Очерки истории Ларес

Итак, покинув дом гостеприимного старика, он отправился к уже виденным им однажды высоким стенам, за которыми высился дворец местного градоначальника. Стража, молча выслушав его слова и недоверчиво оглядев с ног до головы гостя, одетого слишком бедно, а из всех вещей обладавшего только красивым мечом, который ему хоть и велели отдать при входе – однако же явно были им впечатлены, как и самим необычным видом незнакомца, да и тем уже одним, что он, по всему облику своему, был из тех самых, славных «людей с запада», которых здесь, похоже, на редкость ценили. Так что почти немедля о его приходе было доложено князю, а тот вскоре принял его охотно и сам вышел говорить с ним. Это был медлительный человек в просторной одежде, с каким-то обвисшим лицом, густыми бровями, излишне тяжелою нижней губой, вида немолодого, с одышкой и длинною тощей косой, в которую были сплетены его жидкие волосы, черною гладкою ниткой свисавшей по спине.

- Чего ты хочешь, иноземец? – спросил он.

- Не столько чего-то хочу, сколько кое-что могу. Я слышал, тебе нужен писчий? Я могу писать на здешнем языке и на языке людей с запада, переводить с одного на другой, и готов тебе служить.

- У меня есть человек, который ведет дела и переписку, - он указал на глядящего напряженно сквозь щелочки глаз старого советника. – Но ему нужен помощник. Пусть он посмотрит, что ты умеешь. Как тебя зовут?

Гость задумался на мгновенье.

- Сариэ.

- Откуда ты?

- Из Эргинии.

- Ах... - протянул градоначальник. – Из Эргинии – вот оно что. То-то я гляжу, ты не похож на других, какие здесь иногда ходит... Ты там и языком здешним овладел?

- Да, там.

- А на языке персидского царства ты не говоришь?

- Нет, на нем еще не случалось.

- Жаль, но впрочем, этого было бы уже слишком много. Расскажешь мне потом об Эргинии, много о ней здесь слухов ходит.

Итак в этот день, хотя старый советник и глядел на пришельца более чем подозрительно, заезжий незнакомец получил при княжеском дворе работу.

*

Да, он не хотел пока покидать этот город. Может потому, что у него не было еще сил расстаться с местом, где только что он лишился всего, что стало столь дорогим за прошедший год. Может быть потому, что встречи с местными людьми пробуждали в нем чувство той самой странности и казались до удивления незавершенными. А может быть просто потому, что у него ничего не было, на этот раз совсем ничего, не то что цели, а даже желания. Не было ничего, и он даже ни с кем не мог еще ни расквитаться, ни расплатиться. Так что надо было остановиться и что-то понять. Хотя бы что это за место и что за люди здесь живут, и почему оно кажется столь глухим, заброшенным и унылым.

А по сути, он просто хотел отдохнуть, отдохнуть же можно было только что-то делая, причем что-то такое, что ему лично вовсе не было нужно. Так что он со спокойным и равнодушным усердием принялся за работу, с не менее спокойным и равнодушным любопытством поглядывая по сторонам и изучая повадки и слабости окружающих его людей.

