XL: Айрон
Вообще, странно просыпаться, и не иметь возможности даже сесть, но за последние дни девушка более-менее привыкла к парализованности, пусть внутри неё и оставался невысказанный протест по этому поводу. Лунарис спал. Он заснул, сидя в кресле, которое снесла крылом Райенна, когда приходила навещать Лунетту. Видимо, поднял с пола и поставил как положено.
Лунетта наблюдала за ним. Выглядел парень как статуя — подперев лицо ладонью, рукой, согнутой в локте, опирающейся на подлокотник, он размеренно дышал. Уши под собственным весом немного наклонились вперёд, но не согнулись. Интересно, тяжело ли постоянно держать их торчком?
Вообще, Лунарис был скорее милым, нежели каким-то там мужественным. Больше мальчиком, чем парнем. А может, у Лунетты такой взгляд исключительно потому что в её глазах он всё тот же — маленький лисёнок в обносках и с оковами на запястьях и щиколотках.
Вообще, скучно, жуть просто. Невозможность двигаться ставила крест на многом, будь то прогулка до библиотеки или ещё что-то. Говорить тоже невозможно. И заклинания нельзя использовать, потому что, судя по ощущениям, пусть ошейник и деактивировали, мана восстанавливаться не торопится. Её всё ещё ничтожно мало, из-за чего складывается впечатление, будто она сильно истощена всем телом до сих пор. Это, конечно, был голый факт, но обычно Лунетта восстанавливалась быстрее. Впрочем, у неё не было настолько серьёзных травм.
Возможно, её чешуя с перьями, имея внутри себя собственные запасы маны, помогали ей быстрее восстанавливаться. Теперь же, лишившись их, она не только не могла вернуть истинную форму или полностью человеческую, но и в целом не могла пополнить резерв маны внутри себя. Она просто не задерживалась. Словно сосуд воды треснул, и сквозь пробоину шла протечка. Конечно, маны у неё малость больше, чем вчера, но этого мало.
Чёрт, только глаза открыла, но уже устала.
Лунетта злилась где-то глубоко в душе. Возможно, от собственной беспомощности. Может, от бессилия — она ведь даже всех этих детей не могла успокоить.
Мальчишка, к слову, вернулся. Спал, свернувшись калачиком в ногах. Лунетта точно чувствовала ещё чьё-то дыхание в комнате помимо неё и Лунариса. Удивительно только то, что Лунарис этого ребёнка не выгнал. А может, к тому моменту он просто уже отключился.
Мальчишку бы спросить, как его зовут, да отправить к Лунетте домой. Или её саму туда доставить. Может, восстановится быстрее.
Силия, ты же не спишь? Тебе ведь не нужен сон. Или спишь?
— Не сплю, — девушка материализовалась на ней в облике кошки. Она уселась на её грудь, уставившись в чужие глаза.
Сможешь доставить меня домой? Я не хочу здесь торчать.
— Это проблематично. Тело хозяйки не выдержит ту концентрацию маны в воздухе. Может так получиться, что вы начнёте задыхаться.
Издеваешься?
Кошка покачала головой. Лунетта лишь на секунду нахмурилась.
Тогда посади меня. Я уже не могу лежать, у меня все крылья затекли.
Силия спрыгнула на пол с кровати, изменила облик на человеческий. Она осторожно подвинула одеяло в сторону, и, подхватив Лунетту настолько осторожно, насколько это было вообще возможно, усадила, спиной оперев на изголовье постели и подушку, которую поставила между Лунеттой и этим самым изголовьем.
Девушка присела на край, взяла чужую руку и принялась мять пальцами чужую ладонь, словно пытаясь разогнать застоявшуюся кровь или что-то вроде того.
Больно.
Лунетта хмурилась, Силия тихо вздохнула.
— Нора сказала, что так будет лучше. Попросила делать массажи, потому что хозяйка не может двигаться. Но на открытые раны давить нельзя.
Ещё бы она тебе разрешила.
Лунарис разлепил глаза. Из-за тихого голоса Силии он пришёл в сознание и, ещё не до конца осознавая происходящее, уставился на девушку, разминающую чужие руки. Не очень длинная цепь тянулась от одного запястья к другому и тихо поскрипывала, пока Силия делала массаж. Трудно было не услышать это даже сквозь сон.
Он проснулся. Скажи ему, пусть сходит поест. Или ляжет спать в нормальное место.
— Он не послушает, — Силия отрезала так быстро, что Лунетта только и могла про себя возмутиться. Серьёзно, это так фамильяры её будут слушаться? Что Змей, что Силия — оба пропускали её просьбы мимо ушей. Возможно, в таком случае ей следовало изначально быть строже, а не строить из себя добродушную леди. Но, похоже, сейчас уже поздно об этом думать. Хотя, она по-прежнему может отдать приказ, не подлежащий обсуждению.
Сидя на постели, Лунетта даже голову сама на плечах удержать не могла. Она на мгновение вспомнила все те фильмы из прошлой жизни про лежачих. Признаться, она в инвалиды не планировала записываться, но при всём её желании хоть как-то пошевелиться, она могла, разве что, изредка подёргивать пальцами. Это была та единственная активность, которая поддавалась контролю.
Во всяком случае, утешает хотя бы то, что она не мочится и не гадит под себя в силу своей расы.
Тогда скажи ему, что если он не поест, то я, как только верну ману — телепортируюсь куда подальше.
Силия пропустила слова мимо ушей. Лунетта уставилась на неё исподлобья, поскольку это было единственным способом вообще на неё посмотреть. Девушка никак не реагировала. Последнее, чего она боялась в этой ситуации — гнева Лунетты. По крайней мере, та явно понимала, что всё делается исключительно ради неё самой, поэтому протест не имел смысла и длился совсем недолго.
Я хочу домой.
Лунетта была готова канючить как ребёнок, лишь бы её вернули обратно.
