AU «СЕВЕР»

В доме ворона тихо. Лишь угольки в печке, что ещё не успели остыть, немного трещат. Чонгук ворочается с бока на бок, прислушиваясь к сопению за стеной. Дверь в спальню Асами и Юты слегка приоткрыта, омега говорит, что это для того, чтобы ночью им было не так душно. Но принц знает, что это ложь. Ласка боится его, чужака. Потому дверь и открыта. Что б малейший шорох услышав - тут же пустить ему кровь.

Южанин скидывает с себя мягкую шкуру, пытаясь подняться на ноги как можно бесшумной. Старые половицы предательских скрипят. Младший наследник жмурит глаза и сжимает челюсть, словно от этого издаваемый им шум исчезнет или станет чуть меньше. Полностью выпрямившись, альфа скользит к входной двери, практически не дыша хватая в руки сапоги и открывая окно. Железная задвижка на двери больно громкая, точно всех перебудит, поэтому кинув обувь на мягкую траву, молодой принц отправляется за ней следом, опускаясь босыми ступнями на промерзлую почву тёмного леса. От хижины вглубь густых зарослей и деревьев ведёт небольшая тропа. Ее начало от крыльца дома и выбитых из камня ступеней освещает небольшой, подвешенный над дверью фонарь. На его свет летит мошкара и мотыльки, неприятно жужжа. В траве стрекочут сверчки.

Принц шмыгает носом, отряхивая ступни от грязи и, прыгая на одной ноге, натягивает на вторую ступню сапог. Без портков он лезет на влажную кожу весьма неохотно, заставляя альфу тихо ругаться под нос. Вдали, там, где сквозь стволы высоких и стройных сосен виднеется туман, Чонгук слышит совсем тоненький, едва различимый для слуха гул. Он его не пугает. Наоборот, от чего-то влечёт. Южанин знает, что найдёт по ту сторону лесных зарослей. Точнее кого. Расправившись и со вторым сапогом, альфа направляется вниз по тропинке, вслед за быстро-быстро бегущими перед ним паучками. Маленькие проводники, перебирая своими длинными и тонкими лапками, ведут южанина сквозь густые заросли и кусты по одной только им понятной дорожке.

Разноцветные волосатые спинки мерцают в темноте, как только попадают в объятия леса, словно резвые светлячки. Чонгук старается поспевать за ними, потому часто спотыкается о коряги, забыв посмотреть под ноги и царапает лицо о ветки, не успевая отодвинуть их подальше руками. Чем глубже в лес, тем теплей. Такие же паучки, что ведут его по земле, светятся в темноте, свисая на тоненьких паутинках с веток деревьев.

Сердце Чонгука стучит быстрей. Ладони потеют.

Гул превращается в пение. Бархатное, чуть хриплое. Тягучее, словно мёд.

Его путь подходит к концу неожиданно резко. Принц тормозит, хватаясь за ствол дерева, только бы не упасть вниз, в озерную воду. Чуть поодаль бурлит водопад, что перекрывает собой вход в пещеру, что ведёт в мир «по ту сторону». В царство теней, полное мрака и холода.

Чонгук тяжело дышит, лишь сейчас понимая, как же быстро бежал все это время и, наконец, поднимает голову от земли.

Чтобы увидеть его.

Такого безумно близкого и одновременно непреодолимо далекого. Прекрасного в каждом своём изъяне и несовершенстве.

Свою первую и единственную любовь.

— Тэхен...

Собственный голос кажется чужим и надломленным. Сколько дней прошло с их разлуки? Три? Четыре? Почему же они ощущаются сейчас, словно целая вечность?

Наплевав на все, желая скорее оказаться в объятиях омеги, принц прыгнул в озеро прям в сапогах. Уровень воды в нем доходил ему до пояса. Перебирая ногами, борясь с течением, альфа стремительно приближался к другому берегу, у которого его ждал принц пауков. Он достиг его за считанные секунды. Мокрый и все ещё тяжело дышащий. Грудь альфы вздымалась вместе с плечами, натягивая собой ткань белой спальной рубахи.

Тэхен улыбнулся южанину, и его песня оборвалась.

— Ты заставил меня долго ждать.

Паучий принц протянул к нему руки, приглашая южанина в свои объятия. И Чонгуку показалось, что внутри у него что-то сломалось. Натянулось и треснуло. Оборвалось. Что ещё чуть-чуть и он расплачется. Разрыдается перед ним будто дитя.

— Тэхен...