Отчего этот край так глух, понять оказалось несложно. Прежде здесь не было ничего кроме маленькой крепости. Беглецы, ушедшие в горы, приютились возле ее стен. Бежали они от войны, от лишений, от тягот, бедняки, да рабы, но и люди, прежде когда-то состоятельные и знатные, нашли здесь может быть самую малую, самую зыбкую, но все же защиту и пристанище. Тот, кого они именовали князем, уделял не слишком много внимания делам, потихоньку журчащим под сенью его стен. Сброд, ходивший вокруг и от голода или от безделья скапливавшийся в разбойничьи шайки, временами перетекал в его замок, приобретая честь и имя его стражи. Но сам он был каких-то давно забытых знатнейших кровей и то держался почти как великий царь, то впадал вдруг в уныние и робость, то без стесненья выходил к послам и советникам навстречу в одной рубахе. Здесь, за стенами старой крепости, тянулся сперва ряд длинных каменных построек, а дальше высился ажурный, хотя уже слегка пообтрепавшийся дворец, вокруг которого утопал в цветах и зелени сад, упиравшийся прямо в горные склоны. Место это было столь уютным и приятным, что князь почти не покидал его, едва зная, что происходит в городе под стеною, лишь усердно следил, чтоб взимались налоги, да за тем, чтобы никто из этих низких людей не посмел позариться на его величие. Раз в пару месяцев он считал своим долгом с важным видом объехать в сопровождении надежной стражи город, или иногда, сев в крытый паланкин, с почтенной супругою или какой-нибудь из наложниц, красочною процессией продвигался почтить убогий храм, выдолбленный в скале, или выезжал на озеро, где стояли княжеские купальни. Он жил свободно и вольготно, едва давая знать о себе далекой столице, хотя и любой выезд в нее все же был словно редкий праздник. Столица – это было одно слово, просто богатый город в паре дней пути, в силу одного только своего богатства некоторым образом удерживающий окрестные нищие земли в подчинении. Иногда князь поглядывал на этот город с завистью, но чаще не вспоминал о нем, оставляя советников и слуг изредка отсылать туда неизменно повторяющие друг друга торжественные приветствия, любовные заверения и очень краткие замечания о покое, народе и делах местной казны. Тамошний правитель смотрел на него сквозь пальцы, при встрече обнимал как брата, и после забывал до следующего случая выказать расположение высокому гостю. Он был из тех, кто давно, как и князь, предпочел войне сладкую жизнь, и еще немного, по наущению умных приближенных – искусство. Он давал пиры, а они выписывали художников и мастеров из дальних стран, мешая все стили и народы, пока тот предавался тихому распутству, и раз года в три без особого тщания вопрошал князей о том, что творится в подвластной им земле. Они съезжались со всем своим воинством, наводя трепет на мирные селенья, к роскошному приему, чтоб потом вспоминать о нем долго в тиши уединения. Но каким бы ни казался этот установившийся здесь порядок плавным и прочным, по сути, там, за горами, кипела совсем другая жизнь, притом старый правитель был при смерти, и бывшие любители искусства уже с интересом поглядывали на престол из-за его хилых плеч.

Изучив порученные ему дела, новый писчий, как бы он ни хотел таковым и остаться на время, нашел себя единственным человеком, кто бы понимал хоть что-то в том, что происходит вокруг, и как все это соотнести. Старый советник, которому он отдан был в подчинение, разбиравшийся в них прежде, был уже почти слеп, да и читал с трудом, тем не менее все еще, как коршун, охранял свое убогое гнездовье, а меж тем дела шли вразброд, как если бы здесь вовсе никто и не правил: разбойники разбойничали, воры воровали, горожане вздыхали, и крестьяне уныло копошились в земле, а в целом, казна беднела и сам князь уже понемногу хирел от тоски и скуки. Так что когда писчий потребовал оставшиеся документы, советник, конечно же возмутился, но князь был в восторге и с радостью велел все ему вручить. Ему нравился энергичный молодой человек, он даже готов был прощать ему в обращении некоторую вольность, и любил, отослав других прочь, потолковать с ним о том, о сем, а именно – о себе. Только раз он спросил:

- Так что же Эргиния? Говорят, она вновь процветает?

- Это так.

- А отчего же ты оттуда уехал?

- Процветание, порою, наводит скуку.

Князь только покряхтел, помычал, пошевелил губами, покачал головой и принялся глядеть в окно, размышляя, видимо, о том, как процветание возвысило бы его имя в столице, а может быть и дальше – хотя об этом «дальше» он уже почти ничего не помнил, – и тогда бы, наверно, смутная угроза перемен его не коснулась и он бы до века мирно блаженствовал, как встарь, в своем саду.

Не то чтобы новый писчий собирался помогать ему в решении этого вопроса. Поддерживать его власть или обогащать казну этой страны не входило в его намерения. Он просто хотел что-то понять, а что для этого может понадобиться, было еще не ясно. Может быть он хотел кому-то помочь – но точно не князю, а кое-каким людям, прозябающим в неясном страхе за стенами и однажды оказавшимся к нему настолько добрыми. Хотя может быть их благополучие как-то зависело от благополучия страны. Но все же недавний блистательный опыт Эргинии, столь более прекрасной и столь более дорогой его сердцу, и все же покинутой им без сожаления, рождал в нем желание ни на шаг не выходить за пределы возложенных на него обязанностей. По крайней мере, думал он, всеми силами он будет сопротивляться тому, чтобы принимать здесь участия в делах правления.

