AU «СЕВЕР»

Вечер был суматошным и долгим. До поздней ночи торгаши сидели в таверне, не желая расходиться по комнатам и кораблям. Обычно, в такие ночи, омега уставал так сильно, что засыпал прямо за одним из столов, пока оттирал с него пролитое альфами пиво. Но сегодня, не смотря на боль в ногах и спине, Жак был бодр и весел до последнего покинувшего трактир гостя.

Ах, как же невероятно счастлив он был!

Заперев дверь на засов, юноша оглянулся на убирающего со столов папу. Подбежав к родителю, омега взмолился:

- Всего на часок...

Осмотревшись по сторонам, его папа нахмурился. Отец мыл посуду в кухне, потому разговора этого Жак мог не бояться.

- Если отец узнает...

Начал он недовольно, но юноша схватил его морщинистые из-за работы руки в свои ладошки и слезно затараторил:

- Всего один час. Только один. Быть может, завтра он уедет и тогда я не увижусь с ним ещё год! А это ведь север, папенька! Север! Вдруг, он в метели умрет? Или дикий зверь его на охоте ранит? Не губи мое бедное сердце. Разреши...

Глубоко вздохнув, родитель покачал головой.

- Ну, вот и что мне с тобой делать? Дурак. Он же варвар. Не гоже тебе за ним бегать.
- Эйнар очень хороший! Ты совсем! Совсем его не знаешь! Зачем так говоришь? Я ведь все равно к нему убегу. Так что лучше разреши!
- Лишь час.

Строго наказал старший омега, покачав указательным пальцем.

- Не явишься домой в срок - прутиком отхлестаю. И отцу все расскажу.
- Спасибо, папенька!

Тут же обнял родителя Жак, принявшись целовать его щеки.

- И смотри у меня.

Наблюдая за тем, как сын развязывает грязный фартук и приглаживает ладошками растрепавшиеся за день волосы, пригрозил папа.

- Явишься с меткой али им пропахший - утоплю в море. Без брака не позволю тебе с кем-то ночи делить.

Выбежав через чёрный ход, едва не забыв шубейку, юноша огляделся по сторонам и принюхался, тут же почуяв запах душистой клубники. Альфа точно был где-то неподалёку.

Такой грозный и сильный, а пахнет сладкими ягодками.

Засеменив по тропинке меж низеньких каменных и деревянных строений, омега всматривался в темноту, желая отыскать в ней любимого.

- Ох!

И не сдержал голоса, когда кто-то резко утянул его за руку в узенькую щель между рядом стоящими домиками. Оказавшись прижатым к стене, Жак испугался, но страх пропал сразу же, как коснулись его губ поцелуем другие, до боли знакомые губы. Аромат клубники заполнил легкие. В голове у омеги стало легко и воздушно.

Приподнявшись на носочки, омега обвил шею альфы руками, наслаждаясь сладостью долгожданных объятий и теплом его рук, трепетно обнимающих Жака за талию. Не став тратить драгоценное время на поцелуи, альфа отстранился, приложив свою большую и тёплую ладонь к щеке любимого, в близи рассматривая лицо омеги.

- Ты стал ещё прекраснее...

Зашептал Эйнар, в свете луны любуясь зеленью чужих глаз

- А ты больше... Новые Боги, куда же ещё? Я и так не в силах тебя уже двумя руками обнять!

Залепетал юноша, заставляя северянина улыбнуться. Тёмные и суровые глаза наполнились теплотой. Ах, ну какой там дикарь?

Плюшевый мишка.

Альфа прикрыл глаза, наслаждаясь естественным ароматом любимого, что оставался для него чётким и самым желанным, даже не смотря на пивную отдушку. Жак пах свежеиспеченным хлебом. Горячим и тянущимся. С хрустящей, румяной коркой.

- У нас всего час...

Грустно прошептал омега, покрывая маленькими поцелуями шрам на губах медведя. Миллиметр за миллиметром.

- Ладно.

Прижав возлюбленного ещё ближе, ответил Эйнар.

- Не справедливо!

Захныкал омега.

- Мы так долго были в разлуке... Я больше не могу, Нар... Не могу...

И соленые слёзы полились по его румяным щекам.

- Знаю. Знаю...

Сцеловывая их, отвечал альфа.

- Отец снова пытается говорить о свадьбе.

Услышав это, северянин изменился в лице, скривившись.

- А что, если он меня все же заставит? Вдруг, у меня больше не получится убежать? Я не хочу быть с другим.

Омега строго взглянул на альфу сквозь слёзы.

- Не можешь забрать меня на север, так покинь его сам. Останься со мной.
- Жак...

Боль проскользнула в глазах Эйнара, от чего дитя запада снова заплакал.

- Я понимаю... Понимаю... Ты не можешь оставить племя. Ты не имеешь на это права... Но... Но я...

