Глава 21. Мальчишка
Больной открыл глаза. Но кажется, в его взгляде ничего не отразилось. Может он и не видел ничего вовсе, а может светильник горел слишком слабо...
- Фриу-Фриу, друг мой, ты узнаешь меня? – спросил Сариэ, склоняясь к нему и обнимая за плечи.
- Да, Сариэ, я тебя узнаю, - отозвался тот тихо-тихо.
- Отчего ты хочешь меня покинуть?
- Я не хочу, Сариэ, только мне не удержаться. Мелодия заканчивается иногда – и ее уносит ветер...
- Ты сам словно ветер, куда же ты улетаешь?
- Нет, ветер это ты, и меня сдувает порывом.
- О прости меня, я знаю, я погубил тебя и не смог тебя спасти...
- Что ты, что ты, совсем напротив, - сказал музыкант, чьи губы едва шевелились. – Ты дал мне пожить хотя бы. Может я мог бы еще годами бродить по степи как тень, но так бы и не пожил. Мелодия нужна, а не только ветер. Вот ты мне ее и дал. Я сыграл ее для тебя. Не забудь ее, ладно?
- Я не забуду, я буду ждать, что она заиграет снова.
- Может быть нескоро...
- Главное, чтоб заиграла...
- Послушай Сариэ, а дай-ка мне еще раз взглянуть на тот волшебный камень, что у тебя есть...
- О боги, ты посмотрел на него и с тех пор как раз умираешь, как его увидел. Не он ли убил тебя? Не богиня ли хочет отнять тебя у меня?
- Да нет, богине-то до меня без тебя вряд ли есть дело. Напротив, вот посмотрю на него и может быть что-то запомню. Что-то останется...
Почти с ужасом, не отрывая взгляда от глаз друга, Сариэ вытащил из под одежды мешочек. А больной улыбнулся и даже чуть шевельнул рукою.
- Смотри.. - сказал он. - Посмотри, вот лучи расходятся из него, но он же их и удерживает. Конечно так свести все лучи воедино – это смерть. Смерть это совершенство, ты вот как-то сказал, что оно мучительно, а я сказал, что оно невыносимо. Вот знаешь, то, что иным не вынести, тебя только мучает, а убить не может. Так что ты лучше рассыпай лучи, а от меня может что-то и останется в смерти. Ты можешь отдать этот камень, если надо будет кому-нибудь еще подарить мелодию. Он тебе не нужен. И я тебе не нужен. Твое дело дарить. Так что не грусти, - он опустил вновь руку и чуть откинулся назад.
- Я не могу не грустить.
- Попробуй.
- Не умирай.
- Улыбнись.
- Не умирай.
- Улыбнись.
Сариэ смотрел и не мог улыбнуться. Тогда музыкант улыбнулся сам, закрыл глаза и замер. И тело его успокоилось, а биение сердца больше не тревожило грудь.
Сариэ издал сдавленный стон, произнес: «Нет!» и упал лицом на покрывало.
Только чуть позже старик и врач все же подняли его, вывели прочь и посадили у очага, но он сидел молча, и руки его дрожали. Врач исчез потихоньку, так же неожиданно, как и появился, а хозяин, поняв через какое-то время, что гостя ему не удастся уложить спать, оставил его сидеть и смотреть на огонь, а сам отправился отдохнуть. Но утром, едва в доме зашевелилась жизнь, Сариэ встал, заглянул за занавеску, где лежало тело, мельком почти, спросил, как тут обычно хоронят, вновь сгреб это тело в охапку и ушел.
Вечером, уже почти в темноте, раздав пару последних медяков назойливым плакальщицам, он обнаружил себя в полном одиночестве, где-то на горной пустоши сидящим на холодной земле перед большим костром. Он завернул тело друга в плащ, вложил в его руки флейты и сколол плащ серебряной застежкой, которую так и не решился продать. Он вспомнил горную дорогу и замерзшего путника на ней, с такою опаской оглянувшегося на него сквозь туман. Он тогда отдал ему плащ, и тот вдруг, дрожа, стал разглядывать застежку. Почему? Потому что она была сверкающей и красивой?... И теперь он снова отдавал ему плащ.
- Тебе больше не будет холодно, - прошептал он.