За соседней стенкой Мирт, и он стал слишком похож на обычного человека. Может, это её влияние, или дело в людях, которые его окружали все эти годы, но он больше не ведёт себя так же, как Лунетта. Конечно, именно такого она ему и желала — жить обычно, как и все люди и не избегать общества, как это делает она в силу бессознательной привычки ото всех отдаляться, стоит ей действительно привязаться. Это пережиток прошлого, и она правда не может привыкнуть к тому, что кто-то может находиться рядом годами, или что она сама не имеет права сбежать на другой край планеты, лишь бы больше не встречаться лично. Или, к примеру, если и встретиться снова, то лет через двадцать. Можно и через сто, но люди здесь столько не живут.
До-о-о-омо-о-ой.
Лунетта ныла. Силия со Змеем наверняка, нет, точно неизбежно слушали её мысли.
Погоди, по такой логике, Вэриан ведь и мысли Мирта читает, да? Тогда он обязан знать, о чём думает этот мелкий поганец.
Силия со сложным лицом смотрела на Лунетту, пялящуюся прямо перед собой, а не на неё. От смены объекта совершенно не полегчало — может, потому что девочка продолжала донимать её. Впрочем, Силия сама согласилась на этот контракт. И именно из-за неё со Змеем на теле Лунетты находятся шесть магических кругов, связывающих её с ними, словно цепи, или, скорее, длинный поводок.
Лунетта уже думала об этом. О том, что, возможно, даже сами фамильяры не до конца осознают, что они такое, свои способности и всё в таком роде, а книги об этих вещах были или уничтожены, или утеряны.
Скорее всего, теперь только сам Создатель или эта самая Великая Ведьма, о которой ей из раза в раз напоминают, в курсе о том, как всё обстоит на самом деле. А может, за пределами её островов, где она так хорошо поселилась, информации больше. Может, Силию со Змеем можно было призвать и без тех украшений, и они бы обязательно спасли её, но что теперь-то? Во-первых, способа не было. Никто просто не знал, и до сих пор не знает, возможно ли это. А во-вторых, уже всё случилось.
Ворошить прошлое глупо. Но Лунетта почему-то постоянно возвращается воспоминаниями в тот день, когда видела зелёную траву, сменившуюся бесконечными пещерами, где она изо дня в день, словно робот, копала даже когда уже была в отключке.
— Я ещё вчера заметил, но ты стала меньше, — Лунарис наконец подал голос. Он до этого момента всё продолжал молчать, однако сейчас высказался.
Это было так. В первую встречу Силии и Лунетты, девочка, приняв истинный облик, казалась выше и крупнее, больше напоминая девушку, однако сейчас она словно уменьшилась или сдулась. Силия тоже подумала об этом. Вряд ли дело было в том, что зелье мутации не до конца прекратило своё действие. Ростом-то она сразу помельче стала, да и ниже не становилась, даже когда эффект зелья окончательно рассеялся. Они ведь ещё какое-то время находились в одном доме, и фамильяр не смогла бы не заприметить, стань девочка другой. Изменения обнаружились только после того, как её принесли в гильдию, и уже после трагедии.
Возможно это из-за истощения маны. Я стала выглядеть старше, когда научилась полностью её контролировать и подавлять внутри себя.
— Она говорит, что это из-за истощения, — Силия не передавала слово в слово. Но Лунетте и этого хватило. Её поймут.
Что ж, во всяком случае, она казалась моложе и из-за физического истощения, уменьшившись почти в два раза. Хотя, её внешний вид всё ещё полностью зависит от количества маны, так что, наверное, сперва следовало восстанавливать её.
Домо-о-ой.
Силия скорчила лицо. Она уже третий раз слышала в своей голове писклявый, ноющий и умоляющий голос.
— Она что-то говорит? — Лунарис ведёт ухом. Лунетта резко выдыхает. Это больше напоминало смешок, вот только голоса смеяться или даже хихикнуть не было.
— Говорит, что хочет домой, — Силия продолжает разминать руку. Она поднимается немного выше, к запястью, но Лунетта почти сразу вздрагивает.
Хватит! У меня там живого места нет. Не трогай.
— Прости, — Силия оставляет ладони Лунетты лежать на постели, накрывает её одеялом повыше и немного меняет положение, чтобы её голова опиралась не на грудь, а на подушку за спиной, пусть для этого приходится взять ещё одну откуда-то из ног.
Наконец Лунетта может видеть картинку перед собой лучше прежнего. И смотреть на слегка размытые лица.
Интересно, зрение у неё тоже от количества маны зависит, или она превратилась в крота из-за постоянной работы в шахте?
Силия иной раз не знала, что отвечать на такие мысленные порывы.
— Если она хочет домой — мы можем просто её отнести туда, разве нет? — Лунарис, видимо, не понимал, в чём была проблема. Лунетта, зацепившись за это, уже хотела потребовать, чтобы Силия передала ему выступить с этой речью перед другими, но фамильяр пресекла эти попытки.
— Нельзя. Из-за высокой концентрации маны она там задохнётся. Её тело не может выдержать высоких нагрузок.
Да не помру я от такого! Покашляю максимум! Хватит носиться со мной как наседки с яйцом!
— Силия, тебя зовут, — Вэриан заходит в комнату как к себе домой. Лунетта переводит на него взгляд. Очень уж заметно, что со вчерашнего дня ничего не поменялось. Вряд ли он вообще отдыхал. Но Мирт, скорее всего, ещё не проснулся, раз он пришёл сюда раньше него. Наверняка бы этот ребёнок-переросток первым сюда явился.
— Кто? — она, кажется, малость теряется. Вэриан закатывает глаза.
— Нора хочет дать советы по лечению. Она не может постоянно оставлять лавку закрытой.
— Уже иду.
Она и правда идёт. Вэриан уходит тоже, и Лунетта вновь остаётся без переводчика. Зато наедине с Лунарисом, который с видом побитой собаки пялится на её лицо. Он что там, шрам как у Рокеля увидел? В чём проблема-то?
Воцарилась тишина. Минута, две, три. Лунетте надоедает эта безмолвная игра в гляделки, поэтому она тихо вздыхает и прикрывает глаза. Будет лучше, если она просто снова уснёт, и её просто никто не будет беспокоить ближайшее время.
— Луна.
Она открывает один глаз. Веко второго кажется ей настолько тяжёлым, что у неё банально не хватает сил разлепить его. Впрочем, она всё равно видит только одним.
