он тоже выглядит для пауков так. Не к месту.

Заблудший ребенок Юга, посреди темного леса.

Подойдя к высокому шкафу, альфа распахнул створки, теряясь от обилия чужих нарядов. Сплошное черное месиво из кожи, меха и ткани. Лишь изредка мелькали среди темноты редкие светлые рубашечки или другого цвета, явно парадные, платья, да плащи. Подцепив одну из самых простых, хлопковых рубах, что были аккуратно сложены на одной из полок, южанин развернул ее. Мягкая. И довольно длинная, чтобы закрыть собой бедра Тэхена.

Вернувшись к стулу, Чонгук проигнорировал протянутую к нему руку омеги, наклоняясь к возлюбленному и цепляя пальцами пуговицы, что скрывали собой желанную кожу Тэхена.

— Закуска.

Злясь, прорычал паук.

— Я сам.
— Позволь мне. Я не сделаю ничего плохого. К тому же, ты и сам говорил, что позволишь мне взглянуть на тебя в одних только портках.
— Я не говорил такого!
— Но подразумевал.

Сдавшись под натиском собственной усталости, выпитого ранее северного пойла и чужой неожиданной наглости, омега отвел в сторону взгляд, позволяя альфе себя раздевать.

Расстегнув все пуговицы, Чонгук поднял вверх тонкие запястья паучьего принца, стягивая хлопок через голову, тем самым пуша кудри омеги только сильней. Оголенная кожа Тэхена - бледная. Словно мраморная. Увитая тонкой нитью черных узоров и не ведомых альфе символов. Южанин скользит по ней жадным взглядом, запоминая острые плечи. Выемки ключиц, проступающие по бокам ребра. Плоский живот, с аккуратным пупком. Бусинки и ореолы розоватых сосков.

— Куда мне...?

Прочистив горло от внезапной хрипоты, спросил Чонгук, сжимая в руках рубаху, с вышитыми на вороте ветками красной рябины.

— Брось на пол. Косу утром все приберет.

Так и поступив, южанин вновь потянул принца пауков за запястья, поднимая со стула.

— Что ты делаешь?

Спросил Тэхен, но подчинился.

— Так будет проще стянуть штаны.

Без излюбленных каблуков на сапогах, омега был ниже него на целых полголовы. Не смотря на озвученное, Чонгук совсем не спешил снимать с паука последнюю, скрывающую его всего от южанина, одежду. Сжимая в одной руке ночную рубаху Тэхена, второй альфа коснулся его щеки. И заглянул принцу своего сердца прямо в глаза.

— Что?

Спросил омега чуть слышно.

— Ты прекрасен.
— Скажи что-нибудь менее очевидное.

Чонгук рассмеялся. Тихо. Боясь разрушить столь хрупкий момент. Затем, облизал свои губы, перемещая взгляд от глаз омеги на его нос, рот, подбородок. Шею.

— Позволь....?

Спросил южанин у паука разрешения. Тэхен замешкался. Напрягся в чужих руках и шумно втянул носом воздух.

Но все же робко кивнул.

И это молчаливое разрешение было Чонгуку дороже всех любовных клятв мира.

Склонившись, альфа опалил горячим дыханием чужую, изрисованную черными красками, кожу. Чтобы, наконец, коснуться. Целуя тонкую, длинную шею.

Паук дрожал. Альфа чувствовал его дрожь губами.

— Эти рисунки на твоей коже... Они навсегда?
— Что, не нравится? Я могу стереть их магией. Но какой тогда смысл?
— Смысл? Что они значат?
— Это древние письмена. Обереги и символы силы. Их забивают краской под кожу, раскаленной иглой.

Представив это, Чонгук нахмурился, ведя пальцами по черным узорам на плечах и ключицах.

— Тебе было больно?
— Да... Мне...

Прошептал омега, чувствуя, как пальцы альфы остановились на выпуклом шраме, спрятанном под россыпью северных татуировок.

Подушечки Чонгука замерли над чужой меткой.

—...Мне было больно.

Укус не красивый. Рванный. Альфа уводит взгляд от него, сдерживая просыпающуюся в груди ревность и злость.

— Ты расскажешь мне?
— Нет.

Резко отрезает паук. Но видя обиду в карих глазах южанина, становится мягче.

— Не сейчас. Быть может, позже.
— Хорошо.

Чонгук кивает, возвращаясь губами к выпирающим ключицам. Не ожидавший такого омега, дергается в его руках. И шумно выдыхает изо рта воздух. Это не стон. Скорее всхлип загнанного в угол животного.

— Перестань.

Просит паук.

— Почему? Я лишь касаюсь губами.
— И многих ты так касался на своем юге? Скольких имел в королевских покоях?

