Очерки истории Ларес

И он продолжил свой путь, по-прежнему стараясь не спешить чрезмерно и ни о чем более не думать.

*

Бродячие музыканты: эпизод 5

Ему бы хотелось пустить коня галопом, но он сдерживался, чтоб не потревожить больного, эта тряска была бы ему вредна. Да и неясно, куда им было спешить. И куда вообще продвигаться. Можно было вернуться в прежние деревни, наверно их бы там приняли, но сперва он решил ехать сторону города, однако скоро понял, что сбился с пути, что дороги он не знал, а откуда они приехали, сейчас уже не мог вспомнить. Над горами стояли низкие тучи, еще было почти темно, едва лишь светало, и начинался дождь.

Да, дождь капал большими холодными каплями все чаще и чаще и наконец это был уже ливень, и они ехали под ливнем и он не мог укрыть друга от этого ливня.

Он увидел пещерку среди скал, свернул к ней и соскользнул с мокрой лошадиной спины. Здесь было место чтоб укрыться для них и для лошади. Совсем маленькая пещерка, не спасающая о холода, но спасающая хотя бы от потоков ледяной воды.

Он сел в углу, прижав тело своего друга к себе, словно пытаясь согреть. Он сидел молча, и это тело также лежало неподвижно, хотя он слышал тихое биение сердца. Должно быть, больной спал глубоко или просто потерял сознание. А вчера казалось еще, он придет в себя...

Все это время Сариэ усиленно ни о чем не думал. Ни о чем, кроме холода и дождя. И теперь, прижавшись спиной к влажному скользкому камню, он все еще пытался ни о чем не думать, глядя перед собою на струи, низвергающиеся вдоль светлого проема и с треском разбивающиеся о камни перед ним. Но теперь мысль сама пробивалась из глубины сознания, пользуясь дремотой, которая пыталась смежить ему веки, временами превращая струи дождя в светящиеся и колеблющиеся волны, то уносящие, то приносящие с собою свой мерный шум. Тогда, пользуясь утратой над собой контроля, мысль пробивалась и начинала болезненно стучаться, и тут же будила его вновь. Так что наконец ему пришлось сдаться и позволить ей войти.

Он не смог спасти своего друга. Мало того, он погубил его. Трижды он не смог защитить его. В первый раз тогда, в горах. Казалось, что он спас его тогда от холода – но он пришел слишком поздно, и теперь эта болезнь, которой могло бы не быть, встреться они на день раньше, теперь она убивала его. Но и далее, среди яркой весны и жаркого лета он не обратил на нее внимания, он заставил друга играть и играть и играть на своих флейтах, он мечтал о его славе и о его признании среди людей – даже не замечая, что это губит его, что ему просто нельзя было играть. До последнего он позволял ему играть и с наслаждением его слушал. И наконец теперь. Теперь по его вине они вынуждены были уйти из деревни и что же теперь было с ним?.. Теперь, как в самом начале, они замерзали в горах. Как будто ничего не произошло с тех пор, как будто все вернулось: в промокшей одежде на ледяном воздухе этот человек замерзал в горах с тем лишь различием, что теперь он был рядом – и ничем не мог помочь.

Почему эти люди потребовали от него убираться прочь, у него не было вопроса и не было даже на них обиды. Они были родственниками, он был чужаком, да еще и непонятным, опасным. Как бы они ни враждовали, в конце концов, это было важнее. Стоило ли убивать тех двоих, у него тоже не было вопросов: да стоило, и стоило бы еще раз. Их вражда дошла уже до слишком безумной степени, и может он спас их от куда большего кровопролития. Но почему сегодня? Почему сегодня именно они решили сжечь эти злосчастные амбары?

Ответ был прост: они позавидовали. Позавидовали тому, что таинственный незнакомец остановился у соседей, а не у них, и пашет их поля. Надо было не соглашаться. Но тогда они бы выгнали их еще раньше... Все дело в том, что не случилось праздника. Праздник в одной деревне, праздник в другой, и они бы ушли, а жители остались бы в мире и светлом воспоминании. До тех пор пока у одних урожай не оказался бы лучшим и приплод большим, и тогда бы снова поссорились. Теперь... Теперь они долго не поссорятся. Теперь, когда и у тех, и у других есть друг перед другом большая вина, которую дружно можно списывать на опасных странников. Да, жителям повезло. Но почему все же именно сегодня? Сегодня, когда его друг только смог подняться? Может быть завтра, через день, он бы встал, и они бы ушли сами по теплой, не залитой дождем дороге...