Задыхаясь от всхлипов, затрясся юноша от подступающей к горлу истерики.

- Я не выдержу ещё один год без тебя...

Медведь стиснул его в сильных и крепких объятиях. Почти каменных.

- Прости меня. Я причиняю тебе одну только боль...
- Нет! Это не так.

Запротестовал юноша.

- Если бы ты только знал, как я счастлив... Как я счастлив любить тебя. Нет в мире человека добрее и заботливее, чем ты. Альфы запада... Мерзкие животные.

Утирая слёзы с его щёк, Эйнар грустно улыбнулся. Какая ирония.

- Ой!

Тут же прикрыл рот ладошкой омега.

- Прости! Я не хотел тебя обидеть!
- Все хорошо.

Поцеловав Жака в русую макушку, вновь вдохнул его запах медведь.

- Мы останемся здесь ещё на пару дней, прежде чем вернуться к скалам.

Начал он спустя несколько молчаливых, наполненных нежными объятиями секунд.

- А потом прискачем вновь, чтобы забрать торгашей на ярмарку. Сегодня не последний наш час.
- Хочу на ярмарку вместе с тобой... Так мы сможем побыть вместе хоть немножечко дольше. Но после того, как отец узнал о нас, он перестал ездить туда вместе с купцами.

Обиженно надулся омега.

- Все готов сделать, только бы нас разлучить.
- Он заботится о тебе. Потому что любит.
- Я знаю, но... Как же он не поймёт, что ни с кем, кроме тебя, не буду я счастлив?

Тяжело вздохнув, медведь отстранился, чтобы достать что-то из-за пазухи. Без объятий альфы Жаку в ту же секунду стало зябко и холодно.

- Получилось не очень хорошо, но...

Поджав губы, очевидно, стесняясь, промямлил медведь. Щеки его заалели. Суровый, внушающий одним лишь своим видом страх альфа, засмущался, будто ребёнок.

- Ты намного красивее. Я никогда не смогу полностью передать твоей красоты.

Протянув омеге небольшую деревянную дощечку, круглую, с отшлифованными и ровными краями, северянин отвёл взгляд. Тонкой иглой на ней был выжжен рисунок. Его, Жака, портрет. Улыбающегося широко-широко. С подносом полным кружек в руках. В своём стареньком, беленьком фартучке.

- Мне очень нравится.

Улыбнувшись, сказал юноша, прижав работу возлюбленного к груди.

- Но...

Заволновавшись, медведь посмотрел на омегу, совсем растерявшись.

- Я ведь говорил, что она не очень хорошая. Давай я переделаю?

Уже потянулся он было к дощечке, но Жак отказался ее отдавать.

- Все твои рисунки прекрасны. И каждый я храню, как сокровище!

Поспешил он успокоить медведя.

- Но... У меня уже много моих портретов. И ни одного... Твоего.

Покраснев ещё гуще, так, что даже в темноте было видно, медведь залепетал:

- Ох, я... Я постараюсь... Нарисовать его для тебя... Раз уж ты хочешь...
- Очень. Очень хочу.

Сердце альфы сжалось и заболело. Опустив голову на плечо юноши, Эйнар уткнулся в него своим лбом.

- Я поговорю с Князем.

Сказал он внезапно уверенно. Жак распахнул глаза, не веря тому, что услышал.

- Но... Ты ведь уже пытался. Говорил с главой своего племени и он отказал. Если уж главный альфа не дал согласие, с чего бы Князю принимать наш союз?
- До этой зимы я и сам так думал, но ведь... Князь женился на твоём принце. На человеке! Почему же тогда... Почему я не могу? Я приду к нему и буду просить до тех пор, пока он не прогонит меня с белой земли или не разрешит.
- Эйнар...

Зарывшись рукой в тёмные волосы альфы, Жак стал гладить медведя по голове, не в силах надышаться клубникой.

- Я буду молиться, чтобы Князь проявил к нам свою милость.

Час стремительно приближался к концу. Луна спряталась за облаками, погружая влюблённых в темноту ночи.

******

Они встретились, когда Жаку едва ли исполнилось семь. Отец, тогда ещё каждый год вместе с купцами отправляющийся на ярмарку к северянам, взял мальчика с собой к граничным скалам. Маленький омега был так впечатлён!

Конечно же, он видел северян. Те каждый год приходили в таверну, что б забрать торгашей. Но, теперь уже зная куда больше, чем раньше, Жак понимал, что это всегда были альфы одного единственного племени. Медведи.

Их отправляли в западную деревушку, чтобы вселять в простой люд запада силу и страх. Потому что медведи были самыми сильными на белой земле. Тем самым, наверное, они пытался отбить у других королевств всякое желание идти на север войной.