Обмен взглядами идёт секунд двадцать. Лунетта снова закрывает глаз.
— Луна.
Да что тебе надо, твою ж мать?! Погоди, я твоя же мать...
Лунетта озадаченно смотрит перед собой. Не на Лунариса. Она, кажется, в глубоких раздумьях о том, чью мать в данной ситуации винить. Тут при любом раскладе крайняя она. Вряд ли стоит приплетать родную его мать, которая померла уже лет как двадцать.
Приходится открыть рот, уставившись на парня, сидящего на кресле. Пусть по губам читает тогда.
«Что?»
Лунарис смотрит на неё. Пялится ещё секунд десять.
«Надоел.»
Лунетта вздыхает, снова закрывает глаза, в надежде, что уж в этот-то раз, если ему что-то понадобится — он не будет её звать и просто скажет как есть. Не тут-то было. Только она прикрывает глаза, он снова её зовёт.
Да сколько можно?!
Она поднимает на него взгляд. Оба глаза блестят от плохо скрываемой жажды отвесить подзатыльник. Очень хочется, да вот, к сожалению, рука не двигается. Только кончики пальцев дрожат от напряжения.
Лунарис двигает кресло ближе к девушке, берёт её за руку, которую совсем недавно разминала Силия, пока её не позвали. Он смотрит на чужую раскрытую ладонь, покрытую грубой, не до конца зажившей кожей. На ней корочка. И чешуи нет. Впрочем, под слоем неровной кожи виднеется что-то блестящее, очень похожее на молодую, ещё не до конца проявившуюся чешую. Ковырять это дело явно затея не лучшая, поэтому Лунарис просто разглядывает.
Руки мозолями не покрыты, но вместо них сплошь повреждённая кожа. Словно ожог.
Лунетта наблюдает за ним. Её взгляд цепляется за ни с того, ни с сего полный вины взгляд, который не понять, как трактовать. Он ведь Рокелю не помогал, так откуда такое? Или это жалость, а не вина?
Чешуя мягкая. Она точно глубоко под кожей — Лунарис нащупывает чешуйки, неуверенный в том, больно ли девушке, но она, вроде бы, ещё не позвала фамильяра, чтобы оповестить его об этом, да и не вздрагивает. Значит, даже если и чувствует что-то, то это явно не боль. Может, лёгкий дискомфорт.
Так и было. Приятного в процессе мало — Лунарис просто изучает, так что она терпит. Он, в конце концов, долго был в неведении, да и несколько лет не видел её. В таком виде, по крайней мере. Лунетта не уверена, стоит ли засчитывать тот раз, когда она выступала в роли Ровена.
Да и прикрытие только и нужно было, чтобы не отвлекать детишек от учёбы.
Ей хочется спросить, как он закончил обучение, может, поинтересоваться, для чего это всё было, поскольку с Ваулем и без того всё понятно — своё желание заниматься травами и волшебными существами он озвучил с самого начала. В отличии от Лунариса, который сперва неожиданно ушёл в храм в качестве служителя, а потом, продержавшись там от силы год, подался в башню.
Он ничего не рассказывает. Райенна болтает без умолку о том, что хочет красиво жить, с ней всё понятно. Она — весьма обделённый ребёнок. В нищете, конечно, не жила, поскольку дом Лунетты нельзя назвать совсем уж разваливающейся хибарой, однако Райенне явно было этого недостаточно. Лунетта не баловала её особенными подарками, как и не дарила их никому из детей в целом. Ей всегда казалось, что того, что она даёт, уже достаточно.
Она училась на ошибках. Мирт получил меньше всех. У него и дома нормального не было — Лунетте тогда было негде осесть, она постоянно металась с места на место, пока Айрон, заметив это, не предложил ей обосноваться в гильдейском помещении.
Мирт сам выбрал дело себе по душе, когда Лунетта оставила его развиваться самостоятельно. Конечно, правильнее сказать, что она его бросила, потому что старалась сбежать от реальности. Может, гибель друга окончательно подкосила её тогда. А может долгая жизнь. Долголетие сильно затормаживает прогресс, потому что люди за всю короткую жизнь стремятся обрести как можно больше, лишь бы успеть. А ей куда торопиться? Она может столетиями валяться и бездействовать.
Что она изучила за последние лет сто? Стала только немного лучше шить и научилась из стекла что-то лепить.
И то, оба навыка явно потеряются из-за недавних событий.
Так или иначе, Мирт выбрал борьбу со злом, основание гильдии и связь с королём в качестве популярного наёмника, сутки на пролёт торчащего у себя в офисе.
Лунарис не был похож на святого или верующего, так что его выбор храма был под вопросом с самого начала. Ещё впервые услышав об этом, она даже не поверила, пока ей не объяснили, что это не шутка.
Башня была более очевидным и ясным вариантом — у Лунариса талант к магии определённого типа. В основном, к той, что вызывает помутнение рассудка или искажает восприятие. Проще говоря, иллюзии. Её нельзя относить ни к тёмной, ни к стихийной. Но и запретной она не является. Лунетта бы назвала её околопсихологической.
Так что выбор обучения в башне она понимала и принимала. Но не храм. Лунарис может плести интриги, если потребуется, но точно не молиться несуществующему богу.
Лунетта смотрит на близко находящееся к её лицу ухо. Лунарис, согнувшись над её рукой, рассматривает чешую. Лунетта, по привычке, открывает немного рот, чтобы укусить, но сил хватает только на то, чтобы прихватить губами. Когда лис был маленьким, то забавно реагировал.
Правда, сейчас, дёрнув ухом и резко выпрямившись, он пусть и краснеет как прежде, но не дуется, а просто пялится в шоке. У него во взгляде неподдельное недоумение, по-прежнему совершенно детское.
Лунетта резко выдыхает. Она должна была посмеяться. Но у неё снова не получается.
Лунарис свободной рукой разглаживает взъерошенную шерсть на ухе после выходки девушки.
Разве он не фенек? На обычную лису не похож.
Если он и лис, то точно не рыжий. Серебряный, какой-нибудь.
