Очерки истории Ларес

К вечеру уже он увидел перед собою стены неизвестного далекого города. Ворота были открыты, мрачные стражи стояли возле них, но, как ни странно, пропустили его, не спрашивая, едва лишь, откинув капюшон накидки, он обратился к ним на их языке и сказал, что ищет здесь лекаря. Казалось даже, что они просто пожали плечами: им было все равно, кого пропустить.

Немедля, он нашел дом, который ему описали, да ему и указали на него встреченные редкие жители, хотя тоже устало вздохнув, словно им не хотелось на него указывать, но раз уж он спрашивал, то почему бы и нет.

Дом был окружен высокой оградой и двери были заперты, но он стучал, покуда кто-то не зашевелился внутри, и один косой глаз не появился в щели.

- Мне нужен лекарь! – крикнул он.

- Нет здесь никакого лекаря, - ответили ему.

Но он удержал приоткрытую дверь ногою и просунул в отверстие острие меча. На несколько секунд воцарилось молчание, потом дверь открылась шире и его молча впустили вовнутрь.

- Что тебе нужно?

- Мой друг умирает. Мне нужен лекарь.

- С чего ты взял, что он здесь есть?

- Я знаю, что он здесь есть.

- А что, если нет?

- Как бы то ни было, я не уйду.

- Говори с хозяином.

Тщедушный человек с округлым брюшком и редкими волосами на словно бы слишком крупной для его тела голове вышел как раз из глубины дома к нему навстречу и уставился узкими темными глазами.

- Кто ты такой? – спросил он.

- Не важно кто я, мне нужен лекарь, потому что мой друг умирает.

- Нет здесь никакого лекаря.

- Разве ты не меняла?

- Я-то меняла, а лекаря у меня нет.

- Слышал, что есть.

- Откуда слышал?

- Слух ходит.

- Слухи часто ложны.

- Тебе бы было лучше, если бы слухи были верны.

- Отчего же так?

- Оттого, что я не уйду.

- Не уйдешь? – человечек осмотрел незнакомца, его коня, меч и закутанное в плащ тело, безжизненно висящее на его руках. – А деньги-то у тебя есть? Без денег что говорить?

- Есть кое-что, что стоит денег.

- Мне деньги нужны, больше ничего не нужно.

- Ты разве не меняла?

- Кто бы я ни был, а без платы что говорить? Что стоит денег – мне не нужно, может краденое оно, может ты разбойник. Много вас тут таких.

- Ночлег ты мне и так дашь, потому что ночь, и я твой гость.

- А если не дам?

- Придется.

- Что ты без платы приходишь ночью и тело неживое приносишь – что с этим человеком? Может это чума, а ты мне ее принес в дом? Убирайся быстрее.

- Нет, потому что я уже вошел. А чтобы узнать, что с этим человеком – пришли лекаря, он и скажет. Тебе же спокойнее будет, когда узнаешь, чума это или нет.

Человек оглядел незнакомца еще раз, потом оглядел своих слуг, стоящих позади, оценил, видимо, происходящее, потом слегка улыбнулся бледными губами и сказал:

- Хорошо, есть у меня тут один человек, который, может быть, смыслит в лечении, пришлю его. Пусть посмотрит, чума или нет. Если не чума – оставайся до утра. Но если хочешь, чтобы он лечил – плати.

- Заплачу, не бойся.

Итак, гостя пропустили на порог и позволили положить больного на пол, хозяин кликнул кого-то и медленно ушел, оставив слуг присматривать за вторгшимся столь бесцеремонно в его дом незнакомцем. Незнакомец этот казался опасным, однако не похоже, чтобы он был настроен слишком воинственно, так что и хозяин, видимо, решил, что лучше ему до времени уступить.