Оказавшись же на ярмарке, Жак увидел то, какими ещё могут быть северяне! И рыжие, и белесые, и тёмные, словно ночь. Прекрасные, смешные, суровые. Северяне, коими его, как и всякого западного ребёнка, пугали перед ночной сказкой, оказались совершенно не страшными!

Тогда ещё очень несуразного и пухлощёкого альфу, десяти зим от роду, Жак приметил практически сразу. В отличии от остальных детей, резвящихся на ярмарке, мальчик сидел ото всех поодаль, возле шатров северян,что отвечали за ярмарку от ее начала и до конца, и рисовал на снегу палкой.

Присев на корточки рядом, рассматривая чужое творение, омега спросил:

- Это солнышко или свинья?

Обиженно поджав губы, альфа засмущался, отвечая практически шепотом:

- Это лошадь.

Присмотревшись к рисунку под немного другим углом, спустя несколько секунд омега воскликнул:

- А! Теперь вижу! Просто не понятно, когда белое на белом! Ох, подожди!

Сказав это, мальчик вскочил на ножки, побежав в их с отцом маленький шатёр. Что располагался в самом конце ряда из временных жилищ, возведённых северянами для торговцев. И вернулся к альфе лишь через долгие десять минут, совсем запыхавшись от бега.

- Вот!

Сказал он, гордо протянув медвежонку баночку с дорогущими специями. Ох и ругал его тогда за них папа!

Хлопнув большими глазами, альфа спросил:

- Что «вот»?
- Айщ! Глупый что ли?

Возмутился Жак, надувшись.

- Смотри!

И, открыв банку, щедро посыпал пряностями белый снег.

- Если будешь рисовать на этом, то все будет видно!

Решив проверить теорию маленького омеги, медвежонок стал чиркать палочкой по посыпанному специями снегу. Разница и, правда, была. Глаза северянина заискрились.

- Я же говорил!

Гордо расправив плечи, заулыбался во все тридцать два Жак. И, верно, хотел было сказать что-то ещё, но тут громко «ойкнул» от боли. Подошедший со спины папа схватил непослушного мальчишку за ухо, потянув.

- Ну и кто разрешал тебе лазить по моим сундукам?! Это же специи на продажу, дуреха!

Продолжая ругать сына, взрослый омега потащил его за собой в сторону их шатра, все ещё сжимая меж своих пальцев уже успевшее покраснеть ушко ребёнка, на ходу читая нотации.

Эйнар хлопал глазами, смотря им вслед, оставшись сидеть на бревне не шелохнувшись. Специи впитались в снег, перемешиваясь с чуть подтаявшей от весеннего солнца водой, окрашивая все под ногами медвежонка в красно-рыжий.

Эйнар медленно выдохнул.

И почувствовал, как румянец прилил к пухлым щекам.

Мальчишка, даже схваченный строгим родителем, ему улыбался.

Больше той зимой медведь сорванца с зелёными глазами не видал. Оно и понятно, хозяин таверны никогда надолго на ярмарке не задерживался. Брал с собой минимум товара, продавал за первые несколько дней и уезжал обратно, в маленькую западную гавань у самых границ. Эйнару же предстояло остаться у скал до самого ее конца. Его отец был одним из самых известных мастеров Шаро, отвечал за постройку шатров и потому работал на ярмарке каждую весну.

Одним из вечеров, наблюдая за тем, как старший альфа варит суп, перед самым отъездом обратно, домой, Эйнар спросил:

- Отец...
- Мм?

Отозвался мужчина, пробуя горячий бульон на вкус.

- Почему мы ненавидим людей?

Нахмурившись, медведь взглянул на лежавшего на шкурах ребёнка. Не в силах заснуть, он ворочался на них уже четверть часа, бесконечно взбивая мех.

- Мы их не ненавидим, Нар.

Сказал альфа.

- Мы их боимся.

Медвежонок присел на постели.

- Как так? С чего бы нам их бояться? Северяне сильнейшие среди четырех королевств.

Вздохнув, отец вернулся к своему занятию. Продолжил готовить суп.

- Ты ещё слишком мал, чтобы это понять.

Слова отца тогда показались мальчику глупостью. Как это, мал?! Ему уже десять! Он все понимает!

Но, как оказалось, ничего он не понимал. Глупый, наивный ребёнок.

Тогда Эйнар ещё не знал о сути людей. И о том, что они убивают и мучает все, что на них хоть чуть-чуть не похоже.

Так минул ещё один год.

На этот раз медвежонок заметил зеленоглазого сорванца первым. Жак стоял на носочках у одного из столов с южными украшениями, внимательно рассматривая товар какого-то старика. В рыжей, лисьей шубке. Щеки западного мальчишки горели от мороза, а губы были приоткрыты в восторге. Не смея касаться чужого, ребёнок держал свои ручки от блестящих колец и серёжек подальше. Сомкнув за спиной ладошки.

Эйнар так и замер. Посреди дороги, прижимая к груди охапку дров.