Скрытый за напускной, наигранной ревностью страх, Чонгук, конечно же, видит. Чувствует. Так же отчетливо, как и мурашки на чужой коже.

— Не думаю, что считал.

Честно отвечает альфа.

— Но никогда я не касался и не буду касаться других, так, как касаюсь тебя.

Они смотрят друг другу в глаза. Ресницы омеги слегка дрожат. А темные, будто черные глаза, блестят из-за застывшей в них влаги.

— Я хочу спать.

Говорит Тэхен. И Чонгук подчиняется.

Отстранившись, цепляет пальцами черную кожу штанов. И стягивает их вниз по худым, узким бедрам.

Ночная рубаха кажется немного большой. Болтается на хрупком, несмотря на сокрытую внутри чудовищную силу, теле мешком. И все же закрывает собой часть бедер, но не доходит кружевом до коленок. Пока альфа в спешке избавляется от своей одежды, паук ныряет в теплую постель, кутая тело мягким мехом.

И совсем не сопротивляется, когда Чонгук ложится с ним рядом, перед этим задув истекающие воском свечи, все еще горящие на трюмо перед зеркалом.

Южанин притягивает паука к себе ближе. Чувствуя кожей пресса выпирающие на спине омеги острые позвонки. Думая о том, что обязательно заставит есть его больше. Тычется носом в синеву мягких кудрей. Втягивает носом запах жженого сахара.

И проваливается в негу сноведений и мечт, желая лишь об одного.

Чтобы это никогда-никогда не кончалось.

Омега вслушивается в размеренное дыхание альфы. Всматривается в темноту. И хочет ничего к южанину больше не чувствовать. Хочет, чтобы в груди не цвело. Не болело. Не тянулось к свету, сквозь лед и снег, как подснежники к солнцу.

Запах хвойного леса заполняет тесные покои принца так быстро и плотно, что, вскоре, дышать становится невозможно.

Метки на его теле почти не чувствуются. Лишь только слегка ноют, словно старый синяк.

И впервые за многие-многие годы омега жалеет, что не был рожден кем-то другим. Где-нибудь далеко-далеко отсюда. Под жарящим солнцем, возле бьющихся о берег волн. В стране рабов, вина и пустыни.

Рядом с прекрасным, молодым принцем. Без черных красок на теле, скрывающих рубцы старой боли. Синих, пропитанных запретной магией волос.

И цели сжечь все четыре королевства черным огнем.

******

— Отнеси их в кровать. Я растоплю печь.

Шепчет ласка, открывая тяжелую дверь и пропуская мужа в дом. Ворон не разувается. Оставляет на полу грязные, мокрые следы. Юта бы и рад пофырчать, но знает, что если дети проснутся, уложить их вновь будет трудно.

Ласка стягивает с шеи и головы вязаный платок, вешая его на крючок, и замирает подле двери.

Давит в себе рвущийся наружу вскрик.

В самом центре, на маленьком, вбитом утром в дерево гвоздике, болтается кукла, плетенная из соломы и веток.

Забытая всеми в спешке сборов и в предвкушении праздника.

Не сожженная.

Вышедший из детской Асами находит мужа на том же месте, застывшего у двери. Рычит, срывая с гвоздя проклятую куклу, и шепчет мужу:

— Глупые суеверия.

Обнимает его, зарываясь пальцами в светлые волосы, и жмет к своей груди.

— Ничего не случится.

Ласка кивает. И ожидает беды.

Привет, это Обер ✌🏻
Скучали? Я тоже. Но, простите мне эти огромные промежутки между главами, у меня дипломный год в университете + я сейчас очень много работаю.

Надеюсь, что эта глава вас порадует. Она довольно большая! Я старалась!

Сразу к новостям:
1. В связи со многими обстоятельствами, я ушла из твиттера. Возможно, вернусь, но пока таких планов нет.
2. Но зато теперь у меня есть телеграмм-канал! Именно там раньше всего выходит продолжение ко всем AU, а так же, постятся разные интересные зарисовочки. Короче, welcome: https://t.me/kek_ober
3. Север теперь есть на фикбуке. Но не тот, что Вы читаете здесь. А переписанный. Под формат будущей книги (ого, вот это у меня планы наполеоновские, конечно). Но пока там есть только пролог. Первая глава в процессе, она будет буквально огромной. И, надеюсь, даст вам понять, чем отличается нынешнее AU «Север» от полноценной, хорошо прописанной работы. Короче, тоже welcome: https://ficbook.net/readfic/8942990

Всем добра, любви и новогоднего настроения.
Если ссылки у вас не кликабельны, то не расстраивайтесь. Все они есть в био моего профиля.

С любовью, Обер.