Вскоре он вернулся, а следом за ним раздались какие-то неуверенные странные шаркающие шаги, и показалась понурая косматая фигура. Сариэ слегка вздрогнул при виде этой фигуры, потому что ему показалось, что он вновь лицезрел перед собой человека, оставленного утром в горах – столь полным было сходство. Только разве что одежда была другая, да этот был немного выше ростом и волосы его были с проседью. Вот почему тот так долго мялся и размышлял, говоря о лекаре: должно быть, это был его близкий родственник, может быть брат, и он не хотел признаться, что брат его несвободный человек. Может просто боялся. Какая-то печальная драма, должно быть, разыгралась здесь. Однако же тщедушный меняла показал своему рабу на больного и сказал:

- Посмотри, что там с ним.

И тот молча, едва скользнув взглядом, который казался совершенно отсутствующим и равнодушным, по внимательно созерцающему его незнакомцу, направился к простертому на полу телу и склонился над ним.

Меняла между тем тоже подошел поближе и посмотрел.

- Старик совсем, немудрено что умирает, совсем убогий, где ты нашел его? Или это тебе отец? – проговорил меняла.

- Этот человек не стар, - произнес лекарь, поднял глаза на Сариэ, потом снова взглянул на больного. – Думаю, эти люди одного возраста, а может он даже моложе.

- Да ну, а что же с ним? Чума?

- Нет, никакой чумы.

- Так чем он болен?

- Грудь у него болит, дыхания не хватает. Он музыкант?

- Да, - ответил Сариэ, замирая.

Врач взял больного за руку.

- Только едва ли его можно вылечить.

- Он умрет? – спросил Сариэ.

- Да, умрет. Он умирает постепенно. Могу сделать лекарство такое, что долго не умрет – но в себя не придет. Могу сделать лекарство такое, что придет в себя на несколько минут или на полчаса, и после сразу умрет. Но иначе никак. В нем вовсе жизни нет.

- А если умрет – может после оживет?

- О нет, не он. У него нет для жизни силы, тут осталось на несколько минут, говорю тебе, он совсем слаб. Вот если бы такой, как ты, был болен, то тебя можно было бы и не лечить: все равно оживешь. А в этом человеке жизни на волосок, удивительно, что до сих пор еще теплится.

- Но это значит не чума? – спросил меняла.

- Нет.

- Ну что же, нужен тебе еще лекарь или нет? – обратился он к Сариэ. – Станешь лечить или так пойдешь? Если так пойдешь, можешь до утра остаться, не прогоню. Потом иди.

- Ты сказал, - промолвил Сариэ тихо, обращаясь к лекарю. – Что можешь сделать лекарство, что очнется еще на несколько минут...

- Да, могу.

- Сделай.

- Ты хочешь, чтоб он очнулся, только затем, чтобы умереть? – пробормотал меняла с искренним удивлением, видимо не в силах сдержать недоумения перед странностью этого вторгшегося к нему на ночь глядя гостя.

- Я должен с ним попрощаться...

- Хорошо, я приготовлю лекарство.

- Ага, - откликнулся меняла спокойнее. – Но тогда плати. Раз хочешь лечения.

- Я заплачу.

Он медленно опустился на пол рядом с больным, открыл свой кожаный дорожный мешок, порылся на его дне, нащупал что-то и извлек, зажав ладонь, потом поднял на менялу глаза, раскрыл ладонь и протянул ему монету. Маленькую, темную, но чуть поблескивающую при тусклом свете светильника.

- Это что?

- Возьми, - сказал Сариэ. – Дай нам на ночь теплый угол и постели, чтобы отдохнуть с дороги. И также накорми лошадь.

- Что это за монета?

- Это не здешняя, это из Эргинии, таких не делают уже, это старая золотая монета.

- Она маленькая совсем, - сказал меняла, покрутив монету в пальцах и вглядевшись в нее с каким-то неясным равнодушным интересом.

- Но за ночлег хватит?

- За ночлег хватит и за осмотр, а на лечение надо больше.

- Завтра получишь больше.

- Хорошо, я велю слугам постелить вам и пусть тебя накормят. А как будет еще плата – будет и лечение.

- Да будет так.