Засмотревшись.

А потом шмыгнул носом, как-будто решаясь, но...

Вместо того, чтобы подойти к омеге, постыдно сбежал. Слишком уж сильно колотилось в тот день его сердце.

И не понятно главное... Почему?

Больше той зимой медвежонок его не встречал. Потому и был всю ярмарку расстроен и хмур. Так сильно он сожалел! Эх, ну, почему? Почему же сбежал? Не подошёл?

Вот в следующую весну точно! Точно подойдёт! Точно...

Так он себе обещал.

Следующей весной медвежонку исполнилось двенадцать зим. Почему-то рисование казалось ему чем-то стыдным, потому и прятал он свои дощечки ото всех, никому-никому не показывая. Тренируясь с отцом вечерами и учась правильно держать лук. Он ведь будущий воин!

Спрятавшись за одним из шатров, наблюдал он за тем, как помогал папе торговать зеленоглазый ребёнок. У девятилетнего Жака волосы вились до плеч. Русые. На солнце светлые. А шубка все та же. Потертая уже местами. Рыжая.

Вздохнув, медвежонок снова спрятался за шатром и прижался спиной к его стенке. Прижимая к груди кривенькую дощечку. С трепетом и старанием выжженным на ней рисунком. Неказистым, плохоньким.

- Поймал!

Раздался сбоку звонкий голосок. Северянин вздрогнул, чуть ли не подскочив. Лучезарно улыбаясь, смотрел на него зеленоглазый омега.

У Эйнара дыхание сперло. И руки его стали от чего-то холодными-холодными.

- От кого ты здесь прячешься?

Спросил Жак, наклонив голову чуть вбок. Так, что русые кудри коснулись его завернутых в рыжий мех плеч.

- От тебя...

Не подумав совсем, честно выпалил северянин. И тут же о том пожалел. Но вместо того, чтобы обидеться, омега рассмеялся. Чисто и искреннее.

- Неужели я такой страшный?!

Спросил он.

- Нет. Ты красивый.

Честно ответил Эйнар. И лицо альфы густо залило краской. Зеленоглазый омега замер, перестав смеяться.

Хлопнул густыми ресничками.

И тоже покраснел.

Между двумя детьми, стоящими друг на против друга в узкой щели между шатрами, повисло молчание. Медвежонку было так стыдно и... Странно.  Что он резко сорвался с места, желая сбежать.

- Стой!

Поймав северянина за край бурой шубы, не давая уйти, крикнул Жак.

- А... Что у тебя там?

Обернувшись к омеге, Эйнар прижал дощечку к груди ещё крепче.

- Ничего... Особенного. Просто рисунок...
- О!

Зелёные глаза засияли.

- Покажешь?

Не находя себе места, альфа стал топтаться на снегу, по сторонам глазея, только бы не смотреть на ожидающего ответа омегу.

- Нет?

Спустя несколько секунд тишины, спросил он. И голос его больше не был звонким и чистым.

Он был грустным и тихим.

- Я... Не очень хорошо... Умею.
- Это ничего!

Уверил альфу Жак, почуяв надежду.

- Я вот даже цветочек не нарисую! Папенька говорит, мол, руки не из того места.

Хихикнул он, протянув к северянину маленькие ладошки.

- Покажешь?

Замявшись и очень-очень нервничая, Эйнар все-таки протянул ребёнку дощечку. Плюхнувшись попой на снег, прямо у той самой стены, за которой несколько минут назад прятался медвежонок, Жак принялся с интересом изучать чужую работу.

- Красиво!

Воскликнул он, водя подушечками пальцев по чёрным, выжженным на дереве образам.

- Это луна? А это горы?

Спросил омега, взглянув на северянина снизу вверх.

- Да. И ещё... Там, в углу... Костёр, но он не получился совсем...
- Все равно красиво.

Омега улыбнулся. И сердце Эйнара опять сбилось с ритма. Заледеневшие до этого пальцы теперь казались горячей кипятка.

- Жак!

Послышался в стороне крик.

- Жак! Да где этот негодник?!

«Ойкнув», зеленоглазый мальчик подскочил на ноги.

- Мне пора. Папа ищет.

Протянув альфе дощечку, омега отряхнулся от снега.

- Меня, кстати, Жак зовут... А тебя Эйнар, да?

Сказал он неловко, прикусив нижнюю губу.

- Да. Но откуда ты...?
- Услышал случайно. Как тебя отец звал... Ещё прошлой весной. Вот.

И даже уши его покраснели.

- Ну, я пойду!

И не успел медвежонок ничего мальчишке ответить, как того уже и след простыл.

Так и остался Эйнар стоять в узком проходе, меж двух шатров. С дощечкой в руках, что все ещё хранила на себе тепло чужого касания.

И бешено стучащим под рёбрами сердцем.

Ох...