Костер разгорелся и пламя улетало высоко, рассыпая искры. Яркие рыжие точки на фоне темно-синего неба. Сариэ смотрел вверх. Звезд не было в небе, потому что оно все еще было затянуто зимними тучами. А искры летали по нему словно быстрые мерцающие огоньки. Он собрал очень большой костер, а легкий ветерок помогал ему разгораться. Так что когда он догорел и погас – ничего не осталось в нем, только зола и горка углей, в которых было не различить ничего, напоминающего человеческое тело. Да еще что-то поблескивало на них. Что это? Кажется, словно несколько капелек серебра просвечивало среди алых всполохов огня, черных углей и серого пепла. Это застежка расплавилась от жара. Когда-то он уже устроил такой костер другу, где плавились золото и серебро. Это был костер для Гефестиона. И тогда он был даже горд его величию, и тогда множество мастеров трудились над тем, чтобы соорудить этот погребальный факел. А потом друг спас его от набросившихся на него преследователей. Не прошло и полугода. Друг был ему верен. Так неожиданно было встретить его после столь торжественных похорон. Это было неожиданно. А теперь... Теперь уже не было ничего неожиданного. Но и скорой встречи не приходилось более ожидать. Однако... вот что было ожидаемо, что друг спас его, а сам он спасти друга не смог. Где-то он сгинул, неизвестно где. Уплыл – и больше его никто не видел. Не смог спасти друга тогда, не смог и теперь. Не смог того, не смог и другого. Все уплывали или улетали куда-то. Или он уплывал или улетал от них.
Прервав насильно бесцельное кружение своих мыслей, Сариэ встал, закидал остатки догоревшего костра землею и пошел прочь. Можно было идти дальше в горы. Ничто, собственно, его не держало. Однако он пошел к городским воротам, и его пропустили внутрь, и по темной улице он дошел до дома знакомого старика, постучался, вошел, спросил, может ли еще на одну ночь остаться, не услышав даже, как его все приветствовали и приглашали и просили входить. Да он не слушал. Он остановился, посмотрел на огонь в очаге. И ему вдруг показалось, что язычки пламени окрашивались в разные цвета. Странно. Почему ему так показалось? Это было красиво, определенно, это было красиво. Он сделал несколько шагов, и вдруг дыхание его перехватило. Он закашлялся и поднес руку к губам, а когда отнял ее, на руке была кровь, он пошатнулся и упал вперед на холодный земляной пол.
*
Когда он очнулся, он не мог даже еще открыть глаза. Только слышал голоса над собою. Он не мог их узнать, хотя они казались знакомыми. И один, усталый и бесцветный, но какой-то словно до странности укутывающий и глубокий, говорил:
- Нет, болезни нет, никакой болезни, этот человек совершенно здоров. Я видел такое в жизни пару раз – когда кто-то, ухаживая за больным, так переживает за него, что у него появляются вдруг признаки той же болезни, а потом проходят бесследно, едва стоит отвлечься и отдохнуть.
А другой голос беспокойно спрашивал о чем-то и, кажется, о чем-то просил.
«Это лекарь», - подумал Сариэ. – «Он снова ушел от менялы. А тот – старик...» И на этой мысли вновь успокоено уснул.
Но проснувшись, снова не хотел открывать глаза и слушал, как потрескивает в отдалении в очаге огонь, как старуха кряхтит там над котлом, а мягкий запах бедной, но желанной похлебки разносится вокруг. Его заставил открыть глаза снова взгляд, явно и прицельно направленный на него. Он поднял веки и посмотрел. Мальчик стоял перед ним. Худенький, маленький, с огромными черными глазами, густыми черными вьющимися волосами, немного резким и немного напуганным лицом и с удивительно красивыми чертами, которые ему вдруг странным образом показались знакомыми, словно он видел уже нечто подобное прежде. Причем это вспомнилось как-то мягко, без единой тени тоски, просто нечто очень красивое, и этой красотой притягательное. Но он не помнил, где мог что-либо похожее видеть. Мальчик стоял и молча протягивал ему плошку с похлебкой. Сариэ поднял руку, взял ее и улыбнулся ребенку в ответ на его взгляд. Но тот, едва почувствовав, что рука его опустела, немедленно бежал, пропал, словно его ветер сдул.
- Вот же, убежал, какой пугливый, никак не привыкнет, - сказал старик как-то мягко и с явною теплотою, увидев, что Сариэ очнулся и смотрит беглецу вслед. – А сам же вызвался тебе еду отнести. Я удивился даже такой решительности. Подошел и руку протянул.
- Кто этот мальчик? Откуда он? - спросил Сариэ, медленно поднимаясь и стараясь не разлить теплое варево.
- Ох, я не знаю, кто он и откуда он, вот какая беда. Всем говорю, что племянник мой, но тебе скажу: я не знаю. Это странная история была, как он ко мне попал.
- Расскажи же! – попросил Сариэ, видя, что старику и хочется рассказать ему, но и страшно. А с другой стороны, ведь чувствуя к гостю с первого же дня какое-то странное доверие, старик сам о чем-то важном уже ему проговорился.