*

Хозяин и раб удалились, так же медленно, идя один за другим, как вошли. Гостя отвели в маленькую комнатушку, вроде чулана, там на лежанку положили больного, а ему самому постелили на полу, и принесли плошку с какою-то едою и ковш воды. Воды он выпил и умыл лицо, а на еду взглянул только, но есть не стал. Посмотрел на больного друга издали, но даже не приблизился, опустился на покрывало и замер в изнеможении. Только перед тем, как уснуть, поймал на себе еще какой-то взгляд, мгновенный и недобрый, упавший сквозь щель и тут же исчезнувший.

Наутро он вывел со двора лошадь и отправился искать, где можно продать ее, да и все, что у него было, потому что, пожалуй, ничего уже больше ему было не нужно: и нож с витой ручкой, и лук, и стрелы, и цветной шарф, оставшийся от скотоводов из шатров, легкий и тонкий, и пару каких-то еще вещиц, сохраненных на память, и холщовую сумку – какой в этом был прок? Вернулся и положил перед менялой связку монет. Тот посмотрел на него внимательно и долго, оценивающим взглядом, как будто хотел понять, есть ли у этого человека еще что-то, что бы он мог отдать, потом кивнул и позвал лекаря. Снова шаркающие шаги раздались, на удивление быстро, как будто он только и ждал. Сариэ отошел в сторону и сел на пол. Положив перед собою флейты и свой меч. Меняла скользнул по этому быстрым взглядом, прищурился, качнул головою и произнес:

- Наш гость заплатил мне, можешь готовить лекарство.

- Я уже принес его, - бесстрастно ответил лекарь, продвигаясь к больному.

Его хозяин поднял голову, кажется, сверкнул взглядом гневно, но наткнулся на ответный бесстрастный взгляд своего раба и опустил глаза.

Странные у них были отношения. Хоть лекарь и ходил за ним рабски понуро, тот словно бы его боялся. Странный был человек этот лекарь. Как мог он, едва взглянув, не только определить возраст больного, но еще и понять, что он музыкант? Неясно. И если он был так умен – то можно было верить и в то, что он сделает, как пообещал, а что нет иного пути, было и само уже ясно... Но если он был так умен, отчего живет здесь рабом в доме этого человека, который его боится? В то время как брат его, или кем бы он мог ему приходится, где-то вдали от города ютится в скале – но на свободе? Или те люди и сами рабы, потому и живут так далеко и уныло, и все-таки никуда не уходят?..

Сариэ сидел, не шевелясь, и смотрел как лекарь вливает осторожно в рот больного лекарство.

- Он без сознания будет еще может день или другой. Пусть пока тихо полежит, а к вечеру можешь вынести его на улицу. Здесь душно слишком, может это хорошо подействует. Потом дыхание переменится, ты увидишь, тогда мне нужно будет другое лекарство дать. После еще немного поспит и проснется. И сможешь попрощаться.

Лекарь посмотрел на Сариэ с печалью и сочувствием. Нет, он точно не обманывал его. Этому человеку можно было верить... Он посмотрел, поднялся и пошел медленно прочь. Потом обернулся и сказал еще:

- До завтра он точно не очнется, тебе не нужно все это время рядом с ним сидеть.

И ушел.

Странно, почему он сказал так? Сариэ поднял глаза на него и посмотрел вслед, но не шевельнулся. Меняла тоже посмотрел на него, повел бровью, и засеменил прочь. Сариэ остался сидеть напротив больного неподвижно.

*

Пошевелиться он был не в силах. Может быть, произошедшее останавливало его. Казалось, что если он шевельнется, то и в мире вокруг что-то шевельнется, сдвинется, изменится, а если замереть, то и вокруг все замрет. Врач сказал: здесь душно, вынеси его вечером на улицу, это хорошо подействует. Хорошо подействует – в смысле: он скорее очнется? А скорее очнется – в смысле: скорее умрет? Ну что же, может быть это и хорошо.