Он знал его имя.

Отбывая той весной назад, в свою гавань, сонный ребёнок найдёт в пустой повозке отца свой первый «медвежий подарок». И пока лошадь будет везти его домой по ухабам, трясясь в повозке, в первых лучах рассвета, будет рассматривать Жак оставленную для него в ней деревянную дощечку. Неказистую. Плохо отшкуренную, потому по неосторожности, держа ее, можно было даже занозить палец.

Но очень красивую.

С луной. Звёздами. Горами высокими. Снежными. Плохо получившимся в уголке костром.

И одиноко бродящим меж сугробов медведем.

******

В свою тринадцатую весну Эйнар едет на ярмарку с предвкушением! С радостью! И с большой охотой помогает отцу возводить для торговцев шатры. За зиму он подрос, да стал шире в плечах. А ещё научился рисовать столько всего! Привёз с собой из Шаро целый мешок разных дощечек! Там и зайцы, и волки, и кующий метал северяне, и таскающие ведра мальчишки, и восход над диковинным лесом. Все это он с нетерпением жаждет зеленоглазому омеге скорей показать. Так хочет он встречи! Так мечтает западного ребёнка увидеть!

Но гаснет его взгляд. И опускаются руки.

Потому что хозяин таверны приезжает один.

Ходит он вокруг его шатра  целый день мрачней тучи, губы кусает, стаптывает сапогами снег. И лишь под вечер решается. Подходит прямо к мужчине. И в глаза тому смотрит. Уверенно. Твёрдо.

- Чего тебе, северянин?

Спрашивает альфа, осмотрев юношу с ног до головы.

- Приглянулось что? Специи, али пиво? Хоть для выпивки ты ещё маловат будешь.
- Нет. Я...

Прокашлявшись, Эйнар продолжил.

- Ищу Жака.

Отец омеги нахмурился.

- И зачем же?
- Хочу ему... Это отдать.

Вынув из-за пазухи один из самых лучших своих рисунков, сказал медведь.

- Ему прошлой весной понравилось, как я рисую. Поэтому... Думал, он будет на ярмарке.

Протянув ладонь, альфа забрал у северянина дощечку. Рассматривая. Выжжен был на ней лес. Красивый. Залитый солнцем. С ручьём, да цветами. У ручья этого скакали зайчики. По веткам деревьев прыгали белки. А у самой воды, на большом камне сидел свесив ноги в воду ребёнок. Закатав штаны до колен, мочил он в ручье свои ступни.

Наслаждаясь теплом и свободой.

- Мой сын заболел. Видимо, кто-то из торговцев привёз из-за моря какую-то гадость. Потому я и не взял его с собой торговать.

Честно признался северянину альфа. Душу Эйнара тут же охватили волнения. Как это так? Заболел? Все ли с ним хорошо? Поправится ли? А, вдруг, нет...

- Твоя работа хороша.

Прервал взрослый рой чужих мыслей, все ещё смотря на ребёнка, выжженного на дереве.

Так сильно похожего на его сына.

- Красиво получилось. Торгуешь ими?
- Что? Нет... Нет, я... Строю шатры. Вместе с отцом.
- Вот как. А стоило бы. Такой труд стоит монет.

Отойдя на пару шагов от северянина, альфа достал из своей повозки мешочек специй.

- Вот. За рисунок.

И протянул его медведю, убирая дощечку за пазуху.

- Я ее ему передам.

Пообещал мужчина. Эйнар весь благодарностью засветился. Поклонился старшему.

- Спасибо...
- Но.

Тут же присек он слова его строго.

- Больше к моему сыну не подходи.

Так и не подняв головы, застыл Эйнар, не понимая.

- Нечего омеге с альфами общаться. Особенно северными. Ты ведь меня понял?

Сжав руки в кулак, медведь кивнул.

- Да...

******

Отец, как и всегда, молчалив. Эйнар наблюдает за ним краем глаза, откусывая от булки кусок и запивает горячим супом из чаши. Хозяин таверны покинул ярмарку через несколько дней, после их разговора. И все это время в груди у медведя зияла дыра.

- Чего нос повесил?

Неожиданно подаёт голос старший альфа, хоть и не часто проявляет инициативу в общении. Эйнар к характеру отца давно привыкший и вовсе на чужую напускную холодность не обижается. Знает, что в душе он у него мягкий, да уступчивый.

- Думаю.

Пуще прежнего нахмурившись, коротко ответил отцу медвежонок.

- О чем же?
- Просто услышал случайно... От торгашей. Что за морем гуляет болезнь.
- Аааа...

Протянул старший, понимающе.

- Слыхал. Говорят, противная хворь. Сильная.

Вновь вцепившись в булку зубами, стараясь выглядеть не взволнованным, Эйнар снова спросил:

- И что же, даже наши шаманы и лекари помочь с ней не могут?
- А зачем это северу в дела трёх королевств соваться? С какой это радости?