Она, в целом, понятия не имеет, как называется его раса. Она всех, кто имеет хоть какие-то части тела зверей, называет полузверьми. Так проще. Хотя у них у всех есть своё конкретное название. Так же как и она сама зовётся драконом, так и остальные имеют свои наименования.
Тем не менее, даже если она прекрасно это осознаёт, ей куда проще кличать их так.
— Не устала сидеть?
Так я тебе и ответила. Я даже головой не могу покрутить.
Лунетта открывает рот, произнося «нет» одними губами. У неё всё затекло просто валяться, и даже сейчас она, фактически, больше лежит, нежели сидит.
Ей на самом деле очень хочется взглянуть на ошейник. Она никогда не видела его собственными глазами. С зеркалами ей сталкиваться не приходилось. Может, сделать Змея посредником и заставить его с Зеном держать зеркало так, чтобы она могла расшифровать всё? Или переписали бы символы, а она сказала, как написать то, что нейтрализует эффекты.
Нет, не пойдёт. У одного символа есть минимум десять способов написания. Смысл не меняется, но эффекты различаются в зависимости от круга, места и факторов.
Лунетта с досадой думает, что, будь её воля — хоть сейчас написала бы всё как следует сама.
Почему я не могу двигаться? Кто мне в руки палки вставил?
Вообще, она плохо понимала, почему её парализовало настолько. Когда ошейник только деактивировали, она посчитала, что всё совсем скоро вернётся в норму. За сутки максимум. Но с момента отключения прошло достаточно времени, а она до сих пор прикована к постели. И её тело не спешит восстанавливаться.
Надоело тут торчать. Хочу прогуляться. Воздухом подышать. Почему я должна лежать?
Наконец-то проснулся ребёнок. Правда, увидев Лунариса, он сильно растерялся. Мальчишка точно не рассчитывал, что этот парень ещё будет здесь, когда он проснётся, поскольку лис отключился ещё до того, как он сам пришёл сюда ночевать.
Лунетта бросила на него взгляд. У неё почти не было возможности рассматривать его прежде, но и сейчас у неё были проблемы со зрением, словно кто-то капнул ей мыла в глаза.
Она прищурилась. Толку ноль.
Ну, мальчишка на человека не сильно похож. А может он человек, но это она не может разглядеть.
Она и лица лиса чётко не видит, хотя он совсем рядом.
Но стоит ребёнку подать признаки бодрствования — она точно перестаёт видеть глаза Лунариса. Он прищуривает их, из-за чего цвета совсем не видно. Кажется даже, что он полностью закрывает их.
— Тётенька не спит?
Лунарис дёргает ухом. Точно смотрит прищуренными глазами на ребёнка, не понимающего, поправилась ли Лунетта. Она только и может перевести взгляд на лиса, беззвучно прося его ответить вместо неё.
Тем не менее, Лунарис предпочитает молчать.
Силия! Змей! Кто-нибудь, поговорите с ребёнком в моей комнате и уведите его есть.
Силия не приходит. Тем не менее, появляется парень в плаще и капюшоне. Он, материализовавшись из воздуха в комнате, прямо у края постели, подходит ближе к мальчишке и протягивает ему руку.
— Меня попросили сопроводить тебя на завтрак.
Лунетта замирает. Она снова слышит голос. Слишком знакомый.
Эй, ты! Капюшон сними!
Она надеялась, что приказной тон заставит Змея послушаться, но он даже не повернулся в её сторону. Недовольно глядя на него, девушка дёрнула уголком губ. Пальцы тоже дрогнули от негодования.
Вот вернёт способность двигаться — сама сдерёт с него эту тряпку.
Я хочу гулять. На воздух. Я ПРОТЕСТУЮ ПРОТИВ НАХОЖДЕНИЯ В ЭТОЙ ГРЁБАНОЙ КОМНАТЕ!
Лунетта орала как потерпевшая в мыслях. Даже Змей, пусть это и не могло ему помочь, бессознательно закрыл уши руками, отпустив руку ребёнка, которого должен был провожать.
Лунарис не понял, что произошло.
Я СХОЖУ С УМА! Я ХОЧУ ВЫЙТИ ОТСЮДА!
— Хватит вопить! — Змей развернулся лицом к Лунетте. Она почти улыбнулась. Уголки губ дрогнули. Лис догадался, что произошло. Примерно. — Никто тебя не пустит. Луна, ты не можешь-
Айрон. Это же ты.
Она пялится на него. То, как он протестует... Она уже слышала этот тон. Много лет назад, когда Мирт ещё был ребёнком, когда Айрон уговаривал её отправиться на вулканический остров, подписал поручение вместо неё и уверял, что она не может просто игнорировать это.
Тон, голос, интонация. Полное попадание.
Парень колеблется. Он резко разворачивается, берёт ребёнка за руку и собирается уйти.
Ты не можешь вот так смыться! А ну вернись!
Он поворачивает только голову, бросая на неё взгляд из-под ткани. Она выглядит напуганной. Лунарис смотрит на фамильяра, не понимая, что происходит, и почему вдруг агрессия Лунетты перешла в шок. В какой момент произошла перемена?
— Ты ошиблась.
Да как я могу ошибаться?!
Брови заламываются. Лунетта буквально заставляет парализованное тело двигаться. Трудно сказать, какое усилие она делает над собой, но парня мгновенно скручивает от физической боли — он может прекрасно чувствовать всё то же самое, что и девушка.
Лунарис пытается её удержать, потому что она, наклонившись вперёд, придерживает свою верхнюю половину тела дрожащими руками и заставляет ноги двигаться. Неизвестно, что она сделала, чтобы её тело вновь зашевелилось. Последние дни она едва пальцем двигала, но тут вдруг подорвалась.
— Прекрати. Что ты делаешь?! — лис в ужасе. Не знает, за что хвататься, потому что на теле девушки нет живого места. Останавливать её своими руками страшно — зацепит пальцами гнойную рану, и сделает только хуже.
Силия появляется из воздуха. Её всю трясёт, когда она хватает Лунетту за плечи, но она даже не может пальцы согнуть. У неё такой вид, словно она упадёт в обморок — бледное лицо, испарина, совсем неуместная для фамильяру, и сбитое дыхание, будто что-то блокирует воздух.