- Расскажу, добрый человек, только ты сперва мне скажи, лучше ли тебе, и придвигайся к огню. А то ты два дня без чувств пролежал, я уже страшиться начал.
- Прости, что доставил тебе хлопоты, впредь попробую отплатить.
- Да что ты. С тобой хорошо, я за тебя боялся. Вот слушай про мальчика историю. Было это год назад, было так. Собирали мы тогда караван. Тогда как раз сына я с караваном отправлял. Меняла денег дал, товары купил. Надежный был караван, много прибыли город ждал. Менялу я всегда не любил, однако же что делать-то, деньги нужны. Вот поодаль за воротами на перекрестке дороги стояли, мешки на телеги перегружали. Даже бодрые были, почти что дружные, все соседи собрались, со всего города сошлись, вместе работали, думали, выгоду получим, получше заживем. И вот тогда как раз, как мы этим занимались, мимо проскакали всадники. Скакали они галопом на больших конях, и сами были мрачные, в одежде потрепанной, а в доспехах богатых. И на лицах были тьма и печаль. Мы аж остолбенели все. А они остановились вдруг резко возле нас и спросили, что это за город. Мы ответили, а они спросили, где путь к столице. Сказали, что верно перепутали дорогу, что ехали в столицу. Спешились с коней, верно от усталости и досады, попросили воды напиться, да двое отправились вперед поговорить со стражей у ворот о чем-то. И вдруг странное произошло, ибо третий, оставшийся с конями, очень быстро снял с одного коня какой-то мешок, сбросил на землю, а один из наших мешков взял, и молча, не говоря ни слова, вместо своего на коня водрузил. И посмотрел при этом на меня, потому что я ближе всех стоял, взглядом таким умоляющим и отчаянным, что у меня аж внутри все перехватило. А взгляда этого больше никто не видел, но все и так напуганы были и ничего не посмели сказать, даже меняла, потому что он вообще пугливый, а жены его не было с нами – уж она-то подняла бы визг, но мы все молча простояли, и те двое вернулись, вновь вспрыгнули на коней и все они унеслись прочь. Не знаю куда они унеслись, что с ними сталось – больше никто их не видел и о них не слышал. Но в тот момент мы стояли недвижно, и смотрели на мешок, и не знали, что в нем. А кто знает, что в нем? Мешок-то лежал тихо, но какую беду он мог в себе скрывать? Вдруг останки какого-то страшного преступления нам привезли в нем? А вдруг в нем было чумное тело? Почему-то казалось, что что-то страшное мы там найдем. А лежал мешок как раз возле моей телеги. И тут меняла наконец протянул ко мне руку, сперва молча, а потом таки завизжал и велел идти и разбираться с этим мешком, что это не его мешок и он знать о нем не хочет, что это, и что больше с нами дела не имеет. Мой сын хотел подойти и просто выбросить мешок с дороги, но тут я остановил его, подошел, ощупал, и правда нащупал там словно бы человеческое тело, только маленькое. Испугался страшно – а вдруг кто-то страдает, а вдруг кому-то плохо? И вспомнил еще тот умоляющий взгляд. Развязал мешок, а когда развязал – то там был, замотанный в тряпицы, вот этот самый мальчик, живой, но без сознания. Я вытащил его, все так и стояли пораженные, а меняла как раз подошел и взглянул с интересом. И вот вижу я менялу, вижу мальчика – и меня оторопь берет. Потому что меняла-то не меняла никакой, хоть и называет свое дело меной. Но все знают, на чем он разбогател: на том, что только что в этот мир попавших, детей особенно, в рабство продавал. Вот я вспомнил снова тот умоляющий взгляд, и почувствовал как сердечко у мальчика стучит, и вдруг меня как пробило. «Так это же мой племянник!» – говорю, – «Это же мой Тае!», а племянник у меня был, это все знали, только пропал он давно, слабый был совсем. И так я запричитал над ним, что все мне и поверили, запричитали тоже, заахали, заудивлялись, и меняле пришлось отойти. Вот с тех пор мальчик тут у меня и живет. Ни слова не говорит, но вроде что-то понимает, даже на имя откликается, пугливый как тень, но не злой. Как-то подошел, посмотрел как я тарелки и миски из дерева режу, взял деревяшку и тоже стал. Старается, пыхтит, как не выйдет – ломает, но явно хочет помочь, а не просто так жить. Хотя стругает иногда тарелки, а потом вдруг не выдержит и какую-то странную фигурку сделает, и смотрит на нее потом, смотрит, а потом сломает. И ни слова, ни слова не говорит. Так что я удивился, когда он сегодня вышел и при словах, что тебя бы надо покормить, взялся отнести тебе похлебку.