Встретившись с сыном взглядом, спросил медведь.

- Ну...

Опустив глаза в пол, чуть тише промямлил Эйнар.

- Они ведь там... Умирают.

В шатре стало тихо. И лишь шорох отцовской возни с небольшой деревянной игрушкой, которую он вытачивал из полена последний час, тревожил молчание каждого.

- Север или другая земля... Не важно. Везде умирают, Эйнар. Не от хвори, так от стрелы.
- Я понимаю, но...
- Почему тогда о таком говоришь? Должен ли я...

Подбирая нужные слова, осмотрел сына от лохматой макушки до пят медведь.

- О чем-нибудь знать?
- Нет.

Отрезал он резко, как будто ударил топором по бревну.

- Мне просто нужно поменьше слушать разговоры торговцев.
- Что верно, то верно. Ешь скорее, пока не остыло.

Кивнув, медвежонок хлебнул тёплый бульон практически залпом.

Ярмарка той весной кажется северянину бесконечной, даже не смотря на то, что купцы покидают граничные скалы на целую неделю раньше обычного. Товар в тот год идёт хорошо. Быстро жители союзных племён сметают с повозок заморские ткани, специи и вино. Все потому что вожак волков, что совсем недавно стал Князем, как может ладит для торговцев дела. Поручает ставить шатры не только тем, кто заплатит, а всем. Каждому из прибывших, да ещё и направляет из Шаро северян, что обязуются для чужеземцев готовить харчи.
Чтобы с голоду, да холоду не померли. И на будущий год приманили на ярмарку больше отчаявшихся купцов.

Из-за указов совсем ещё юного, двадцатилетнего Князя, граничные скалы и, правда, той зимой особенно оживают. Торговцев новые условия радуют. В благодарность за хороший приём купцы сбивают цены на шёлк и специи, особенно осчастливив тем северных омег.

Сам Князь на ярмарку той весной не является. Мужи шепотом меж собой поговаривают, мол, случилось что-то. На переговорах с пауками в темном лесу. Что именно - Эйнару не говорят. Мал ещё. Но по возвращению в Шаро, союз племён празднуют не только наступление нового года, но и договор с пауками. О праве вновь охотиться в их лесу. Северяне больше могут не беспокоятся о голодной зиме! Вот только Князь почему-то совсем не весел. Сидит на бревне у костра, изредка поправляя сползающую на лоб волчью голову и хмурится.

От мальчишек по-младше медведь потом узнает, что пауки, пусть и согласились на мир, в союз войти не изволили. И даже собственного принца себе избрали.

И не кого-то там, а младшего брата их Князя!

Эйнар вздыхает, кутаясь в медвежью шубу, не в силах перестать наблюдать за молодым волком.

Отец говорит: «север меняется». Взрослые перемены одобряют с большой неохотой. Юного медвежонка же они совсем не пугают. Странное дело. Смотря на освещённое пламенем костра лицо молодого Князя, Эйнар видит уверенность. Силу.

Потому улыбается еле заметно. Север меняется.

Разве ж то... плохо?

И неизменно возвращается мыслями к зеленоглазому юноше. К человеку.

******

Горло саднит из-за сухого кашля. Мальчик кутается в пуховое одеяло, дрожа. Папенька обтирает горячее тело ребёнка холодной водой, дабы остудить. Сбить жар. Но из-за этого Жака знобит только сильней.

Голова болит. За окном его комнаты хлопьями падает снег.

Омега шмыгает носом, наблюдая за белоснежными, кружащимися в ночной темноте холодными перьями.

Отец уж неделю как отбыл на ярмарку. Один. Не взял их с собой!

Мальчик разочарованно поджимает нижнюю губу.

А он ведь так... Так этого ждал. Целый год!

Луна за увитым по краям инеем стеклом полная. Светит на его подушку своим бледным лучом. С первого этажа дома, там, где кухня, да столы небольшой пивной для торговцев, слышатся разговоры и совсем чуть-чуть звон стекла о стекло. Местные жители, спровадив купцов на ярмарку, оккупировали таверну, отмечая заработанные на них монеты.

Жак заходится в новом приступе кашля, думая о скалах у самых границ. Снежных. Высоких. Настолько, что, кажется, ещё немного и начнут скребсти верхушками небосвод. Деревянная дощечка с их неумелым изображением, что подарил ему той весной юный северянин, висит на гвозде над его кроватью, напоминая о заснеженной красоте тех земель.

Дверь в комнату омеги скрипит, пропуская внутрь знакомую мужскую фигуру. Не имея сил, чтобы подняться с постели, мальчик лишь тянет к вернувшемуся отцу руки.

- Как ты, малыш?

Шепотом спрашивает альфа, усаживаясь на край мягкой кровати, обнимая омегу. Его щеки и ладони все ещё холодные с мороза.