Продолжал Чонгук повторять его имя, то громко, то совсем тихо, шепча его одними только губами. Будто бы заклинание, альфа твердил его, не в силах вымолвить что-то ещё. В голове его не осталось ни мыслей, ни тревог, ни рассудка. И только лишь запах жжёного сахара, одновременно и успокаивающий, будто бы колыбель папы и будоражащий все его естество до мурашек, изредка возвращал принца в сознание. Но лишь для того, чтобы упасть в омут чужого голоса, рук, глаз и тепла тела вновь.

— Я...

Шептал наследник Юга, дрожа от промерзлого ветра. Заметив это, принц пауков стянул со своих плеч любимую шубу и накрыл ей его леденеющее тело, ни брезгая и не жалея для Чонгука собственного тепла.

— Я так соскучился...

Паучий принц улыбается.

— Знаю, закуска...

Тысячи паучков, свисающих над их головами, мерцают в темноте разноцветными брюшками, отражаясь в его, Тэхена, глазах. Переливаясь в них и завораживая альфу лишь только сильней.

— Знаю.

Паучки будто хохочут и издают своими маленькими клешнями едва слышный, тоненький скрежет.

Словно надорванный крик.

— Я тоже по тебе успел заскучать.

Так. Так. Так.

******

В воздухе пахнет озоном. Недавно над Ханяном прошла гроза. Светловолосый омега лениво вытягивает ноги, сидя на мягкой подушке у открытого крыльца и позволяет себе, наконец, немного расслабиться. Не держать ровно спину и не задевать подбородок к небу, поддерживая статус и честь. Восточный пейзаж его утомляет, а от проведённых на море множество дней до сих пор немного шатает. Миндже, кажется, ещё долго не сможет смотреть на воду без дрожи. Потому, ровная гладь декоративного пруда прямо напротив крыльца, омегу только отталкивает. Южанин лениво наблюдает за плавающими в воде разноцветными карпами, поправляя накинутый на плечи плед. Зябко. Вечерами здесь куда холодней, чем в Амире.

За спиной омеги раздаются робкие, семенящие шаги. Будто шуршание.

Юный слуга, которого он взял с собой с Юга, все ещё учится и часто допускает ошибки. Кажется, пару минут назад он четко и ясно сказал ему, что желает отдохнуть и не хочет, чтобы его кто-то тревожил. Но нет же! Миндже делает глубокий вдох, прежде чем обернуться.

— Тимми, я, кажется, говорил, что хочу отдохнуть.

Мальчик жмётся к двери, держа в руках поднос с горячим чаем и, после слов господина, опускает глазки в пол, стыдясь своего поведения и бестактности.

— Простите, я лишь волновался, что вы замёрзните...

Природный запах роз обещанного жениха принца мешается с ароматом местных трав, исходящих от чайника, отвлекая от озона, от которого о Миндже слегка щипало в носу.

— Оставь все здесь.

Сказав это, южанин вновь перевёл взгляд на залитый луной сад постоялого двора. Поклонившись, слуга исполнил приказ, оставляя поднос на крыльце, но уходить не спешил.

— Воины сказали, что выдвигаться в путь с рассветом нет смысла, поэтому мы отправимся ближе к обеду.
— Эти тупицы просто хотят подольше поспать.

Недовольно цокнул Миндже.

— Дорога до столицы займёт чуть больше двух недель. Вам тоже стоит хорошо выспаться.
— Я не нуждаюсь в твоих советах. Не зазнавайся. Оставь меня.

Испуганно поджав губы, маленький слуга, извинившись, отправился прочь из покоев купеческого сына.

Один из причудливых карпов, с оранжевыми пятнами на хвосте и брюшке, выпрыгнул из воды, создавая несколько плесков. Аромат и тепло чая манили. Сдавшись, омега потянулся к глиняной чаши, но так и не коснулся ее, замерев.

Она треснула.

Уродливая трещина поползла от горлышка ко дну, надвое разбивая собой нарисованный на посуде узор. Парящего среди облаков золотого дракона.

Миндже поджал губы. Внутри стало неспокойно и гадко.

Плохое предчувствие не отпускало сына купца с самого первых секунд, как они сошли на остров Ханян и теперь лишь только усилилось.

Омега поджал губы, холод пробирал до костей. Плед его больше не грел.

Луна вышла из-за облаков, отражаясь в озерной глади. Миндже поднялся, чтобы закрыть деревянные двери крыльца.

Где-то вдалеке среди гор ухала фукуроу. А из темноты сада, притаившись за стволами высоких деревьев, внимательно наблюдали за обещанным принца два лисьих глаза.