Однако снова краем глаза он заметил какое-то шевеление сбоку в щели за дверью и снова какой-то недобрый взгляд, и даже разглядел, по прежнему не оборачиваясь, не двигаясь, какое-то лицо, мелькнувшее там. Лицо было женское, не старое, и даже способное быть красивым, если бы не было искажено злобой. Какое странное лицо. Кажется, оно внимательно изучило его застывшую фигуру со взглядом, вперенным в одну точку, и исчезло.

Но пара минут прошла и приглушенные голоса раздались где-то в отдалении, шептавшиеся между собой. Сариэ быстро и бесшумно встал, тихо подошел к проему двери и прислушался.

- Кто эти бродяги и зачем ты их сюда впустил? – спрашивал женский голос тихо и раздраженно.

- Они заплатили за лечение, хорошо заплатили.

- Этот твой лекарь мне надоел, из-за него все время в доме больные. Чем он болен, это не заразно?

- Он сказал, что нет.

- Что-то не верится. Как можно верить твоему лекарю? Он нам зла желает, с ним и спать-то в одном доме страшно.

- Он свое дело хорошо знает и обманывать не посмеет.

- Все равно, мерзкие бродяги, зачем только они пришли? Они точно хорошо заплатили?

- Точно хорошо.

- Странно даже, что ты так это говоришь, словно больше и нельзя бы было.

- Я не сказал, сколько хочу, и рад, потому что получил много больше, чем назвал бы сам.

- Интересно, почему?

- Это человек, который больного принес, похоже готов отдать все – ему ничего не нужно. Вот пусть и отдает.

- Пусть отдает, точно. Только кажется, он не все отдал.

- Что ты имеешь в виду?

- У него меч и серебряная брошь на плаще, вот пусть их тоже отдает. Скажи, что мало платят. Раз хотят ночевать – пусть больше дают.

- Меч он не отдаст, и лучше не просить. Потому что раз ему ничего не жалко, не жалко будет нам и головы снести, так что я бы поостерегся. Он из людей с запада, а они мечом хорошо владеют.

- Он из людей с запада?

- Разве ты не видишь?

- А этот мерзкий старик?

- Старик-то нет.

- Люди с запада не такие. Люди с запада ходят в красивых одеждах, в красивых доспехах и смотрят гордо, и уж не цацкаются с ободранными стариками. А это голодранцы какие-то. Не нравятся они мне. Лучше б ты их отправил в сарае ночевать, а не в доме. Грязные они, вонь от них на весь дом нестерпимая!

- Вот он может вечером вынесет по совету лекаря своего больного на улицу – я скажу ему, что в сарае не так душно.

- Скажешь, еще и раскланяешься! Ты можешь его вообще выставить и в дом не пустить: твой дом, кого хочешь, того и пускаешь.

- Не могу, он заплатил. И без головы остаться не хочу.

- Всего-то ты боишься. Вот уж повезло же мне с мужем так повезло... - прошипел женский голос, легкие постукивающие шаги еще раз проследовали мимо двери и удалились.

Но в дверном проеме владелица шагов могла лишь увидеть человека, по-прежнему сидящего неподвижно и безучастно глядящего перед собой. Таким именно его застал и заглянувший в каморку хозяин.

Сариэ обернулся к нему медленно и неохотно.

- Если есть хочешь – пойди, слуги тебя покормят, - сказал меняла.

Но тот только отрицательно покачал головой.

- Ты и вчера не ел. Ну как знаешь, конечно. Странные вы люди.

Сариэ поднял на него глаза. Глаза его были чуть покрасневшие, веки над ними припухшие и темные, а лицо – осунувшееся и серое, то ли от усталости, то ли от пыли и грязи.

- Ты и сам-то не слишком здоровым выглядишь, сам бы полечился, чем умирающего лечить, - сказал меняла, которому словно бы хотелось одновременно как-то подладиться под незнакомца, и даже прельститься к нему, а в то же время назидательно выказать свое превосходство.

Незнакомец не отозвался.

- Ты издалека приехал, говоришь? – продолжил свою речь меняла. – Говоришь, из Эргинии?

- Да, - ответил Сариэ.