Все началось со сказки. Он зря сочинил эту сказку. С чего он придумал это все? О том, что можно по воздуху летать и управлять погодой, поняв, что второй раз умирать не страшно? Какая чушь... Однако, о чем тут думать! Почему сегодня? Да потому, что ветер изменился. Тогда же они сказали ему, жители первой деревни, что ветер на земле дул с другой стороны горы. Видимо, как раз так, что их половина долины была беднее. Там у второго брата, злаки колосились выше и земля была тучнее. А здесь его земля осталась той же, а с ветром все было наоборот. И вот ему не давал покоя этот ветер. Ветер и был причиной всех бед. И вдруг он переменился. Почему он переменился? Пришел какой-то незнакомец, сказал, что можно управлять погодой, вспахал чье-то поле, и вдруг переменился ветер. Ветер стал благоволить к вспаханному полю. Может незнакомец и правда управлял погодой?

Только сам не ведал об этом. Если бы ведал – разве бы мерз теперь в горах под дождем? Или этот дождь – он просто вторил слезам, льющимся из его собственных глаз? Может это небо плакало вместе с ним, исполнившись сочувствия?

- Ты плачешь? – услышал он вдруг тихий голос.

Он вздрогнул и очнулся.

- Не плачь, - повторил голос.

Сариэ повернул голову. Его друг смотрел на него чистым и светлым взглядом.

- О, ты проснулся! – воскликнул Сариэ. – Прости меня, прости. Я плачу от того, что не могу помочь тебе. Я так надеялся, что ты выздоровеешь, но нас выгнали на холод и дождь и я не могу сделать так, чтоб было тепло. Ты говорил, я умею разжечь костер из мокрых веток, но я не умею разжигать костра под ливнем, тем более что здесь нет вовсе никаких веток. Только вода и камни. Увы, прости меня, прости...

- Сариэ, - произнес больной тихо, но на удивление уверенно. – Мне не холодно совсем. Мне тепло. Это правда. Дай руку, - и он высунул свои тощие пальцы из-под складок плаща.

Сариэ коснулся этих пальцев, сжал его ладонь.

- Видишь, - сказал Фриу-Фриу, и глаза его словно чуть хитровато блеснули. – У меня теплая рука. Это у тебя рука холодная. Твои пальцы дрожат, ты замерз совсем – а говорил, что никогда не мерзнешь. Ты бы лег и укрылся тоже плащом, так, как мы раньше с тобою под одним плащом спали. Не плачь, ложись, поспи, не спеши никуда.

- Хорошо, - ответил Сариэ. Он почти беззвучно и до странности покорно развернул плащ, укутывающий больного, скользнул вниз и улегся на земле рядом с ним, лишь положив его голову и плечи себе на грудь как на подушку, чтоб не дать ему касаться холодных камней и промокшей попоны, укрылся вместе с ним плащом и наконец почти мгновенно провалился в небытие. Так они и спали весь день почти до вечера, рядом, прижавшись друг к другу как двое потерявшихся детей.

*

Под вечер Сариэ проснулся. Проснулся он от того, что было тихо. Вода больше не лилась, не билась, не трещала, не врезалась в камни, падая с неимоверной высоты. Он открыл глаза, и какая-то белизна поразила его. Белизна и тишина. Ибо шел снег. Снежинки летели, летели с вышины. Медленные и пушистые. Пушистые и белые. Белые и слипшиеся огромными собраниями, легкими, летящими, но заметными. В ладони они превращались в большие капли воды.

Фриу-Фриу не просыпался. Он лежал тихо. Он, кажется, был без сознания. Сариэ вывел коня, подхватил друга, и направился дальше, сам не зная куда, просто туда, где скалы расходились и можно было проехать. А снег все плотнее налипал на плащ, и все гуще загораживал пространство перед ними.

Но к темноте они доехали до какого-то низовья и нежданно наткнулись на дверь. Это действительно было неожиданно: горы казались безжизненными, и то, что кто-то здесь живет, представлялось неимоверным. Однако снег падал, скрывая все впереди, и темнота спускалась, а прямо перед ними в склоне горы виднелась дверь. Маленькая, простая, ни на что не претендующая, из нескольких неровно приставленных друг другу и плохо обработанных досок.

Дверь была заперта, или, по крайней мере, каким-то образом закрыта. Что было там за ней, Сариэ не знал и даже не думал, но это была дверь – и он постучал.

Постучал раз и еще раз. И наконец позади нее раздались шаркающие шаги, которые казались одновременно тяжелыми, но робкими. Словно кто-то страшился подойти.

- Откройте! - взмолился Сариэ. - Мы умираем от холода, мы умираем, я и мой друг, который болен, спасите нас.

Шаги приблизились, замерли, затихли.

- Откройте, откройте, - произнес Сариэ, почти рыдая.