******

Время тянется бесконечно. Сокджин теребит в руках мех шубы мужа, семеня из одного угла шатра в другой. В жилище тепло, даже жарко, но шкуру волка со своих плеч принц не снимает. Без нее ему, кажется, и вовсе станет невыносимо. Сейчас он словно ощутил всю свою тоску по нему в полной мере. Разом почувствовал все свои страхи, волнения и горечь. То, насколько же все-таки были они, его ночи вдали от супруга, одиноки и холодны. Наверно, это все, потому что теперь он здесь. Не в далеком темном лесу, а в Шаро. Совсем рядом.

Но Сокджин все равно никак его не может коснуться.

От этого кончики его пальцев жжет, будто огнем. Принц, не останавливаясь, все ходит и ходит. Туда и обратно. От стенки к стенке. Бесконечно облизывает губы и сжимает в ладонях мех. Еще чуть-чуть и шуба Князя станет чуть легче, точно ведь полысеет из-за кое-чьих нервных рук. Омега украдкой смотрит на свое отражение в маленьком зеркальце каждые десять минут. Проверяет, не смылся ли с уст ягодный сок. Ему все еще отчаянно хочется быть для мужа самым прекрасным.

Глупый маленький принц и не подозревает, что никого вокруг, кроме него одного, волк давно уж не замечает.

— Ну, где же он?!

Спрашивает Сокджин, смотря на умостившегося у печки Мари. Волк поднимает уши, но ничего принцу не отвечает. Впрочем, омега от него того и не ждет.

— Неужели нельзя решить все дела завтра? Они ведь только воротились домой!

Выплеснув злость, принц недовольно вздыхает. Устав от безделья и ожидания, принц берется за вышивку, но лишь колит иглой нежные пальцы, все время отвлекаясь и обращая взгляд свой ко входу. В каждом шорохе и звуке хочет он слышать мужа. Пропахшая гранатом шуба уже не греет. Она обжигает. Печет.

И вот, наконец, он их слышит... Шаги. Тяжелые. Торопливые.

Принц медленно откладывает в сторону деревянное пяльце, поднимаясь со скамьи на ватных ногах и закрывает глаза. Сердце его замирает. Ни стука, ни дыхания, лишь пульс в висках бешенный. И шаги. Его. Точно его.

Пожалуйста, Боги. Новые, Старые, ему то абсолютно не важно! Только б они принадлежали ему. Сокджин так боится сейчас ошибиться. Открыть глаза и увидеть рядом с собой кого-то другого.

Стук сапог становится громче. Ближе. Но медленней.

Омега слышит, как кто-то отодвигает полы шатра. Пробравшийся вслед за гостем холодный ветерок оседает на его горячих щеках.

Омега делает вдох. Рванный. Дрожащий. Будто глотая такой нужный ему сейчас воздух.

Ведь он наполнен им. Спелым гранатом, от которого у Сокджина потеют ладони и коленки дрожат.

Не снимая сапог и не останавливаясь волк продолжает к мужу свой путь. Мари от радости тихонько скулит у печи. Юный принц того тоже хочет. Скулить.

Сокджин шмыгает носом, только сейчас ощущая на щеках своих влагу и соль. Но глаза открыть так и не может. Боится, что все это лишь его сладкий сон. И как только омега их распахнет, то не увидит в шатре ничего, кроме своей тоски.

Холодные руки Князя на его щеках кажутся обжигающим кипятком. Альфа вытирает грубыми пальцами его слезы, не в силах оторваться от родного тепла.

— Здравствуй, душа моя...

Произносит волк тихим, едва слышным шепотом.

Сокджин сглатывает ком в горле вместе с уродливым всхлипом и душит рвущийся из груди крик. Своими теплыми пальцами омега обхватывает ладони мужа, прижимая их к себе только плотнее.

И целует их, оставляя на коже мужа сладкий сок ягод.

— Я здесь. Взгляни же на меня.

Ласково просит супруга волк, сантиметр за сантиметром изучая лицо по которому так сильно успел заскучать.

— Мне страшно, мой Князь.

Дрожа, но не от ветра, а от радости долгожданной встречи, отвечает Сокджин. Правитель Севера нежно касается губами его волос, вдыхая в легкие аромат мужа, но никак не в силах им надышаться.

— Чего же ты боишься, мой принц? Неужели тебя кто-то обидел?

Омега качает головой, пододвигаясь к супругу чуть ближе, в надежде почувствовать не только тепло его рук, но и тела.

