XLVI: Возвращение
Это больше напоминало транс. Лунетта сидела на коленях на полу, перемалывая в ступке то, что когда-то было её когтями, формируя с помощью магии и алхимических реагентов твердую смесь и придавая ей форму новых когтей.
Самым неприятным оказалось вставлять их. Дыры, оставшиеся на её пальцах, заросли, так что ей снова приходилось разрезать кожу и проталкивать внутрь получившиеся, можно сказать, протезы.
Которые почти мгновенно подстроились к лапе, поскольку в их составе были остатки старых когтей.
Можно сказать, Лунетта сама вылепила себе когти заново для каждого пальца: всё такие же, сильно изогнутые, острые и выглядящие весьма опасно.
Когда она наконец закончила, то заметила, что её крылья стали выглядеть странно. Из-под кожи торчали трубочки, словно из кожи. Она была сухой и крошилась от лёгкого прикосновения. Однако стоило Лунетте раскрошить сухую кожу, она осознала, чем именно это было. Новые, серебристые перья. Правда, каждое из которых нуждалось в обновлении.
Сколько она тут просидела?
Она ведь даже ещё не попыталась встать.
Подняться на ноги не было трудно. Возможно, причина в том, что протезы почти сразу прижились, а в её теле объем маны почти вернулся к норме благодаря тому, что воздухе она в изобилии. Здесь было всё ещё непросто дышать, но это не было невозможно.
Равновесие сохраняется, Лунетта на пробу сделала пару шагов в каждом из направлений, встала на одну ногу, на вторую. Постояла на каждой по несколько секунд, оторвав другую от пола. Убедившись, что лапы в полном порядке, несмотря на то, что чешуйки на них ещё не до конца проявили себя, всё ещё словно находясь глубоко под кожей, Лунетта принялась раскручивать трубочки у перьев.
Процесс был методичным. От него клонило в сон, поскольку обработка четырёх крыльев — не самое быстрое занятие.
Но одно её радовало — перья появились быстрее, чем она ожидала. Раньше чешуи. Похоже, они формируются гораздо быстрее.
А ещё она почти уверена, что сможет теперь спрятать крылья, лапы и рога с хвостом. По крайней мере, она не испытывает прежней слабости от истощения маны, да и ошейник был деактивирован, так что это должно сработать.
Так и не закончив с перьями, Лунетта пробует вернуть себе человеческий облик. Смотрит на ладони, всё ещё покрытые мелкой чешуёй глубоко под кожей, чтобы убедиться.
Медленно, но верно, чешуя словно уходит глубоко внутрь. Что-то падает за её спиной. Лунетта узнает в упавшей палке с бинтами ту штуку, которой Нора фиксировала её сломанное крыло. Но теперь оно, кажется, в порядке.
Меняется не только облик. Лунетта чувствует, что детское платье начинает ей жать. Она в спешке снимает его через голову, скидывая на пол на пару панталонами. Поднимается на ноги, которые теперь действительно только ноги, пусть и скованные на щиколотках двумя увесистыми браслетами.
И понимает, что мебель вокруг становится меньше. Нет, скорее, она сама увеличивается, возвращая прежние размеры, но от этого зрелища кружится голова, так что ей приходится закрыть глаза, чтобы просто сконцентрироваться на количестве маны внутри себя.
Негусто. Сейчас, когда тело стало больше, внутри словно дыра осталась. Возможно, её маленькое тельце уже не могло вмещать в себя количество поглощаемой маны, поэтому она вернулась до прежних размеров. Нет, кажется, стала больше?
Лунетта помнит, что никогда раньше тумба у выхода не доходила ей до середины бедра. Она была почти на уровне её талии, напоминая по высоте стол.
В лаборатории не было зеркала, чтобы убедиться, но Лунетта и без него поняла, что изменилась. Достаточно оказалось лишь опустить взгляд и заметить, что ранее почти отсутствующая грудь теперь всё-таки присутствовала. Конечно, не огромная, но она была. Лунетта бессознательно кладёт на неё ладони, примериваясь.
Я теперь не совсем плоская, надо же. Это не единичка, она была у меня до того, как я стала ребёнком. Выходит, двойка? Нет, наверное, многовато для неё.
Лунетте лучше не знать, какие лица в этот момент были у её фамильяров, неожиданно выслушавших вброс информации о размере её груди. Нет, поскольку они фамильяры, то неизбежно вынуждены слушать и не такое. К примеру, за последние дни они только и слушали сотни алхимических формул и рассуждения о консистенции протеза и о том, как он приживётся. Они, по крайней мере, были уверены, что Лунетта в порядке и сама разбирается со своими проблемами.
Но такое они едва ли ожидали услышать.