И все же месяца не минуло, как он увидел, что обязанности его сами собою возымели склонность к тому, чтоб расширяться до бесконечности: видимо его бедное сердце не выдерживало вида задач, которые другим были не под силу, или за решение которых другие просто ленились взяться.

- Ну что же, Сариэ, дела не слишком хороши здесь? – спрашивал князь, моргая глазами устало.

- Не слишком, но поправимы.

- Что же делать мне, посоветуй?

- Князь, я лишь писчий – как я могу знать?

- Уверен, ты можешь.

- Хорошо: плати страже больше, а советникам меньше, собери войско, выстрой крепости по границам, защити поля от набегов из леса...

Глаза князя округлились:

- О боги...

- А главное, выезжай чаще в город – и из города тоже, пока там не забыли, как ты выглядишь.

- Ты думаешь, выезжать?... - князь вздохнул. – Выезжать я могу, но... Ох. А остальное? Сариэ, ты будешь отныне мой главный помощник. Сделай это для меня, Сариэ, я прошу тебя, если ты умеешь – сделай это для меня.

Ему не хотелось делать это для него, ему бы сейчас не захотелось это делать даже для самого себя. Но проблема была скорее не в том, что это было сложно сделать, а в том, что это было сделать слишком просто, настолько, что трудно было удержаться. Словно бы все были готовы, никто не сопротивлялся, никто даже не замечал того, что что-либо изменилось. Даже старый советник успокоился почти, и больше не охранял свои дела от помощника, избавляющего его от повседневных тягот и ни на что совершенно не претендующего. И все же, как бы легко ему ни давалось это незаметное переустройство здешнего порядка, его тайны оно не разрешало, он все еще не мог понять того, что понять хотел.

*

В городе он не показывался. Разве что с небольшим отрядом красиво одетых воинов, и сам красиво одетый, в расшитом узорами по подолу платье из тонкой коричневой кожи, в шапочке с меховой опушкой и высоких сапогах, проезжал быстрым шагом к воротам, и дальше по вьющимся дорожкам через ущелья и долины, смотреть, что делается за пределами городских стен. Княжеских царедворцев, а особенно стражу, забавляло и радовало, что этот странный незнакомый человек не только говорит и пишет на их языке, а еще и одеждой их не пренебрегает вовсе, как пренебрегали все, кого они знали из его народа. Так что они скакали весело и с ветерком, вели учет и контроль всего происходящего и заносили данные на длинные дощечки. Пару раз он даже взглянул в сторону ущелья, где среди скал пряталась знакомая маленькая дверь, но там было тихо, ни единого движения. По дорогам они расставили стражу и разогнали разбойников, полностью остановивших какое-либо продвижение по этой местности, грозу ремесленников и крестьян. И разбойники тихо растворились среди простого люда, или же куда-то предпочли удалиться.

Такая работа была ему не в новинку, хотя прежде была ему не так уж нужна. У него была хорошая память, он знал почти всех своих воинов на перечет, и даже всех азиатов на своей службе узнавал и в лицо и по именам. Это казалось важным, казалось просто необходимым, животрепещущим, должным. С тех пор он научился забывать – и забыл почти все. Запоминать что-либо вновь ему не хотелось. Но записывать многое приходилось и теперь и тогда. В городе были даже списки всех жителей, тех, кто остановился здесь надолго и должен был платить князю в казну. Не то чтобы они велись аккуратно, а многих записей было даже не понять. Также умерших или покинувших эти места не всегда вычеркивали, а может быть и в списки эти редко смотрели. Однако нужно было заметить, что из живущих мало кто был забыт. Он нашел здесь и старика, приютившего его однажды, и его старуху, и ее двух дочек, и даже маленького мальчика Тае, о котором было расписано столь подробно, как будто нарочно кто-то настаивал и просил, и сказано было, что он старику племянник. И меняла здесь был, и менялина жена. Конечно, тем, кто жил за городской стеною, подсчет почти не вели, записи были беспорядочны и редки, и ими точно не пользовались. Видно делались от случая к случаю. Но удивительным было то, что лекаря в записях не было. Хотя, как он знал, жил этот человек в городе весьма давно. Похоже было на то, что все же меняле он был рабом, и потому не значился в списках свободных. Однако же установление в городе было таким, что никто не мог иметь рабов, кроме самого князя. Тут уж князь соблюдал свое царственное величие. Таким образом казалось, что решить судьбу этого человека можно было в одно слово: сказать князю, что кто-то держит раба – и гневу того не будет пределов и границ, а менялу, и поделом ему, подвергнут постыдной порке. Однако отчего этот унылый и проницательный человек сам не предпринял ничего, чтобы помочь своему горю? И отчего он сказал однажды «может быть мне так лучше»? И отчего старик говорил, что вовсе он не раб ему, а родственник? Этого новый писчий покуда понять не мог. И праздная ли это была мысль, или ему нарочно хотелось видеть загадку там, где все было проще простого, приписывать тайны простым и просто слишком слабым для какого-либо действия людям, или он развлекал себя на досуге, или же, может быть, ему хотелось зайти снова в гости к старику, зайти богатым, красивым, с подарками, облагодетельствовать всех и одарить своей улыбкой?