— Луна, перестань!
Лунетта упрямо сдвигает ногу, вторую; руку — другую. Садится на краю постели. Силия не в силах её остановить, потому что её собственное тело парализует от боли. Наблюдая за этим со стороны, можно было подумать, будто двух фамильяров разом поразили мощным заклинанием молнии.
Стоящий на колене неподалёку у дверей парень хватается за горло. Он сжимает челюсть почти до скрипа, пальцами сдавливая кожу.
Правильно. Невозможно дышать, потому что от боли рвёт лёгкие. Потому что все кости словно перемалывает в осколки, и каждая рана горит огнём. И всё это в десятки раз ярче чувствует сама Лунетта, но она слишком привыкла к этому ощущению, чтобы реагировать точно так же.
Силия тоже держится за горло, второй рукой обхватив себя под грудью. У этих двоих от боли всё точно должно было парализовать. Если бы они были как Вэриан — их бы наверняка вывернуло наизнанку. Но они не едят.
Лунетта приняла эти ощущения за время работы в шахте. Помутнения рассудка, вызванные ошейником, иногда заканчивались. Но из-за боли она не может ничего вспомнить, кроме самого факта. Факта того, как она снова и снова возвращалась в сознание от вспышек боли и вновь его теряла, медленно теряя связь с реальностью и воспоминаниями. Это не длилось долго, но этого было достаточно, чтобы отбить даже крупицу желания сопротивляться, уничтожить все её даже обрывчатые мысли и превратить в бессознательного монстра, контролируемого артефактом.
Сейчас ей не больно. Не настолько, потому что все раны обработаны, они больше не гноятся, а даже если и горят, то не так сильно как раньше. Они не свежие, немного зажившие из-за зелий Норы. За ними ухаживали несколько дней, поэтому она готова потерпеть.
— Луна, — Лунарис держит её за запястье поверх ледяного браслета. Картина задыхающихся фамильяров кажется ему жуткой. Но не больше, чем факт того, что что-то заставило Лунетту сесть.
Она медленно пытается подняться. Конечно, сил в лапах не хватает. Она не может сделать больше, чем уже сделала. Её тело заваливается набок и она, держась на локтях, смотрит на своего фамильяра, который не может даже сделать вдох из-за боли во всему телу.
Что, парализовало, да? Если не подойдёшь, я снова встану. Если потребуется — упаду с постели и сломаю себе крыло снова.
Это была манипуляция. Откровенный шантаж угрозой собственному здоровью и их состоянию тоже.
— Луна, — Силия хрипит, и её голос едва слышен из-за слабости. Она, частично завалившись на постель, корчилась от боли, словно её что-то проткнуло насквозь. Раньше она не чувствовала. Раньше Лунетта не пыталась двигаться. Не пересиливала себя настолько. Даже если очень хотела, она не предпринимала серьёзных попыток, только ругаясь в мыслях.
Я предупредила тебя. Если прямо сейчас не снимешь эту тряпку — я упаду.
Она смотрит на него, понимая, что при всём желании не сможет увидеть лица на таком расстоянии. Наверняка он тоже хорошо осознаёт это.
Змей поднимается на ноги, всё ещё держась за грудь. Лунарис пытается помочь Лунетте, но она поднимает ладонь, требуя прекратить, держит голову на плечах так, чтобы видеть собственного фамильяра, всё ещё едва способного сделать вдох.
Силия сползает с постели на пол, глотая слёзы, выступившие на пару с испариной. Она настолько бледная, что кажется, будто вот-вот умрёт или исчезнет. Разом ощутить такую волну боли сравни пытке. Это от неё не так уж и сильно отличалось. Разве что, у фамильяров это ощущение угаснет быстрее, но вот девушке с этим жить до полного восстановления.
Лунетта ждёт. Змей неохотно подходит ближе, встаёт на одно колено напротив полулежащей на постели девушки, чтобы она действительно могла увидеть. Он не успевает снять капюшон сам. Она тянет ту руку, которой остановила Лунариса ранее, негнущимися пальцами цепляет ткань и тянет её назад.
На её губах появляется совсем кривая улыбка. Она улыбается, несмотря на ощущение чего-то ломающегося внутри.
— Довольна?
Лунетта качает головой. Тратит на это добрую часть своих сил. Она роняет руку на чужое плечо, так и не сняв капюшон до конца и лишь сдвинув его ровно настолько, чтобы открыть вид на лицо.
Выглядит почти так же, как и в момент, когда она его похоронила. Разве что не полностью седой и, кажется, куда моложе. На его лице нет больше шрама, как и нет раны на глазу. Глаза такие же яркие, как в молодости, хотя у Лунетты до сих пор стоит картина, накладывающаяся на реальность, где она видит его в пожилом облике. Уставшего, сморщенного, с чайными глазами, почти бесцветными и мутными, и с седыми волосами. Сейчас шевелюра на его голове прежнего болотного оттенка. Такая, какая была во времена его главенства в гильдии. Он выглядит так, будто и не умирал вовсе.
У Айрона по щекам катятся слёзы, хотя его лицо не даёт даже намёка на испытываемые чувства. Силия тоже неожиданно чувствует, как они без конца начинают катиться по щекам уже не от боли. Что-то внутри скручивается в тугой узел. Вина, радость, злость и даже обида.
Лунарис всё-таки садится к девушке ближе, чтобы она могла опереться на него, а не держаться на дрожащих руках. Двигается, приподнимает полулежащее тело и садится плечом к плечу, придерживая Лунетту за талию, чтобы та не завалилась назад или вперёд.
В голове звенящая пустота. Она ни о чём не думает, пока смотрит на него, вместо этого заново переживая горечь от потери, радость от встречи после смерти, и чувство вины из-за того, что снова привязала к себе.
— Если так и будешь реветь — я не смогу отвести того ребёнка на завтрак, — Айрон тихо, устало выдыхает, вытирает с чужих щёк слёзы. Его руки тёплые, несмотря на отсутствие настоящей плоти и сердца, а так же недавнее его состояние, когда он едва держался на ногах. Он вообще никогда не видел, чтобы девушка плакала. Признаться, Айрону это зрелище почти в новинку. Среди осколков её воспоминаний он получил лишь один эпизод, где она плакала, но тогда она и сама не понимала, почему. Сейчас же, кажется, повод весьма очевиден.