- Уже не так болит...

Хрипит ребёнок севшим голосом.

- Честно.
- Хорошо...

Отец целует его русую макушку, сжимая в объятиях крепче.

- Я продал много специй и пива. На рассвете поеду в ближайший город, найду для тебя лекаря.
- А ты привёз мне новую шубку?

Улыбнувшись, альфа чуть заметно кивает.

- Привёз. Примеришь, когда жар спадёт. О!

Вспомнив что-то, тянется мужчина во внутренний карман широкой дубленки.

- Держи.

Вложив в маленькие ладошки дощечку, альфа внимательно следит за реакцией сына.

Глаза омеги искрятся.

Сверкают, будто две яркие звездочки.

Жак ведёт пальчиками по линиям выжженного рисунка и улыбается. Широко-широко. На щеках его все ещё горит нездоровый румянец.

- Нравится?

Спрашивает отец, пригладив рукой взъерошенный на макушке ребёнка волосы.

- Очень! Ты повесишь ее? Вот тут? На гвоздик?

Указав пальчиком на стену, на которой уже весела одна очень уж похожая на предыдущую дощечку, спросил Жак.

Альфа нахмурился. Кулак его непроизвольно сжался.

Но, смотря на горящие болезнью щеки единственного сына, мужчина тяжело вздохнул, отпуская всю внезапно подступившую злость.

- Конечно, сокровище. Повешу.

О странном северном мальчишке он поговорит с ним когда-нибудь позже.

******

Четырнадцатую весну Эйнар встречает с стучащим под ложечкой страхом. Болтая ногами, свесив их с края каравана по пути к граничным скалам, медвежонок молится шепотом старым Богам. Хоть бы с зеленоглазым западным ребёнком все хорошо было.

Хоть бы не подкосила его та страшная, заморская хворь. Хоть бы увидеть ему его на ярмарке снова.

Пусть издалека. Главное, что б живого.

Эйнар выпускает изо рта пар, смотря в небо.

Хоть бы... Он все ещё помнил его имя.

На этот раз они возводят вдвое больше шатров, чем в прошлый. Отец довольно качает головой, умело орудуя ножом и молотком.

Купцов приводят спустя несколько долгих недель. Эйнар утирает вспотевшие ладошки о шубу. И изо всех сил давит рвущуюся на лицо улыбку.

Потому видит его.

Жак ловко прыгает на снег из повозки, помогая отцу перенести вещи в выделенный для них шатёр. За прошедшие несколько зим, что не видел юношу медведь, омега стал выше. А волосы вот обстриг. Больше русые локоны не вились кудрями у плеч.

Чтобы не попасться на глаза хозяину таверны, Эйнар прячется за краем скалы.

И рисует вьющегося вокруг шатра зеленоглазого мальчишку до самой зари. Замёрзшим руками старательно выводя на бумаге чернилами едва заметные веснушки и ямочки.

******

- Эйнар!

Недовольно фырчит лиса, уперев в бока руки, когда следующим утром, засмотревшись на торгующего специями омегу, медведь врезается в него на дороге.

- Глаз нет, али что?
- Простите...

Тушуется под взглядом сына прошлого Князя Эйнар, собирая рассыпанный по снегу хворост. Вздохнув, шестнадцатилетний Чимин машет на альфу рукой. Мол, ладно. Черт с тобой. И шагает по своим делам дальше, по пути присматриваясь к ярким товарам купцов.

- Ай!

Шипит медвежонок от боли, когда подошедший сзади отец тянет его за ухо вверх.

- Нашёл в кого врезаться.

Бурчит он недовольно.

- Ещё бы в Князя попробовал так влететь. Глупый мальчишка.
- Я ведь не специально...
- Ещё бы ты специально.

Цокнув языком, наконец, отпустил сына медведь. Эйнар потёр покрасневшее ухо.

- Пусть он и старше тебя всего на пару зим, Чимин сын Князя. Уважительней нужно быть.
- Я знаю...

Нахмурившись, мямлит художник.

- Да и...

Начал старик, кивнув головой в сторону рыжей лисы, что крутилась вокруг важно вышагивающего меж торговых рядов волка, смеясь.

- Не секрет вовсе, что станет он нашим принцем. Вопрос времени, когда Князь решит его обженить.
- А зачем это нужно? Почему люди женятся?

Наблюдая за правителем севера и его прекрасным любовником, спросил альфа.

- Потому что любят друг друга.
- А без свадьбы что? Любить нельзя?

Покачав головой, отец тяжело вздохнул. Вопросы мальчишки его утомляли.

- Можно. Но женившись, мы клянёмся в верности одному лишь супругу перед Богами. Чтобы вместе растить детей и стареть.