У меня нет одежды. Я шила наряды строго по меркам. Может, можно как-то уменьшиться обратно?
Лунетта определённо вытянулась. Её ноги казались длиннее обычного.
Она со вздохом взялась за ручку двери, с опозданием вспомнив, что на ней прямо сейчас нет никакой одежды. Ей бы в гардеробную. Будет неловко, если она столкнётся с кем-то за эти три секунды, пока будет бежать из одного помещения в другое.
Идея отдать указания куклам пришла к ней в голову не сразу, но поскольку ещё меньше ей хотелось попадаться на глаза, при этом понятия не имея, как именно она выглядит, пришлось выкручиваться.
И дожидаться, пока куклы-швеи что-нибудь придумают. Мерки Лунетта им отдала как только они зашли в лабораторию, так что оставалось лишь ждать.
У неё стали шире бёдра и грудная клетка. Она определённо увеличилась в размерах.
А ещё она даже без зеркала видит, что вся кожа, откуда срезали перья и чешую, выглядит, словно обожжённая. Оно и немудрено — срезали горячим ножом, чтобы сразу прижечь рану. Но всё равно приятного мало.
Выглядит жутковато. Красная, нет, розоватая кожа, неровная, твёрдая и похожая больше ощущениям не на кожу, а на губку. Нет, даже на коралл, если сравнивать твёрдость. И такая она почти везде — на руках, на ногах, пальцы которых выглядят странно. Вроде ногти не крашеные, но они цвета той смеси, которую Лунетта намешивала и из которой лепила когти — тёмные, почти чёрные, с лёгкой синевой.
Страшно представить, какая ситуация со спиной. По ней не единожды били металлическим, тяжёлым кнутом, рассекающим плоть чуть ли не до костей.
Наверняка в уродину превратилась. Если даже мои руки с ногами так выглядят, значит, на спине вообще живого места нет.
На груди пара шрамов от меча. Похоже, от защищающихся тогда стражников, которые осаживали шахту и отбивались от неё. Признаться, она была не в состоянии составить им конкуренцию, потому что её даже лапы толком не держали, и равновесие удерживать на них было невероятно трудно. Она не знает, как ей это удавалось.
Помимо шрамов от меча, есть и более жуткие шрамы. Прямо под ними, более глубокие, неровные, с кривой кожей. И под ними другие, тоже напоминающие ожоги. Один на другом. Живого места нет.
И запястья с двумя кольцами, словно браслетами, въевшимися под кожу. Шрам от оков яркий, и кожа на его месте словно вмята. Будто её до сих пор что-то сжимает и стирает.
Бинты порвались, когда она начала увеличиваться, так что сейчас в лаборатории полный бардак. Пришлось убираться, пока куклы возятся с платьем.
Лунарис неожиданно стучится в дверь. А может, не так уж и неожиданно — он делает это раз в сутки, чтобы убедиться, что Лунетта всё ещё жива. Может, из-за шума он только больше разволновался, вот и пришёл раньше. Обычно стучится ближе к вечеру.
А может, уже наступил вечер.
— Что? — Лунетта понимает, что даже голос её звучит грубее. Не так пискляво, как раньше. Лунарис за дверью молчит пару секунд. Он точно примечает изменения, но не решается спросить, что конкретно произошло. Не так быстро, будто стремится убедиться в верности догадки как-то ещё.
— Я слышал шум. Всё в порядке?
— В полном, — Лунетта ищет какую-нибудь тряпку. Не придумывает ничего умнее, нежели содрать с небольшого кресла скатерть, которая, вообще-то, изначально была на одном из столов в качестве элемента декора, в практике совершенно неуместного и в итоге отброшенного куда подальше. Девушка обматывается скатертью, словно полотенцем, и приоткрывает дверь. Через щель может видеть лиса, растерянно застывшего при виде не ребёнка, а именно взрослой девушки.
— Ты вернулась?
— Я бы сказала, я немного перестаралась, — Лунетта ворчит. Немного. Потому что теперь ни одно из платьев ей не подойдёт, и неизвестно, куда их девать. Может, продать?
— Ты стоишь на ногах.
— А на чём я должна стоять? Как видишь, у меня и крыльев нет.
— Не вижу.
Он и правда не видит. Сквозь эту щель можно наблюдать только крохотный кусочек лица. И тот нечётко, потому что Лунетта словно пытается окончательно закрыть дверь. Он понял, что она вернулась исключительно потому что уровень её лица сильно переменился.
— Мне нужна одежда. Ничего из моих шкафов не подойдёт.
Лунарис недоумевает.
— Разве ты не вернулась в прошлый облик?