Лунарис не понимает, кого именно Лунетта узнала в собственном фамильяре, но это, судя по всему, кто-то достаточно важный, раз встреча потрясла её настолько, что довела до слёз. Он видит её в таком состоянии не впервые, но это отличается от предыдущего раза. Лунарис вдруг осознаёт, что ничего о ней не знает: несмотря на рассказанные девушкой когда-то давно истории, несмотря на те осколки памяти, что ему довелось увидеть когда-то, ему известен лишь айсберг.
Я не реву.
Она кривит губы. Айрон усмехается и вскидывает брови. Из его собственных глаз при этом продолжают идти слёзы, из-за чего выражение его лица выглядит очень странно.
— Правда? Не ревёшь? Не ты ли говорила, что терпеть не можешь слёзы?
Я не реву.
Несмотря на это, из её глаз всё ещё градом катятся слёзы. Один глаз кажется нефункциональным для такого действия. Тем не менее, пусть и слепой, но он слезится.
— Я могу получить объяснения? — Лунарис чувствует себя странно. Он впервые в жизни попал в ситуацию, где Лунетта плачет при виде другого человека. Он, конечно, уже заставал её слёзы раньше, но зрелище менее шокирующим от этого не стало. Да и с того дня минуло много лет. За все прошедшие годы Лунетта выглядела так, словно находится в полном порядке, и у неё нет никаких проблем. Даже вчера она просто казалась раздражённой из-за посетителей, ни больше, ни меньше. Она не плакала из-за того, что её спасли, не плакала, вернувшись в столицу. Но разревелась из-за того, что встретилась непонятно с кем.
— Я займусь ребёнком, — Силия, едва найдя в себе силы подняться, продолжает вытирать слёзы. Испуганный и ничего не понимающий ребёнок смотрит на подошедшую к нему девушку, на ту, что сидит на кровати и просто плачет. Они обе плачут, но Силия делает это против собственной воли. Она не может контролировать поток — только бесконечно вытирать слёзы запястьем.
Змей — ну, или уже теперь Айрон — остаётся стоять на полу на колене.
— Довольно иронично, что ты заключила мою душу в серьгу, которую я тебе подарил ещё до того, как умер впервые, не находишь? — не зная, о чём поговорить, но и не желая объясняться перед одним из воспитанников Лунетты, Айрон явно предпринимает попытку пошутить. Это даёт обратный эффект. Вместо того, чтобы разрядить обстановку, он вызывает на глазах Лунетты ещё больше слёз. — Да ладно тебе, хватит. Мне кажется, что за всю прошедшую тысячу лет ты ни разу так долго не ревела. Самой не надоело?
Придурок.
Она ругается, но плакать не перестаёт. Айрон сдаётся. Он скидывает с головы капюшон окончательно, и Лунарис наконец может чётко видеть его лицо, поскольку ранее его обзор был весьма ограничен.
Парень выглядит совершенно незнакомо, и видит он его действительно первый раз в жизни, но он точно симпатичный. Уродом не назовёшь при всём желании. С заострёнными ушами, тёмно-зелёными волосами какого-то мутного оттенка, где виднеются серые, седые пряди. И глаза ярко-янтарные. Кажется, на его ушах есть немного чешуи.
— Ты долго планируешь это делать? У тебя кожа на щеках раздражённая. Раны разъест.
У Лунетты на щеках срезана чешуя. Да и не только на них. А она сейчас горькими, солёными слезами заливает ещё не до конца зажившие раны. Наверняка Айрон чувствует боль лучше неё. Потому что единственное, что чувствует сама Лунетта — горящие огнём лёгкие от сбитого дыхания, и, кажется, пульсацию по всему телу разом.
Почему сразу не сказал?
— А ты бы меня выбрала? — он смеётся над ней. Точно смеётся. Издевается. — Ты ведь выбираешь по силе, и исходя из собственной заинтересованности. Ты рискнула, потому что не знала, на что я способен. И отбросила всех, кто не знал ничего про магию или алхимию, или же явно был далёк от твоих предпочтений. Или не так? Если бы я не выделился, ты бы забрала только Силию.
Если бы ты назвал своё имя и сказал, что знаешь меня, то я бы выбрала тебя.
— Кому ты врёшь? Ты бы не выбрала. Думаешь, я не могу разобраться в твоих чувствах? У тебя ведь среди всего этого вина лидирует. Ты не хотела меня возвращать к жизни. А сейчас просто боишься.
Айрон вздохнул, поднялся на ноги. Отряхнул колени и скрестил на груди руки, глядя на девушку сверху вниз.
Лунарис раздражённо дёргает ухом. Он не улавливает связи между этими двумя. Что-то про смерть, возвращение к жизни... Ему доводилось слышать нечто подобное прежде. Где-то в чужих воспоминаниях, но он с трудом припоминает то время.
— Чего испугалась? Ты была бы рада больше, если бы это был тот паршивец? — Айрон говорит про Микаэля с прежним презрением. Лунетта делает рваный вдох, открывает рот. Вместо голоса вырывается хрип. Слова просто не формируются, словно голосовые связки сорваны.
Причём здесь он?
Она спрашивает мысленно, раз так поговорить не получилось.
— Не знаю. Ты ведь предполагала.
Я не знала, кто ты, вот и всё. Что я должна была думать? Я до последнего отбрасывала тебя из вариантов, потому что хоронила собственными руками и надеялась, что больше не увижу твоего лица!
Слёзы начинают катиться с новой силой. Лунетта открывает рот снова, напрягает голосовые связки до предела, настолько, что даже Айрон бессознательно хватается за горло из-за резкой боли.
— Почему нельзя было просто переродиться как нормальные люди?
Она не кричит. По крайней мере, у неё не получается произнести все слова как следует. Голос срывается с шёпота на высокую тональность на гласных, словно писк или вскрик.