- И как там в Эргинии? Далеко она. А странные слухи ходят.

- В Эргинии хорошо, - произнес Сариэ чуть слышно. Потом вдруг распрямил плечи, встряхнул головою, встал и сказал отчетливо и громко. – Пойду пройдусь. Пусть последят, чтобы с ним ничего не случилось.

- Хорошо, хорошо, - сказал меняла. – Да врач же сказал, что не случится. Значит не случится. Иди пройдись.

*

Сариэ пересек двор и вышел за двери на улицу. Солнце слегка серебрилось в разрывах туч, было прохладно и немного сыро, горный воздух был свежим. Как же хорошо было вдыхать его после этой духоты. Правда, какой душный дом, или просто такие душные люди? Словно яд источали из себя.

Он пошел по улице вниз. В горном городке все дорожки лестницами сновали туда-сюда. Утром он вовсе не обратил внимания на город. А он выглядел уютным и милым. Маленькие домишки лепились друг к другу, а на холме, ближе к скалам, возвышался дворец, а точнее просто несколько находящих одно на другое зданий с узкими переходами между ними, окруженное стеной и садом. Дальше кругом, куда ни брось взгляд, в легкой дымке возвышались горы. Высокие стражники в темных одеждах, покрытых медными бляхами, с цветными кисточками на шлемах и длинными копьями лениво и сонно бродили вдоль стены, останавливаясь у ворот и медленно двигаясь дальше. Кое-где сновал народ, но кажется, в этот час, хоть и не было жарко, все больше таились по домам. Обойдя город кругом, Сариэ вернулся к своей улице, хотя в дом менялы возвращаться ему не хотелось, а хотелось к кому-нибудь зайти, поглядеть, поболтать и напроситься на ужин. Странное желание. В доме менялы ему и есть не хотелось, словно еда была затхлой и отдавала тухлятиной. Но там был лекарь. Отчего он был там? Эта женщина, жена менялы, его, кажется, ненавидела, а меняла боялся.

Какой-то старик, выйдя за хлипкие воротца своего дома, кряхтя пытался вдвинуть сбившуюся перекладину в паз. Но сил у него не хватало, а ворота, покосившиеся, не закрывались.

Сариэ подошел к нему сзади и, не говоря ни слова, легко подтолкнул перекладину вверх, так что она заняла должное ей место и ворота выпрямились наконец.

Старик обернулся в недоумении и смотрел на незнакомца, моргая глазами, а потом залепетал что-то робкое и благодарное.

- Ничего, отец, в этом труда нет. Если хочешь, я и петли починю, а ты может накормишь меня за это?

- Я тебя и так накормлю, сынок, если только тебе по вкусу придется наша еда, но если починишь – вот буду рад, потому что старый я стал и сам не могу. Ворота сломались, скотина пробивает рогами, сколько ни заслоняй, вчера овца убежала, весь вечер ловил, а она – на соседний двор. Конечно, там побогаче живется. Так всегда – кто богат, к тому все добро само и идет, а кто беден – от того и то, что есть, уходит. Как докажу, что моя овца? Хорошо, за угол к соседям она побежала, там люди добрые, а если б к меняле в дом – никогда б ее не вернул: что к нему попало – то пропало. Вот старуха моя говорит мне: почини, а я и не могу, сил-то нет, и помочь некому, так что если поможешь – нас от беды спасешь.

- Я помогу, отец, – сказал Сариэ.

И чуть позже, убедившись, что старые петли теперь, хоть и поскрипывая, но легко поддерживают дверь, он проследовал за стариком на двор.