Как бы то ни было, однажды вечером он так и сделал. Уже в сумерках, незаметно пройдя по улице, он постучался в его двери – и каково же было изумление и даже страх обитателей. И прежде они удивлялись ему, потому что никто из «людей с запада» прежде не заходил к ним. Теперь же они удивлялись вдвойне и трепетали, потому что никто из княжеского двора уж тем более не заходил к ним. Но Сариэ лишь попросил простить его за то, что долго не появлялся, и рассказал, что и правда, как собирался, стал княжеским писчим, потому теперь у него было много дел, но что тем не менее вкуснее, чем их похлебка, ничего в этом городе не ел, а в нем самом с тех пор мало что изменилось, кроме, разве что, одежды. Так что старик успокоился скоро почти совсем, и жена его хлопотала у чана, и девочки в отдалении сидели за шитьем. Но вдруг гостя снова словно ударили по плечу, словно ткнули чем-то острым, он обернулся и увидел вновь все ту же пару глаз, больших и глядящих словно с упреком.

- Тае?... – спросил он. Но мальчик, еще мгновение помедлив, скрылся за стеной.

- Тае что-то совсем грустный стал, - сказал старик. – А мне показалось, что с тех пор как ты появился и ушел – еще больше. Он словно бы тебя ждал.

Сариэ опустил взгляд. Он сказал старику, что как-нибудь скоро захотел бы поговорить вновь с лекарем, но только так, чтоб меняла об этом не узнал. Тот обещал позвать его к себе, и обещал, что тот конечно придет, в этом нет сложности. На том и сговорились.

Сариэ встал и вышел во двор. Он ступал тихо, как будто ожидал увидеть что-то. И он увидел: в углу за большою бочкой сидел все тот же мальчик и что-то с яростью почти, с остервенением вырезал из дерева худым ржавым ножом. Куски деревяшки разлетались в стороны. Он так был увлечен работой, что даже не заметил бесшумное приближение гостя. А тот остановился и внимательно смотрел. Это была отнюдь не плошка и не кружка, то, что он резал. Это была фигура, фигура весьма странная, искривленная, безумная. Волосы мальчика падали на лоб, и оттеняли ровный профиль и окаймленные тонкими ресницами веки. Удивительное лицо, оно совсем не казалось восточным. Ему не доставало для этого какой-то особой здешней выпуклости черт, какой-то их яркости, оно было бледным и строгим.

- Эй, - окликнул гость. – Тае!

Мальчик в испуге поднял глаза и готов был убежать, но не смог, и застыл на месте, словно пути к отступлению были отрезаны, но застыл словно лишь на мгновение весь готовый к порыву.

- Тае, ты понимаешь этот язык?..

Он не знал, почему так спросил, произнеся эти слова по-гречески. Ему показалось, что тот мог бы быть полукровкой, что может быть не говорил он просто потому, что родной язык его был другим.

Мальчик смотрел на него все с тем же испугом, но что-то изменилось в его трепещущем напряжении: кажется, порыв убежать совершенно пропал. Он смотрел внимательно и словно бы правда понимал его.

Сариэ присел перед ним на корточки и теперь они были одного роста.

- Что ты вырезаешь? – спросил он, едва заметным жестом, чтобы не спугнуть мастера, указав на фигуру.

Тот опустил глаза. Потом вновь поднял их. Потом сжал фигурку крепче, потом разжал пальцы и показал.