Что-то зашуршало, что-то зашумело, и наконец дверь открылась – хотя бы на одну щель. Испуганное смуглое лицо показалось за ней. Человек посмотрел. Посмотрел и еще посмотрел и, наконец, раскрыл дверь.

- Мой друг умирает, - вновь повторил Сариэ. – Здесь холодно, здесь холодно и жутко, дай нам ночлег, добрый человек, я прошу тебя!

- Сколько вас? Двое?...

Испуганный хозяин посторонился и впустил их. И их, и лошадь. Сказал, что негде больше ее поставить: у них нет лошадей, нет скота, ничего нет, только эта дырка в скале, для него и для жены. Снова плотно закрыл дверь, задвинул засов и взял хвороста, чтоб подбавить в очаге огня. Помещение, в котором они находились, было не слишком велико. Пол был каменный и холодный, просто дно пещеры, заваленное старыми тряпками. В дальнем углу женщина ткала простую ткань на самом убогом из возможных станке. Она была усталой и печальной. Но встала навстречу к ним, глядя на них тревожно и внимательно и, кажется, лицо ее было исполнено сострадания. Она протянула руки к больному – и уложила его на ворох тряпиц, служивший постелью, и укрыла одеялом. И больше никого не было здесь, только эти двое странных пугливых людей.

Сариэ сидел, не шевелясь и неподвижно глядя на пламя, только дрожь все сильнее начинала бить его по мере того, как отогревались окоченевшие члены. Кто-то тронул его за плечо, он поднял голову: это хозяин протягивал ему чашку, от которой поднимался в воздух пар.

- Горячая вода, ничего больше нет, - пояснил хозяин на этот раз уже как-то почти виновато. – Но может согреешься немного.

Сариэ взял чашку и поднес к губам. Горячая вода сейчас казалась пределом желания.

- Если снимешь одежду, мы высушим ее над огнем, - сказал хозяин, протянув ему большой кусок драной ткани, чтоб укрыться.

Он молча последовал этому совету, снял одежду, укрылся как мог тем, что они ему дали, и тут же вновь опустился без сил на пол, словно только об одном в жизни и мечтал – о том, чтобы спать в тепле. Когда же проснулся, чувствовал себя разбитым, и не мог сперва понять даже, где он и сколько он мог проспать времени, но все же он согрелся. Сквозь щели в двери проникал тусклый свет. Печальная женщина по-прежнему хлопотала в другой стороне возле больного, а мужчина, сложения почти хрупкого, с узкими плечами и спутанными волосами смотрел на огонь уныло. В кривом котелке что-то кипело. Сариэ поднялся и сел. Рядом лежали аккуратно сложенная одежда, сумка и даже оружие.

- Ты уже проснулся? Еще только светает, - пробормотал хозяин, посмотрев на гостя своим неопределенным, сразу хмурым и неловким взглядом.

- Я согрелся, спасибо тебе.

- Это жену благодари. Я не хотел открывать. Не ждали увидеть добрых людей, здесь все больше разбойники только если ходят. Мы как слышим снаружи шаги, тем более стук копыт, а тем более к ночи – забиваемся в угол и сидим не шевелясь. Но жена услышала твой голос и говорит: а вдруг правда кто-то заблудился в горах и замерзает ночью? Я пошел открыть. Вижу тебя и коня и оружие, едва не упал от страху... Но теперь рад, что открыл. Друг твой совсем плох.

- Но он жив?

- Да, жив, он спит пока, не надо его беспокоить.

- Он сильно болен, увы, уже давно. Если бы ты нас не впустил, он бы не пережил этой ночи.

- Кто вы такие и откуда, и как оказались в горах?

- Мы бродячие музыканты.

- Музыканты?

- Да, наверное так это можно назвать. Мой друг играл на флейте, а я рассказывал сказки. Но мой друг заболел и теперь уже некому играть...

- Ты странно выглядишь... ты из людей с запада?

- Да, из них.

Хозяин, казалось, внимательно разглядывал теперь его черты.

- Здесь ваших много, говорят. В столице...

- Даже так?

- Да, красивый, говорят, город. Ваши умельцы там всего понастроили. Но я еще никого не видел, в горах здесь живу, от всех далеко. Хотя вы повсюду проникаете. Странные вы люди все же, много раз слышал, что вы странные. А сейчас вижу сам. И странная у вас страна, если даже музыканты носят с собой оружие.

- Все, кто пришел, пришли с войском. Ведь в чужую землю пришли воевать. Потому и с оружием. Даже если музыканты. А по правде, для бродячих музыкантов это особенно полезно, потому что хорошо помогает от разбойников.

- Но все же это странно: раз вы пришли воевать, отчего больше не воюете, не правите, а бродите и играете музыку?