- Вот спасибо тебе, вот спасибо. Не знаю как бы и справился. Морока-то здесь какая. Раньше-то я радовался, когда молодость вернулась, а теперь – уж тридцать лет живу, все живу, никого нет, ни детей, ни внуков, все остались там. Из пятерых сыновей двоих увидел: пока они оба здесь были, было хорошо – один торговать ходил, другой мне помогал. Да одного похоронил, а другой раз с караваном своим ушел – и уж как давно его нет... Ты ж из людей с запада, да? Умелый у вас народ. В столице, говорят, такого понастроили, что загляденье. Кто видел – все ахают. Но мне-то уже не добраться, стар я стал. А ты проходи, сынок, сейчас старуху кликну, так вот и накормим тебя. Она добрая, моя старуха, хорошая. Только она мне не жена – жена-то моя осталась там. Ждал, ждал ее – не дождался. Куда делась – не знаю. Война, говорят, кто куда все разбежались. Ну ничего, старуха моя утешает меня, говорит: терпи как есть. Кое-как живем. Только помощников нет – детей-то нет. У нее две дочки малые, хилые. И мальчик еще есть один, но...

Они уже как раз пришли, и старуха разожгла погуще огонь. Она была молчалива, чем, видимо, и утешала более всего.

- Да ты кушай еще, раз голоден, - сказал старик.

- Нет, - улыбнулся его гость. - Надо знать меру, а то после не пустишь на порог. А мне, быть может, придется еще о чем-нибудь тебя попросить...

Старик смотрел на него как будто с некоторым подобострастием, а еще вернее, что просто с большим любопытством его разглядывал. На несколько мгновений в углу появились еще две пары глаз – две худенькие девочки, внимательно уставились на гостя, но потом, едва заметив, что он повернулся к ним, тут же исчезли.

- Это я так на тебя с удивлением смотрю, - пояснил старик, как будто смущаясь, что гость заметил его любопытство. – Потому что про ваш народ много приходится слышать, а между тем редко кого из вас так запросто встретишь. Все гордые ходят, царственные, разве к князю на двор приезжают, да требуют своего. А ты вот пришел, бедняку помог.

- Но ты видишь – я тоже беден. И у нас ведь не все цари.

- Не все цари – да все воины. Вот без оружия вашего человека и представить нельзя.

- А без оружия в вашем краю и шага ступить нельзя.

- Как же так?

- А вот представь, что твоя овца к меняле на двор убежала. Одно дело, если ты за ней придешь выпрашивать ее назад, а совсем другое – если я, хоть и в лохмотьях, но с мечом. Так что если сбежит к нему – зови. Я бы с удовольствием этому человеку голову снес. И он об этом знает.

- Ты никак с ним знаком?

- Я у него остановился на ночь. Больного к лекарю его привез. Ты знаешь, что у него живет лекарь?

- Знаю, да, - старик нахмурился и покачал головой.

- Ну так вот, старик, и моя просьба. Если вдруг я решу у тебя пару раз переночевать, ты же не прогонишь?

- Что ты, только рад буду, приходи! И больного своего приводи, у менялы дурной дом, там не поправишься.

- Больной мой не для поправки лечится, умирает он. А ты не станешь бояться от него заразы, как менялина жена?

- Не стану. Чего ж тут уже бояться? Бывало в том мире боишься за себя, за детей. А тут ни себя, ни детей. Не пойми что вообще. Странный мир, не за что и бояться.

- Вот я тоже думаю так: второй раз умирать не страшно. Но умирать-то не страшно, а оставаться грустно... В том и беда. Пойду я теперь, спасибо тебе за угощенье. Только, может быть, скоро увидимся.

- Приходи, буду ждать.

*

Сариэ вернулся к меняле на двор и снова сел в своей каморке напротив больного, который лежал неподвижно перед ним. Лежал, словно мертвый, но рука его еще не остыла и сердце, кажется, билось, хотя его биение трудно было различить.

Сариэ сидел, прижавшись спиною к стене. На дворе потихоньку начинало темнеть. Он не шевелился. Он услышал снова голоса в отдалении, один женский еще более шипящий, еще более раздраженный, а другой едва бубнил что-то в ответ, но они быстро стихли. Да и не было толку слушать уже, что они скажут. Через некоторое время шаги раздались возле двери. А еще чуть погодя меняла вновь засунул голову в проем.

- Ну что же, прошелся по городу? – спросил меняла.

- Да, - ответил Сариэ.