Странная и безумная фигура. Существо то ли человеческое, то ли нет, в развевающихся одеждах с искаженным лицом и большими крыльями. Некий крылатый демон, вот что это было.

- Подари мне это? – попросил Сариэ.

Но мальчик сжал пальцы и прижал фигурку к себе, словно с испугом.

- Ты... еще не закончил?

Тот молчал, глядя во все глаза.

Сариэ улыбнулся.

- У тебя плохой нож. Когда я приду в следующий раз, я подарю тебе нож получше. Такой, чтобы легко было резать по дереву. У меня нет с собой такого сейчас. Есть другой, - он вытащил из-за пояса кинжал с ручкой в виде змеи. – Но он острый с двух сторон, им неудобно резать, только поранишься... Я принесу тебе другой. Через пару дней. Я не буду больше пропадать надолго.

Мальчик смотрел на него по прежнему долго и внимательно. Но потом губы его чуть дрогнули и в глазах что-то засветилось. Если чем-то это могло быть, это могло быть ответной улыбкой.

Сариэ протянул руку и дотронулся до его руки. Тот вздрогнул, словно наэлектризованный, но этот отсвет улыбки не исчез с его лица.

Тогда Сариэ встал, махнул ему рукой и отправился прочь, во дворец, в ожидании предстоящих открытий.

*

Через пару дней он и правда вернулся. Он сидел у очага и смотрел в пустоту перед собой, но не прошло и нескольких минут, как в этой пустоте появилась бесшумная тень и лекарь сел по другую сторону чуть теплящегося, но теплого огня, перед ним.

- Ты хотел меня видеть?

- Я хотел тебя видеть. Я хотел отблагодарить тебя достойно за то, что ты дал мне возможность проститься с моим другом, - сказал Сариэ, вынимая сверток и раскладывая перед лекарем свои подарки. – Но я хотел также узнать кое-что о тебе...

- Твоя благодарность смущает меня... Но я уже говорил тебе об этом. Я не знаю, что ты хочешь услышать. Спроси – и я расскажу.

- Кто ты? Как попал сюда? Почему служишь меняле? И почему не значишься в списках жителей города? Здесь нельзя иметь рабов. Так совершает ли меняла незаконный проступок, или же его совершаешь скорее ты?...

- Я понимаю тебя, - ответил лекарь, опуская голову и задумавшись. – Хорошо, я расскажу тебе.

- Я слушаю тебя.

- Ну что же... Это долгая история. С чего мне ее начать? Ты видел менялину жену?

- Да, видел. И точно – слышал.

- Тогда ты понимаешь...

- Неприятная женщина.

- Неприятная, но красивая.

- Да, возможно.