— Не совсем, — Лунетта звучит странно. Будто неловко. Лунарис пропихивает пальцы в щель, и девушка едва ли не зажимает их дверью. Лис, тем не менее, даже не пискнув, открывает её, чтобы увеличить себе обзор. Правда, его лицо застывает со странным выражением, когда он видит Лунетту, завёрнутую, очевидно, в первую попавшуюся тряпку. Она не краснеет, но у неё недовольное лицо, поскольку лис вторгся в её личное пространство. Она скорее крайне возмущена, что демонстрирует всем своим видом. Ну, настолько, насколько это вообще возможно в её ситуации.
— Ты... Подросла? — Лунарис пытается понять. Обычно он смотрел на Лунетту немного под другим углом. Ему определённо приходилось сильнее опускать подбородок, но сейчас они почти одного роста. Может, она ниже на полголовы, не считая его уши. Может, на голову, но не как раньше. Скорее всего, она всё ещё ниже Райенны, но точно выше, чем обычно.
— Долго пялиться собираешься? — Лунетта смотрит с таким негодованием, будто вот-вот отправит в лиса пару-тройку сосулек для профилактики.
На самом деле, Лунарису немного тревожно. Может, потому что он может видеть чужое лицо, покрытое шрамами, а может, потому что он замечает их и на плечах. Там, где раньше их было незаметно за огромным количеством бинтов. Лунетта чувствует этот взгляд. Он не жалостливый, но там что-то, что вызывает у неё непринятие, поэтому она, скривив лицо, пихает лиса в сторону и направляется в гардеробную, чтобы изменить модель будущего платья и передать куклам новые указания.
Если каждый встреченный ею будет так реагировать — она уж лучше потерпит душные, длинные платья, закрывающие её с головы до пят.
Лунарис остаётся стоять в лаборатории. Он смотрит на разбросанные всюду полупустые или опустошённые склянки, на обломки когтей, перья и многое другое — всё это некогда принадлежало Лунетте. Лис понятия не имеет, что она сделала, чтобы вернуться снова в прежний вид, но сейчас она ничем не отличается от человека.
Он вдруг вспоминает про глаз. Белок в этот раз не был чёрным. Он уже хотел было спросить, вылечила ли она его, но закрытая в гардеробную дверь не оставляет ему и шанса на разговор.
Наверное, ему следовало вести себя немного... более сдержано. И дождаться, пока Лунетта сама покажется.
Девушка перед зеркалом и сама замечает эту разницу. Она не понимает, почему изменился глаз, и отчего белки снова приняли нормальный вид, оставив после себя лишь шрам. Может, это было проклятие? Не исключено, что оно ослабло после всех доставшихся ей неудач.
Да нет же, разве тогда король демонов не говорил, что это плата за её смерть и видение будущего?
Лунетта озадаченно крутится перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон, пока в стороне идёт работа. Куклы магией режут и сшивают ткань быстрее любого портного или любой швейной машинки из прошлой жизни девушки. Хотя нет, до скорости машинки им всё-таки далековато, но они точно справляются быстрее человека.
Глазом Лунетта по-прежнему не видит. Слепая зона оставалась таковой и по сей момент, но он не выглядел так страшно, как прежде, и, возможно, теперь даже можно без страха и без повязки прогуливаться по улицам, не ловя на себе странные взгляды.
Правда, теперь такие она будет ловить на себе из-за ошейника и гремящих цепей. Потому что механизм ошейника и оков на ногах взаимосвязан.
Ну ничего, спрячет за длинной юбкой.
Лунетта вспоминает, насколько терпеть их не может: они вечно путаются под ногами, в них жарко и иной раз даже как-то липко, потому что ноги потеют под слоем ткани. Но она любой ценой добьётся того, чтобы не получать подобные взгляды.
Поэтому создаёт в ладони ледяные браслеты. Тонкие, чтобы сделать как можно больше и объединить в одно украшение. Ширина в толстую нить, не больше.
В дверь снова раздаётся стук.
— Что ещё? — Лунетта почти огрызается, пока сидит в кресле, зачаровывая браслет. Она уже ничем не прикрыта, так что дверь открывать не торопится. Хотя бы потому что ей банально лень подбирать брошенную на пол скатерть.
На самом деле, Лунарису нечего сказать в своё оправдание. Он чувствует невысказанную вину, потому что не смог своевременно найти Лунетту и оказать помощь, находясь при этом в неоплатном долгу перед ней. Точно так же, как и Мирт, да и любой другой из их странной семейки, если её так вообще можно назвать.
Лунетта вздыхает. Она остаётся сидеть на прежнем месте, занимаясь своими делами. Краем уха улавливает стихающие, удаляющиеся шаги. Видимо, так и не нашёл слов.
Ну, пусть подождёт ещё немного. Лунетта придумает, как сделать так, чтобы даже ошейник на ней казался благородным.