- Да, история странная. Все у вас тут странно, а еще говорите, что это мы – странный народ... Так значит меняла вот каким подлым делом занимается... Ценю, старик, что ты мальчика спас.
- Сейчас он не занимается этим давно, или хотя бы не так явно и часто. Сидит у себя тут, не вылезает. Боится многого.
- Чего он боится? Чего вообще все здесь боятся?
- Трудно сказать, сынок. Но видишь, какие истории бывают!
- Вижу, - отозвался Сариэ, придвигаясь ближе к огню. Он намеревался отставить как раз пустую плошку – и наткнулся рукою на маленький глиняный флакончик, на который было нанесено несколько знаков. – Что это? - спросил он, поднимая его с удивлением.
- Это? Это лекарь оставил для тебя снадобье.
- Которое ты у него выпросил?
- Да, я просил.
- Но он же сказал, что я не болен, я слышал.
- А все же я боялся.
- Вот вы точно тут всего боитесь. А лекарь ваш однако шутник.
- Почему?
- Ты знаешь, что здесь написано?
- Нет, я читать не умею.
- Оно и видно. «Мед, разведенный в родниковой воде, для тех, кто считает, что болен, или хочет принять яд». Довольно изящно!
Старик захихикал:
- Ну он ученый человек, а мы-то все неученые...
- И видно знает, что неученые.
- Мало кто читать умеет, это правда. Князь тут как-то писчего хотел найти, прямо на улицах кричали – так никого и не нашел.
- А что же лекарь живет у подлого менялы в рабстве, когда такой ученый? Я уже двоих видел ученых, и оба прозябают в ничтожестве. Отчего лекарь у менялы живет?
- Ох, там темная и печальная история. Но он ему и не раб, он ему родственник, сестра менялы его брату жена. И меняла его боится. Может потому больше делишками своими не занимается. У них уговор такой. А вот однако и сам он пришел – как всегда угадал, когда ты проснешься, чтоб тебя навестить...
И правда в это время раздались знакомые шаркающие шаги. Должно быть, лекарь из скромности предупреждал таким шагом всех о своем приближении, если не хотел, чтобы оно было неожиданным.
- Здравствуй, - сказал Сариэ ему навстречу. – Спасибо тебе.
- Да за что? – как-то вяло пробормотал лекарь.
- Например, за то, что меня не отравил, - ответил Сриэ, поднимая флакон и многозначительно глядя на надпись. – Хоть я помню, ты говорил, если я болен, меня лечить не надо, можно и отравить, снова оживу, так что яд может быть лекарством...
- Аа... Это, да, - лекарь улыбнулся. – Я привык, что никто не понимает.
- Ты всем даешь воду с медом, когда у тебя яда просят?
- Нет, если кому-то и вправду будет нужен яд, то будет и яд. Ты не думай, что я всегда обманываю. Хотя я друга твоего не спас, и ты можешь меня винить...
- Его нельзя было спасти, я это сам знал. Ты сделал более, чем было можно.
- Это правда... Но не всем такое бывает понятно...
- Скажи мне, вот в этой округе похоже ученых людей, чтобы хоть читать и писать умели, только ты и твой брат, а князь искал писчего, но ни ты ни брат за это не взялись. Меня это все-таки удивляет.
- Что ж удивительного? Куда таким как мы к княжескому двору... Да и я ведь лекарь, что же мне быть писчим? Если к княжескому двору идти, надо быть царедворцем, а если нет – то будешь рабом. А уж если так, мне лучше быть лекарем.
- Ну что же. Скажи, как думаешь, а я бы мог быть писчим?
- Ты? – лекарь посмотрел на него задумчиво. – Не знаю я...
- Отчего сомнения?
- Ты мог бы князем быть, а вот писчим – не знаю получится ли.
- О, князем? Князем я быть не хочу, скучное дело да и мелкое. Притом у вас уже есть один, двоих не надо. А вот писчим – это интересней.
- Если интересней – отчего бы не попробовать?
Сариэ помолчал, потом поднялся и сказал:
- Спасибо, старик, что приютил меня, и прости, что так надолго у тебя задержался. Похлебка у тебя вкусная. Но теперь уж мне пора идти.
- Голодному человеку все вкусно. Жаль, что ты хочешь уйти, с тобой хорошо, думал может останешься, будешь мне как сын...
- Нет, уйти мне придется. Но из города я еще не уеду, так что встретимся. Попробую к вашему князю писчим наняться, раз вы все неученые и он никого не нашел. Может пойму, что тут у вас происходит.
- Хорошо, иди, сынок, но если захочешь вдруг зайти – знай, что тебе здесь всегда будут рады.