- Так вот. Я тебе расскажу. Все началось еще в том мире. Тот, кого ты знаешь теперь как менялу, маленького толстого подлого человечка, был тогда сыном знатного семейства. А было дело где – было дело в Вавилоне, в самой столице персидского царства, там они жили. Родители же его были приближены почти к самому престолу, гордые и заносчивые, и у них была еще старшая дочь, сестра его. Только сам он был хилый, и так вышло, что в детстве раннем упал с лошади и искалечился. И вот он еле-еле мог ходить, он был совсем слабым калекой. А я был лекарем там. Я ходил к ним лечить его, да и всех прочих тоже. Он лежал и завидовал всем, кто может ходить. Завидовал мрачно и упорно. Завидовал, сколько бы ему ни служили, сколько бы ни носили его на руках. Он ненавидел всех, кто может ходить. А я приходил к ним, и приходил со своим братом, который тоже собирался стать лекарем, унаследовать умение отцов. Я приводил его, чтобы посмотреть – не на калеку, на других, как говорить с ними, как лечить. И он посмотрел. Хорошо посмотрел. Внимательно посмотрел. И полюбил сестру. А она полюбила его. Ее родители бы никогда не одобрили этот брак, и им оставалось только смотреть друг на друга молча. К калеке же в это время присватали невесту. Бедную родственницу знатного рода, какую не жалко отдать за калеку. Девушку красивую, но никому не нужную. Она была однако мила и приятна и казалось, искренне сочувствует жениху и готова за ним ухаживать. Он был в восторге и гордился. Так она и вошла в этот дом. Только пара лет прошла и вдруг оказалось заметным, что наряды молодой жены становятся все дороже, а богатства семьи становятся все скуднее. Милое создание бодро подворовывало везде, где только это было возможно. А главное – было бы на дело, а было все за просто так. Сестра заметила это. Заметила и сказала. Точнее я подсказал ей. А она уж пошла и поговорила. Тайно, с глазу на глаз. Просто чтобы та прекратила воровство. Сестра обожала брата, хранила его как сокровище, и не могла допустить чтобы кто-то грабил его, но также не могла допустить и его разочарования. И вот дня не прошло, как меня вызвали чтобы спасать сестру от тяжелейшей хвори. Виной тому был яд. Простой, понятный, я поспел вовремя и смог дать противоядие. Это милая девушка попыталась отравить ее. Я зажал ее в угол и сказал, что буду следить, что меня она не проведет. Она разрыдалась и покаялась, и сказала, что сделала все по глупости и от страха. Она так искренне говорила, что даже можно было поверить. Однако когда родители их обнаружили траты, они не стали церемониться и выслали ее из города прочь, с глаз долой, чтоб никто не видел. Калека был безутешен, проклинал всех и ничему не верил, но пришлось смириться. А после... после началась война. Войска наступали, город паниковал, пожилой отец умчался вдаль в доспехах и шлеме и никогда уже не вернулся. Мать угасала от горя. А меня тоже услали далеко. Когда я вернулся – мне было некуда возвращаться. Город был захвачен, там правили другие люди, другие, незнакомые. Они не были исчадьями ада, как их до тех пор рисовали, они были умны и изящны, и государь их был великодушен, город процветал, однако одного не было там – не было моего брата и не было этой семьи. Я отправился их искать – и нашел их невдалеке к востоку. Как ни странно – нашел. Они были бедны. Калека оставался калекой, он ныл и плакал и грустил по прежней богатой жизни. Сестра же его была уже женою моего брата: никто им не препятствовал более, так как некому было препятствовать. Они жили скромно, пользуясь тем, что осталось от былого богатства. И все могло бы быть хорошо, если бы в какой-то момент в двери вновь не постучалась эта женщина. Она была сама скромность и само раскаяние. Она попросилась с последним отчаянием помочь ей в ее нищете. И – ее впустили и приняли вновь как свою, несмотря на все то, что она прежде сделала. Калеку она обняла и приголубила, а он был на небесах от счастья. Так и жили, вполне сносно, почти в достатке, хотя и скромно, одной семьей. А потом вдруг стало происходить странное: брат сломал руку. Потом сломал ногу. Едва поправился – и их маленький ребенок умер. А тот, которого жена его во чреве носила, тот так и не родился. И их часть дома сгорела, и их самих хворь одолела. И я смотрел на это, смотрел, и сколько бы ни смотрел, все думал, что не спроста это и не лекарского искусства дело. И как-то я прокрался ночью на половину калеки и его жены, и увидел как она ворожит. А как увидел – так и встал перед нею и вопросил, доколе. Она испугалась, завизжала, заплакала. Я спросил, что мы ей сделали, что так поступает, а она ничего не могла ответить. Призналась, что пока ходила, ушла далеко и там научилась колдовству и добыла редкий талисман. И с помощью него может насылать порчу. И просто вот решила опробовать. А талисман лежал перед нею. Какая-то глиняная штучка со змеиным узором. Я смотрел на нее, смотрел, не понимая, чего эта женщина хочет, а потом с размаху ступил ногою на ее талисман – и он рассыпался в пыль, в мелкую крошку. Она упала и завыла и рвала волосы на себе руками. А на следующий день войска подошли к городу. Город намеревался сдаться, но особенно пугливые жители, не доверяя победителям, скорее бежали прочь. Среди них была эта женщина, и вопреки протестам сестры, она увозила и своего калеку-мужа. Коляска с ними пока ехала через мост, перевернулась, и оба разбились о камни внизу рва. Так и закончилась их земная жизнь.

- Печальная история. – ответил Сариэ, заметив, как его собеседник вновь погрузился в задумчивость. – Что же было дальше? Ведь этим дело не кончилось.