— Нет... Я боюсь, что вы исчезните, когда я открою глаза. Так же, как исчезали каждое утро, оказавшись лишь сладким сном.
— Я не исчезну. Обещаю. Взгляни же.

В последний раз шмыгнув и получив за это поцелуй в самый кончик своего носа, омега все же открывает глаза. Медленно, боязно. Реснички юноши мокрые от слез, слипшись, дрожат.

И первое, что видит он пред собой — это его улыбка. Ямочки на щеках.

— Мой Князь...

Сокджин тянет руки к родному лицу. Ведет нежными подушечками своих пальцев по его колючим, небритым щекам. Альфа кажется похудевшим. Измотанным и ужасно уставшим.

Но глаза Князя светятся. Искрятся. Горят. Смотря на него.

— Я так скучал...

Их поцелуй долгожданный. Сладкий, пусть и наполнен обоюдной тоской и грустью. Губы принца и волка встречаются друг с другом в нежном прикосновении, горячем и мягком. Сокджин поднимается на носочки, скидывая на пол с плеч волчий мех мужа, чтобы обхватить его шею руками.

Эта шуба отныне без надобности.

Принц касается тела супруга. Зарывается пальцами в волосы. Он дышит им. Им. Настоящим.

Одежда сковывает. Мешает. Дорогие шелка на теле Сокджина кажутся чем-то лишним. Волк их снимает и отбрасывает куда-то не глядя, пробираясь к горячей коже.

Сантиметр за сантиметром. Целуя каждый изгиб. Лаская пальцами очертания ребер и мягкий живот. Им не нужны слова, чтобы чувствовать это. Они дышат друг другом так жадно, что задыхаются. Задыхаются в чувствах. Задыхаются в страсти. В нетерпении и желании касаться. Кусать. Обладать. Смесь их природного аромата заполняет шатер, будто дым. И это кажется правильным. Настолько, что у омеги снова сбивается с ритма сердце. Сокджин покрывает лицо Князя маленькими, быстрыми поцелуями. Будто касания крыльев бабочки они опыляют его кожу нежностью, словно пыльцой.

Омега тает в его руках, будто лед. Слой за слоем альфа снимает с него все страхи и боль, оставляя лишь заботу и любовь, граничащую с обожанием. Восхищением.

Князь не произнесет того вслух, но он бы молился ему. Вставал бы перед ним на колени и шептал слова благовония. И, если раньше, то казалось волку невозможным и диким, то сейчас совсем не кажется странным. О, какую власть...

Какую же власть его супруг имеет над ним.

Намджун показывает его, свое восхищение, в каждом прикосновении и поцелуе. Он гладит. Скользит языком. Оставляет на нежной коже отметины, что к утру обязательно расцветут на ней ало-синим цветком. Метка, поставленная альфой в день свадьбы уже давно зажила, но все так же манит к себе. Князь целует заживший шрам особенно нежно, наслаждаясь томными стонами мужа над ухом.

Кровь, что течет в их венах горяча, словно расплавленная магма. Омега ловит воздух губами, давясь собственным шепотом и скуля при каждом новом толчке. Они вовсе не грубые. Напротив, тягучие. Медленные. Кожа на ногах принца покрывается мурашками. Альфа целует его острые коленки, не в силах удержаться.

Бледная, почти белая кожа омеги под ним искрится от пота и золота. Многочисленные браслеты, кольца и цепи на шее звенят, отражая собой огонь факелов на стенах шатра. Принц блестит и сияет, как то и положено божеству. Его, Князя, личному Богу. Не Новому и не Старому, а, кажется, единственному истинно-верному. И имя его сладкое, будто мед. Манящее, но опасное. Об него, как об острые скалы, разбиваются моряки. Такие же острые, как и колени его супруга. Такие же опасные, как и глубина его глаз, в которых можно заблудиться, утонуть и больше никогда себя не найти.

И имя этому Богу — любовь.

Омега прогибается в пояснице, скуля. Мышцы его живота дрожат, сокращаясь. Он без остановки шепчет:

— Мой Князь...

Мой Князь. Мой. Мой...

Альфа рычит, впиваясь в губы супруга страстным и влажным поцелуем, утопая в оргазме и жаре.

Т в о й.

Вечер в хату.

Глава маленькая, но на большее меня не хватило.
Давно мы с вами не виделись, да?
К сожалению, теперь прода будет выходить намного реже, чем раньше. У меня сейчас слишком мало свободного времени и плохое здоровье.
Но! Она все-таки будет. Поэтому я надеюсь, что вы продолжите ждать новые главы и любить эту историю так же, как раньше.