Забрав из рук медвежонка хворост, альфа направился к их шатру. Слова отца заставили Эйнара нахмуриться. Медвежонок оглянулся по сторонам, выискивая среди толпы супругов. И северян и людей. Старых, молодых, с детишками на руках и без них.

А что если женившись... Я разлюблю? Что тогда делать?

Ни отличались они друг от друга. Северяне и люди.

И семьи их были похожи. Альфы обнимали омег. Омеги улыбались альфам. Детишки бегали вокруг родителей, играя в салки или снежки.

И что же? Каждый из них... Любит?

Разве не страшно это? Вот так вот? Одного? На всю жизнь? Как же так происходит? Как же все понимают, что это «любовь»? Да ещё и навсегда? Что б даже жениться хотеть! Разве не...

Ох.

Застыл медвежонок, насквозь пробитый невидимой, тонкой стрелой.

Крутясь по сторонам, внимательно рассматривая северян и людей, лишь сейчас он заметил.

Что кто-то так же рассматривал его самого.

Глаза их встретились. Тёмные, будто ночь и зелёные, как трава.

Русые волосы омеги трепал легкий, северный ветер. Шубка из лисьего меха блестела на солнце и поэтому казалась ещё рыжей.

Жак смотрел на Эйнара.

И взгляд омеги, словно игла - прошивал его сердце насквозь.

И ни что на свете больше не казалось альфе настолько же важным. Настолько же желанным и нужным.

Как его веснушки. Ямочки. Глаза. И улыбка.

Как его к нему зарождающаяся любовь.

Ох...

Так, значит, вот оно как? Навсегда.

******

Хихикая, омега прикрывал рот сразу двумя ладошками и плечики его содрогались. Эйнар покраснел от стыда, пряча рисунки обратно в сделанную из кожи сумку.

- Не убирай!

Запротестовал Жак, тут же справившись с смехом.

Спрятавшись за скалой, недалеко от шатра, в котором поселилась семья омеги, они разговаривали с друг другом до поздней ночи. Под россыпью звёзд, поставив на снег рядышком одну единственную масленную лампу, что не согревала, но хотя бы освещала потертые местами листы, альфа показывал Жаку свои рисунки.

- Они глупые...

Чуть ли не пыхтя от смущения, протестовал медведь, продолжая складывать бумагу обратно в сумку, но тут же остановился, почувствовав на своих ладонях тепло чужие рук.

- Не правда. Они красивые. Очень-очень.
- Но ты смеялся!
- Это потому что не бывает таких больших пауков! Да еще и катающихся на лошадях!

Объяснялся зеленоглазый, вытаскивая рисунки обратно.

Спорить альфа не стал.

- Но они все равно мне нравятся... Каждый листочек.

******

Эйнар ворочается на шкурах, все никак улечься не может. То жарко, то холодно. И сердце его стучит. То быстро, то медленно.

Безумие.

- Эйнар! Спи уже.

Злится отец с другого края шатра, разбуженный шорохом.

- Прости...

Вздыхает мальчишка как-то больно уж тяжело.

- Случилось что?

Спустя несколько секунд тишины спрашивает альфа.

- Нет. Просто...

Теребя мех, отвечает отцу Эйнар.

- Вы с папой любили друг друга?
- С чего это ты вдруг?
- Сам не знаю...

Собравшись с мыслями, альфа ответил:

- Любили. Конечно, любили.
- А как ты... Понял это? Что любишь? Что это именно он?

Глубокий голос отца стал тише и бархатней. Будто бы вспомнив что-то, медведь заговорил с трепетом и теплотой:

- Проснувшись однажды, я просто подумал... Что без него мне нельзя.
- Это как?

Не унимался любопытный юнец.

- Если б я знал.
- Ну, хотя бы постарайся мне обьяснить!

Вздохнув, медведь сказал:

- Это просто такое чувство... Оно душит тебя. И ломает. Это чувство появляется тогда, когда ты представляешь, что этот омега... Не с тобой. Что его не просто нет рядом. А... нет нигде. Совсем нигде. Понимаешь?

Прикрыв глаза, Эйнар представил.

Сначала русые волосы. Потом улыбку и ямочки. Смех. Веснушки. Зелень глаз. Голос...

А потом темноту. И посреди этой темноты он сам, в центре огромной толпы. Среди волос и улыбок, веснушек и смеха, но...

Не его. Чужого.

И в груди у художника заболело.

- Отец...

Прошептал медвежонок, чувствуя, как голос хрипит.

- Мм?

Так же тихо отозвался альфа с другого края шатра.

- Но папы ведь и, правда... Нет больше. Нигде.

Медведь долго молчал. И Эйнар уже было подумал, что не получит на вопрос свой ответа.

Но отец сказал:

- Нет. Он есть.

И, покачав головой, взглянул на него, сквозь темноту. Рассматривая. Улыбаясь, сквозь застывшие в очах слёзы.

- У тебя его глаза.