- Нет, не кончилось. Ибо прожили мы еще спокойно под новою властью год или полтора. Брат оправился, дом отстроили, зажили даже лучше, чем прежде. Как вдруг снова стали случаться все те же беды! И окончились тем, что и брат захирел совсем, и жена его, и в конце концов оба задохнулись от пожара. Вновь мне не давало покоя, что не простая у этого причина, что и с того света эта женщина им покоя не дает – а главное было бы за что!.. Как выяснилась потом, ни за что, а просто ничего другого не смогла придумать. Итак, они умерли оба, я же прожил еще сколько-то, а потом тоже отошел в эти края. А уж очутившись здесь отправился их снова искать. И снова нашел. Среди общего разорения, к востоку от разрушенной столицы, причем на этот раз столица захвачена и разрушена была не врагами – нет, своими же. Такова была печаль происходившего. Но я нашел их. Они прозябали в бедности и ни одно дело, за которое бы брались, не ладилось. Ребенка своего они не нашли, взяли к себе других, да те тоже попропадали. А вдобавок какие-то люди стали преследовать их, словно бы хотели схватить. Пару раз брату удалось увернуться, но он не знал, удастся ли впредь. Такими я их и нашел. Но пока искал, нежданно наткнулся и на бывшего калеку и на эту женщину. Калека больше не был калекой, чему был весьма рад, и хоть не отличался ни бодростью, ни красою, при красивой жене чувствовал себя великолепно. А с нею вместе они вершили странные дела. Ибо каким-то неясным способом, они заманивали к себе людей, обманывали, опаивали и продавали в рабство. И это были именно те самые люди, которые где-то кем-то дорого ценились, за которых платили много, так что в итоге они процветали и богатели. Но тогда я об этом еще не знал. Знал только, что они занимаются неким обменом. Потому калеку бывшего и назвали менялой. Я не знал, что делать. Я видел, как страдает брат и видел, как богат меняла. Пошел к нему и рассказал о его сестре. Тот помялся, повздыхал, а потом сказал, что готов помочь – чем-нибудь как-нибудь, немножко, как сможет. Но сказал, что едут они к востоку, что им надо ехать дальше, и что пусть догоняют их. Я написал брату, чтоб следовал за нами. И он с женою последовал сюда. Да, кстати, я думал тогда уже, что скорее, чем обращаться к подлому брату, стоило бы найти родителей его жены – только их и след простыл, в этом хаосе они затерялись. Но раз калека решил помочь, я отправился с ними. А пока ехал с ними, присматривался к жене. Потому что подозревал ее в том, что она продолжает ворожбу. И точно! Вскоре я застал ее за тем же занятием. И так же встал перед нею, схватил ее за руки и стал требовать ответа. На этот раз она была смелее, она сказала, что ворожила – да не на брата. Что ненавидела его, думая, что он присвоит ее богатство, по праву ее, но теперь, когда он столь беден, ей нет до него больше дела, только порчу она с него снять не может, потому что обратного пути тому нет. Теперь же у нее есть талисман посильнее, и благодаря ему они богаты. Сильный человек его ей дал, чтобы служил ей. На этот знак она выслеживает людей, которые этому знаку подвластны и продает их тем, кто их ищет. Но на этих словах, не выдержав, я сделал то же, что сделал и раньше. Я толкнул ее прочь, а сам сапогом наступил на талисман и он рассыпался в пыль. И тут уже вою ее не было предела. Как она проклинала меня и все мое семейство! Но главное, она рассказала все, что делала и зачем. Что получила талисман от каких-то людей, вовсе не просто так, а чтобы найти другой такой же, попавший в мир случайно. Вот его ей для того и дали: умирающий дал человек, поверивший этому нежному на вид созданию. И она его заверила, что сделает то, что он ей поручил, а сама-то была хитрее, и нашла способ как с помощью его наживаться. Только боясь проклятия, все-таки двигалась туда, куда было нужно, потому что знак ей указывал, что в этом городе она найдет то, что ищет. А когда найдет, то люди приедут и заберут у нее и талисман и находку. Потому она медлила. Но теперь-то она все углы обыщет – и найдет талисман, раз уж знает, что он здесь. И вот тогда уже на всех нас наведет такое проклятье, что смерть нам покажется спасением. Так она говорила и много наговорила, а все, что я понял из ее речей, было то, что она была жадна и глупа, и даже толком не понимала, что делает и зачем. А делала страшные дела и страшной силой владела, да только растратила ее без толку и вовсе ее лишилась. Словом, ничего она найти не смогла. Плакала, проклинала, потом уже успокоилась и смирилась. Меняла поглядел на произошедшее и вынес заключение такое: что жена его конечно виновна, и потому сестре своей и брату моему он поможет спрятаться, и немного, если выйдет, деньгами. Но что я тоже виновен, потому что теперь у них нет источника богатства. Так что оставит меня при себе, чтоб я талисман их отработал, а иначе помогать не будет. Ну что же я был и не против. Так и установилось. Только если в город они меня провезли тайно, та это потому, что его жена все боялась тех людей, казалось ей, что если я талисман уничтожил, то как-то меня найдут. Не знаю, как против колдовских чар может спасти отсутствие в городских списках. А вот от налогов – может. Меняла это быстро смекнул и жены послушался. А мне было все равно.