- И снова сидишь?...

Сариэ молчал.

- Здесь душно очень. Врач сказал, что больному поможет свежий воздух... - пробормотал меняла.

- Поможет лекарству подействовать – поможет ему скорее умереть?

Меняла едва сдержался от того, чтобы шумно перевести дыхание, и во всем его лице читалось: а что же, ты хочешь тут у меня подольше со своим больным сидеть? Но все же сдержался. Сариэ помолчал немного, потом произнес:

- Послушай... Ты мне кажешься здравомыслящим и разумным человеком, хоть и жадным.

Меняла взглянул на него в недоумении, поскольку явно не ожидал такого оборота в их беседе.

- Жадность не мешает здравомыслию, - ответил он почти горделиво.

- Это верно. Так вот. Тебе не нужно юлить. Ты хочешь, чтобы мы вместе убирались прочь из твоего дома, потому что твоей молодой и красивой жене не нравится наше здесь пребывание. Но ты понимаешь, что я заплатил тебе, и тебе жалко денег, а еще ты боишься, чтобы я тебя не убил. Так вот. Я тебя не убью. И деньги не заберу. И в сарай ночевать вместе с больным не уйду, как ты хочешь мне предложить. А уйду я в другой дом ночевать и больного унесу. Только при условии, что лекаря ты ко мне по первому знаку туда пришлешь, поскольку за лечение я заплатил. Если же нет – то останусь здесь. Или деньги заберу. Или тебя убью.

- Знаешь, - произнес меняла. – А ты тоже мне кажешься здравомыслящим и разумным человеком, хоть и не без странностей. Но это у ваших у всех странности на уме. Давай тогда уговор: все как ты сказал. С тебя мне была плата, с меня тебе – лечение. И все. Лекаря я к тебе пришлю по первому знаку. Стучи к нему в окно со двора, он сам проснется и придет, уж он-то придет, он такой же странный как ты. И пусть тебе поможет, потому что без головы остаться я не хочу, как и без денег.

- Вот и правильно. Жадность и правда не мешает здравомыслию. Мешает ему разве что неудачная женитьба... - Сариэ слегка усмехнулся, поглядев на менялу, встал, подошел к другу, поднял его на руки и унес прочь из этого дома.

*

А вот старик был явно рад его возвращению. Может ему было лестно внимание странного гостя, может присутствие здесь такого бодрого и достаточно сильного человека напоминало о молодости, о сыновьях, о жизни, о подмоге. А может просто он и сам рад был помочь и вообще почувствовать себя неожиданно кому-то нужным. Так что как он ни вздыхал и ни хлопотал над больным, он не мог скрыть своего воодушевления. Сариэ забавляла эта усиленная забота. Он попросил даже согреть для себя воды, сказав, что поскольку ему суждено в последний раз увидеть друга и попрощаться, то он должен привести себя в порядок и выглядеть перед ним достойно. Так что он смыл с лица и волос грязь и сбрил наросшую щетину.

- А ты однако красивый какой, - простодушно ахнул старик.

- Видимо это не всегда заметно, - улыбнулся Сариэ.

Однако же ночью он сидел у постели друга и он понимал, что тот еще не скоро очнется, если вообще очнется, но не мог сомкнуть глаз, и ему все казалось, что он задремлет и не увидит как тот открыл глаза и его зовет.

Но еще и на следующий день до вечера он сидел рядом, лишь разговаривая иногда с то приходящим, то уходящим стариком, приносившим ему еду и питье, и нет-нет да задававшим какой-нибудь вопрос, которому вкратце рассказал, чем они занимались и где ходили и что приключилось с его другом и чего он теперь ожидал. Старик сокрушенно качал головою. Он обещал одну из своих падчериц отправить немедля за лекарем, как только возникнет необходимость. И девочки тоже периодически показывались позади, заглядывали в его угол, но потом исчезали. А потом еще какая-то фигурка мелькнула как тень, а точнее какой-то взгляд сверкнул так, что Сариэ вздрогнул и обернулся, словно кто-то тронул его за плечо. Но он увидел только этот взгляд и ничего больше, удивился, но не придал ему значения. Может это мальчик был, старик же сказал, что тут еще был у него какой-то мальчик – верно не сын, может подобрал кого... И только под вечер Сариэ показалось, что больной вздохнул как-то глубже и теперь словно бы спит. Он вскрикнул и велел скорее звать лекаря, но в тот же момент услышал за спиною знакомые шаркающие шаги, ибо тот уже явился и без зова.