От резкой боли в горле способность говорить утрачивает уже Айрон. Он сжимает его, словно это может хоть как-то помочь вернуть голос или унять боль.
— Ты умер сразу после того как я проснулась. Я постоянно впадала в спячку, ничего не понимала и даже не могла это контролировать, — в итоге Лунетта просто говорит шепотом, игнорируя ощущение рвущейся изнутри глотки. Словно костей наглоталась, нет, хуже. Поперёк горла ком из стекла, и оно царапает стенки горла изнутри, режет до крови.
Что она вообще должна чувствовать? Она просто не хотела верить.
— Я была безмерно счастлива встретить кого-то после того, как проснулась. Я ненавижу вот так отключаться на сотни лет, а потом, ничего не осознавая, скитаться ещё десяток.
Да ты хоть понимаешь, как мне было обидно узнать, что я спала сотни лет?! Все мои знакомые давно умерли, мир поменялся, и я осталась одна!
— Я просто не хотела оставаться одна. Мне некуда было идти.
Я всю грёбаную жизнь провела в гордом одиночестве! И даже не одну! Всю свою жизнь я только и хотела чувствовать себя счастливой, но я только и делаю, что отрицаю саму возможность!
— Я просто хотела...
Лунетта рассеянно смотрит на пол. Шепот срывается на бесшумный, беззвучный крик. Слышится почти звериный скулёж, словно от раненого животного, когда она сгибается пополам, закрыв лицо ладонями.
Я понятия не имею, чего хочу. Я ничего не хочу. Почему я здесь? Почему я не умерла? Мне надоело жить, мне надоело терять близких, осточертели воспоминания о людях, которые меня покинули, и мысль о тех, кто покинет совсем скоро. Я устала убегать от всех, а потом ненавидеть себя за это.
— Я ничего не хочу, — голос едва возможно разобрать, звучит больше как скулёж, нежели слова.
Лунарис ничего не понимает, так и сидит рядом, застыв. Он видит, как скорчилась и без того крохотная фигурка, слышит, как она скулит скорее как зверь, а не как человек, и может краем глаза видеть искажённое лицо её фамильяра, хватающегося за горло так сильно, словно он пытается сломать себе шею.
Почему ты вернулся? Почему я снова должна вспоминать о том, как тащила с собой гробы или твоё разлагающееся тело? Знаешь, что снится мне в кошмарах? С тех пор и по сей день, для меня нет ничего страшнее вида скелета с кусками плоти едва узнаваемого лица. Даже рабство кажется мне злой шуткой. А Элайра? А Рольф или Гаретт? Они до сих пор приходят ко мне вместе с тобой, раненные, изуродованные, спрашивают, почему я спасла только тебя. Почему из них всех, даже после того, как я нашла способ возвращать к жизни мёртвых, я выбрала тебя. Почему я не вернулась к ним, не вызволила из ледяного гроба, почему не использовала свою кровь и не потратила всю ману, лишь бы вернуть тех, кто когда-то помог мне.
— Если бы ты просто жил как другой человек, новой жизнью...
Лунетта пальцами хватается за ошейник. Она цепляет его когтями одной руки, второй всё ещё закрывая лицо, и Лунарис, услышав скрип, толкает её в бок, чтобы перехватить запястье. На мгновение, он застывает, потому что от пустого взгляда, направленного на потолок, становится не по себе.
У неё глаза на мокром месте. Капилляры полопались. Да настолько, что здоровый глаз, залило кровью. Теперь они оба выглядят жутко из-за тёмного белка и светлой радужки.
— Вот уж не думал, что моя приёмная мать решит в один день покончить с собой у меня на глазах, — Лунарис язвит. Он крепко держит оба запястья, глядя на неподвижную, да и в целом несопротивляющуюся девочку. Сейчас она больше похожа на ребёнка, нежели на взрослого. Звать её матерью в такой ситуации — абсурд. Но ещё безумнее скорее сам факт того, что она только что пыталась сделать, прекрасно осознавая, к чему это приведёт.
Айрон, закрыв лицо ладонью и наконец отпустив горло, стоит на прежнем месте.
— Да откуда ж мне было знать? — он даже голос повысить не может. Ощущение горящей глотки словно собственное. Будто это у него стеклянный ком застрял, и именно он, переступая через себя, игнорируя любую боль, заставлял себя говорить.
Лунарис сидит на краю постели, держа обе руки. Не сказать, чтобы у Лунетты ещё оставались силы для повторной попытки зажарить себе мозги.
У лиса всё внутри переворачивается и скручивается в узлы. Только что девушка чуть не рассталась с жизнью у него на глазах. Его всё ещё потряхивало просто от липкого ощущения страха за чужую жизнь, и даже если он не мог позволить себе слёзы в этой ситуации — он всё равно ощущал ком в горле. Все, кто здесь есть, находятся в подвешенном состоянии.
И правда.
Лунетта выдыхает. Она закрывает глаза, потому что вид перепуганного лиса кажется ей наказанием похлеще, чем его негодующая реплика.
Делай что хочешь. Я тебя не держу. Как восстановлюсь, отправляйся куда-нибудь. Можешь заимствовать столько маны, сколько пожелаешь.
— Ты сумасшедшая? — Айрон понимает, что вопрос глупый, особенно после того, что он уже успел выслушать. Ему страшно представить, в каком состоянии находится сейчас Силия, которая просто не сможет понять, почему Лунетта настолько себя не жалеет. Она делает больно не только себе, но и им, впрочем, едва ли она способна винить за это хозяйку, узнавшую подобную правду.
Только сейчас понял?
Лунетта разлепляет глаза, поворачивает голову, уставившись на Айрона. Он ещё не до конца пришёл в себя после услышанного. Не меньше выбивает из равновесия пустой взгляд.
— Ладно, глупый вопрос. Но ты ведь не послушаешь меня даже если я попрошу тебя не винить себя за всё это, да? — Айрон понятия не имеет, что ему говорить в этой ситуации. Он не подозревал, что Лунетта может так себя чувствовать. Раньше, прежде всего, он считал её весьма сильной и независимой от других и чужого мнения. Да, она могла скучать, но он не предполагал, что она окажется настолько от него зависима. К тому же, природа её чувств отличается, и она куда ближе к человеческим, чем он предполагал перед смертью.