- Когда это все произошло? - спросил Сариэ, немного помолчав по окончании рассказа об этих странных людях, их странных делах и страхах, а на деле спросил только для того, что хоть что-то спокойно спросить.

- Давно, лет семь как, а может и больше, я не считал.

- И все эти семь лет вы живете так, и никто за вами не пришел, никого не поймал, не убил, а вы все еще пребываете в страхе?..

- Знаешь... Да, было тихо. Но в прошлом году, как раз когда караван ушел, у менялиной жены словно сознание помутилось. Как безумная ходила, дрожала всем телом, говорила, что люди близко. Мы уж оба и думать забыли об этом, совсем она не похожа все эти годы была на ту, что хоть что-то смыслит в колдовстве и хоть что-нибудь кроме подсчета денег ее волнует. А потом прошло, отпустило, и сама не помнила, а над нами посмеялась, когда спросили. Сказала, что все сказка была, и ничего такого не было. Только мне и самому в те дни было не по себе, и еще словно ногу жгло, ту самую, которою я талисман раздавил.

- Ну раз рядом были и не нашли, значит и не найдут.

- Да наверно так оно и есть.

- Он так и живет твоим трудом?

- Да нет, он завел в столице делишки такие же как раньше, только уже без колдовства. У него есть люди по округе, ищут для него ничейных деток, да сбывают в рабство.

- Вот негодяй...

- Негодяй, да.

- И ты ничего не сделаешь и не уйдешь?

- Я как раз и делаю, он почти свое дело оставил, особенно с тех пор, как я в питье его отраву нашел.

- Отраву?

- Да, жена его снова взялась за свое. Он ей больше не нужен, хочет деньгами его завладеть да к кому-нибудь помоложе и покраше уйти. Так что без меня ему бы тяжело пришлось. Он знает и слушает. Она за это меня ненавидит.

- Я думал у них хоть между собою мир. Что же он ее не выгонит, этот меняла, раз она ему смерти желает?

- А ему все одно, он верит, что не умрет, или надеется, что я помогу. Он гордится, что с ним такая красавица живет, первая красавица в городе. Он еще с тех времен, когда был калекою, только этим и живет. Ему бы только одно было страшно: узнать, что все знают, что она блудит.

- А она блудит?

- А как же. Куда же ей без того, да и доход, опять же. Так что против блуда он ничего не имеет. Лишь бы не знал никто, а все, как ты вот сейчас, думали, что между ними мир.

- Но все знают?

- Конечно. И смеются за спиною.

- Отчего ты не скажешь ему?

- Оттого, что не знаю, что из этого выйдет.

- А что же может выйти?

- В том и дело, что я не знаю.

- Ну что же, в таком случае иногда лучше попробовать.

- Ты хочешь ему рассказать?

- Да нет, что ты, мне до него дела нет, как и до нее. Да и я-то ее за блудом не встречал и, надеюсь, не встречу. Просто подумал, что если бы случай подвернулся, я бы не сдержался посмотреть, что получится.

- Я понимаю, тебе это кажется все нелепицею и шелухою. А люди вот такими бедами всю жизнь живут.

- Кажется, правда, что тут поделать. Но все же насчет колдовства. Если все это правда, насчет ее колдовства, а у меня нет причин тебе не верить: если ты говоришь, что это так, то уж наверно не без оснований. Однако вот никто до сих пор не пришел, а после и она позабыла. Может кто-то и хотел, чтобы позабыла? Может нашли те люди второй талисман, или что-то иное нашли и больше уже вас не тронут. Но если защита какая-то есть надежная, то ты понимаешь ведь, что пещерка среди скал не сравнится с толстыми стенами княжеского дворца. Подумай как-нибудь об этом...