- Ты пришел сам?... – удивленно спросил Сариэ.

- Да, я подумал, что по всему судя сейчас уже мне нужно прийти. Да и бывает ведь так, что чувствуешь, что происходит с тем, кого лечишь.

- И меняла – он отпустил тебя?

- А как он меня удержит?.. – уныло произнес лекарь и подошел к больному. – Вот я принес лекарство. Сейчас дам ему выпить и, пожалуй, часа через два он придет в себя.

- Послушай, ты такой умелый лекарь, как ты все это знаешь?..

- Что?

- Вот то, например, что он моложе меня. Никто не видит, а ты сказал – едва взглянул. Я бы не удивился в том мире, а в этом – странно, ведь там-то можно было долго прожить.

- Это просто иногда, а иногда сложнее. По человеку обычно видно, сколько он мог бы прожить на земле – хотя можно, конечно, и ошибиться. А то, что здесь прожито, считается легко, как и везде считают врачи – если, конечно, человек не склонен оживать не раз, как ты. По нему видно, что он слаб и едва ли прожил бы там больше тридцати лет.

- А по мне что видно? Я мог бы прожить дольше?

- Нет, едва ли.

- Почему, разве я слаб?

- Напротив, у тебя буйный нрав. С таким там тоже долго не выживешь, зато здесь можно повторять еще и еще раз. Однако же юным ты тоже не выглядишь, а выглядишь много чего пережившим. Так что я и подумал, что этот человек может быть моложе тебя.

- Он моложе, правда. Хотя он и сам не знал, сколько ему лет.

- Вот неудивительно, он может не заметил даже, как здесь оказался.

- Что ты сказал?

- А что в этом странного?

- То, что это правда, он так не раз говорил.

- По нему видно, что он едва что-то земное замечает...

- А как ты понял, что он музыкант?

- С одной стороны, по дыханию, а с другой – по тому же самому. Болезнь его – болезнь дыхания, а между тем такое оно выверенное, словно кроме него ничего и нет. Я подумал, что могло его так захватить? А из мешка у тебя торчала флейта.

Сариэ улыбнулся грустно.

- Скажи мне, почему ты, который так все видит и чувствует и даже вылечить может – служишь этому отвратительному меняле, хотя по всему видно, что мог бы и не служить?

- Это долгая история, долгая и печальная, и может мне так лучше. Тем более, что вижу я и чувствую, а сделать ничего не могу – кроме как вот то, что умею. Даже брату своему помочь не смог. Хотел помочь – а не смог, потому что теперь не знаю, что с ним.

- Если я правильно могу понять, то несколько дней назад он был, по крайней мере, жив и более-менее здоров.

- Откуда ты знаешь?

- Не тот ли брат твой человек, что живет в горах в скале с женою и делают всякую утварь, а кроме того как две капли воды похож на тебя?

- Так это он тебе про меня сказал?

- Он не сказал, что ты его брат, да и вообще говорить не хотел, но при виде больного не сдержался. Но без него бы я тебя не нашел.

- Значит меняла меня обманул, сказав, что их увезли и убили... Может, чтобы денег не давать, а может из-за жены. Да я подумал, что он обманул. Но все равно устрашился. Видишь ли, легко быть разумным и все видеть, когда речь не идет о тех, кто дорог. Однако взгляни-ка, твой друг скоро придет в себя, так что я тебя с ним теперь оставлю, - сказал врач, тихо встал и бесшумно вышел прочь, словно бы и не было у него никогда никакого шаркающего шага.