Губы девочки трогает кривая улыбка. О, конечно не послушает. Чего он вообще ожидал?
— Луна, это мой выбор. Именно я с самого начала отозвался, когда ты искала фамильяров. Я мог отказаться сразу после того, как ты произнесла своё имя. Мне только и надо было выдернуть руку и шагнуть за пределы круга — я бы просто вернулся туда, откуда пришёл.
Да какая разница? Тебе что, делать нечего, кроме как за мной таскаться?
— Триста лет прошло, а мозгов не прибавилось, — Айрон вздыхает. То ли у Лунетты голова не работает только когда дело касается его, то ли она просто до сих пор не повзрослела, застряв в подростковом периоде. — Ты как всех этих детей воспитывала? Я думал, что ты выросла, пока наблюдал со стороны, но, видно, ты как была той малышкой, живущей в разваливающемся домике посреди леса, так ею же и осталась.
Лунетта дёргает хвостом. По крайней мере, пытается. Только боль вдоль всего позвоночника заставляет её пожалеть об этом, потому что у неё сломан хвост в месте, на которое упал валун в шахте. Айрон тоже может чувствовать это. Приятного мало.
Лунарис может сказать уверенно только одно: на самом деле, Лунетта обычно так себя не ведёт. Это впервые, когда она устроила настолько яркий скандал на его памяти, потому что даже когда он видел её слезы в последний раз — она вела себя довольно сдержано и спокойно. Да и успокоилась почти сразу.
А тут с тех пор, как чужое лицо увидела, не унимается.
— Что у вас тут происходит?! — Силия, наконец добравшаяся до комнаты, выглядит сильно потрёпанной. Она словно с лестницы успела навернуться — у неё и одежда грязная, и лицо опухшее, и она до сих пор держится за горло, хрипя так, словно недавно орала как потерпевшая. Платье подрано в нескольких местах. Что с ней приключилось за это время — тот ещё вопрос. Но ей плевать на собственный внешний вид, куда больше её волнует то, что она успела услышать. — Что ты устроила?!
Девушка идёт к кровати. Она хватает Лунетту за плечи, вжимает в постель, до прострелившей боли, и с перекошенным лицом смотрит на неё. То ли отомстить пытается за всё то, что испытала за последние минуты, которые показались часами, то ли образумить. Только вот болью Лунетту в чувства не привести.
А... Надоело. Я слишком долго копила эмоции и давила их в зародыше. Я даже над смертью Айрона не плакала.
Девочка переводит взгляд с потолка на Силию. Она вздрагивает. Может, потому что Лунетта выглядит так, словно уже умерла, оставив после себя бездушную оболочку, а может от ощущения полного умиротворения, неожиданно настигшего её. Будто ушат ледяной воды вылили. Полный покой. Ни боли, ни вины, ни страха.
Лунетта закрывает глаза. Айрон, тоже растерявшийся из-за того, что у него вдруг всё перестало болеть, словно он вновь обратился призраком, встал как вкопанный.
— Эй, — Силия сжимает чужие плечи пальцами. Ответной реакции на собственное тело не действует. Пальцы девушки слабеют, она отпускает Лунетту и делает несколько шагов назад. Лунарис, видя растерянных фамильяров, тут же переводит взгляд на Лунетту. — Если бы она умерла, мы бы исчезли, да? — Силия тут же поворачивается к Айрону. Тот кивает, не подумав. Если бы она прямо тут померла — их души бы мгновенно отправились обратно.
— Да что вы несёте? — Лунарис поворачивается к ним, всё ещё держа чужие запястья, скованные наручниками. — Вы себя фамильярами зовёте? Проваливайте, оба! — лис отпускает руки девочки, в бешенстве выталкивает двоих за пределы комнаты и хлопает дверью за их спинами.
Держа ручку, он прислушивается. Никто ничего не говорит. Они всё ещё стоят, и, видимо, уходить не планируют.
Лунарис поворачивает механизм замка. Вряд ли это, конечно, их остановит, если они пожелают выломать дверь или телепортироваться, но он во всяком случае рассчитывает на их благоразумие. Кем бы ни был этот парень, из-за которого Лунетта слегка так потеряла над собой контроль, если у него ещё есть совесть, он точно не станет сюда врываться без её зова.
Лис возвращается к постели, чтобы положить Лунетту на кровати как положено. Ну и чтобы проверить, дышит ли она вообще.
Судя по всему, её просто вырубило от усталости. То, что она перенапряглась — это факт. Перенервничала. И без того измождённое тело заставила двигаться снова, несмотря на то, что дня три-четыре вообще не могла пошевелиться. И даже кричать пыталась.
Лунарис укладывает Лунетту на постели, накрывает одеялом и думает, что ему сделать с руками. Уж не попытается ли она снова силой сломать ошейник и расплавить себе мозги? Вон, на нём даже царапина от её когтей осталась.
Может, к изголовью привязать? Но это тогда вообще кошмарно выглядеть будет.
Он всё думает над этим, держа чужие запястья и глядя на почти умиротворённое лицо. Только сейчас замечает красные дорожки из уголков глаз, текущие к ушам.
Отпустив руки, он пальцами разлепляет глаза девочки только чтобы убедиться, что у неё не собирались вытекать глаза. Но, если верить увиденному, она даже во сне теперь не может найти покоя и продолжает плакать.
Лис вздыхает, заваливается рядом, сдвинув целые крылья в сторону и принудительно сложив их, и берёт чужие руки за запястья. Думает, как бы их перехватить поудобнее, чтобы даже если попытается, заснув, выпутать руки, то у него не получилось. В итоге закручивает цепь вокруг собственных запястий. Длины не хватает, поэтому закручивает только на одном. По крайней мере, он проснётся, если она попытается выпутаться или поднять руки.
Хотя, после такого и заснуть сложно. Да и на дворе, вроде бы, ещё день. Половины суток не прошло как она снова отключилась.
Но и ему делать нечего. Он себя не простит, если свалит после этой сцены с самообвинениями и чужой истерики.