- Так мир здесь такой. Все перемешалось. Неясно, с кем воевать. Да и мертвым воевать – разве не странно? Это из-за того, что мы все уже однажды умирали. Разве не может быть потом не странно?

- Странно, да. Но мало кто понимает.

- Вот я понял – и отправился бродить и играть музыку... Только друг мой заболел, и музыки больше нет...

- Твой друг же не из ваших?

- Нет.

- Но тоже чужестранец.

- Да.

- Ты говоришь, однако, на местном языке так хорошо, что я бы и не сказал, что ты не здешний.

- Я долго здесь живу.

- Странно, а в столице не был.

- Я жил в Эргинии.

- В Эргинии? А она существует?

- Конечно, ведь я же там жил.

- Я думал что может сказка... И это очень далеко. Хотя я слышал о ней. Но там совсем на другом языке говорят.

- Правда? Мне кажется, что похоже.

- Вот и тоже странно: тут в каждом селе свой язык.

- Мы переходили все время из села в село и даже не замечали.

- Говорю же: много в вас странного. Письмо здесь правда одно, из тех мест как раз, где Эргиния, и пришло сюда давным-давно когда-то, но писать никто почти не умеет.

- А ты?

- Я умею, только не знаю, зачем.

- Да, я тоже не знаю. Но ты, значит, не из крестьян?

- Нет, когда-то я в городе жил, я книги читал, учился, думал лекарем стать, а не стал. Только это еще в том мире было. А тут поменялось все. И пришлось из города нам с женой уехать. И прятаться здесь в горах.

В это время жена его встала, обернулась и подошла к ним.

- Твой друг очнулся, - прошептала она.

Сариэ взглянул на нее, потом встал, скорее направился к тому углу, где лежал больной, и склонился над ним.

- А... Сариэ? Как я рад тебя видеть. Я не умер еще? Я думал мне уже стоит умереть...

- Что ты, зачем тебе умирать? Не умирай, прошу тебя.

- А что от меня толку? Я же обещал тебе не болеть. А обещания не сдержал. А не сдержал – надо умирать.

- Тебе плохо?

- Нет, мне хорошо. Тепло, хорошо, лежал бы и лежал.

- Вот и лежи, если хорошо. Болей, если хочешь, но не умирай.

- Спасибо тебе.

В это время женщина окликнула их:

- Тут горячая похлебка готова, она конечно пустая совсем, но все-таки, вам надо обоим поесть.

- Да благословят боги ваш дом, - вымолвил Сариэ с искренней благодарностью.

*

Они остались здесь на несколько дней. Хозяева были рады гостям, да и уговаривали не уезжать, покуда больному не станет лучше – а ему, как казалось, становилось немного лучше: он садился уже иногда на постели и вел с ними разговоры, и сам мог в руках удержать плошку.

Эти двое жили здесь в горах одни, вдали от людей, страшась всего и редко выходя наружу, но жена делала простые грубые ткани, а муж из мягкого камня вытачивал какую-то утварь, потому все помещение было закидано тряпицами и хламом. Изредка заезжал из города караван, завозил им еду и забирал товары. Сами же они в город ходить боялись, да и не хотели вовсе этого, а денег у них никогда не было, а так бы можно было у караванщиков еще что-то покупать. У гостей же были, еще с лета осталось немного, с тех пор как они жили хорошо и богато. Сариэ вытащил связку медных монет, разделил ее пополам, половину отдал хозяевам, а половину оставил себе. Чем привел их в смятение и почти что страх, но с того момента они кажется еще больше настаивали, чтоб чужестранцы задержались подольше, хотя и рассказали, что можно отправиться в город – он был не больше, чем в дне пути отсюда, и недалеко уже можно было выехать на дорогу. А вот если в столицу ехать – то это гораздо дальше, но тоже уже если верхом скакать, то можно добраться за несколько дней.

В один день, ближе к вечеру, когда огонь тихо потрескивал в очаге, они сидели все в тишине и занимались кто чем. Сариэ вместе с хозяином вышли сегодня наружу и ходили по горам искать сухой кустарник, который кое-где рос, за хворостом, и принесли его много. Горный воздух стал немного теплее за эти дни, но тучи все еще висели плотною пеленою. И теперь они сидели у яркого пламени, дымок от которого уходил в щель, тянущуюся вверху над дверью. Сариэ чинил для женщины ее давно покосившийся и шаткий станок, а ее муж в углу тихонько шуршал своими камнями, обтачивая их друг о друга. Женщина обшивала концы готовой толстой ткани, превращая ее в покрывало. Больной же музыкант сидел у очага, глядя на огонь каким-то долгим взглядом, долгим и словно бы улетающим куда-то далеко-далеко вместе с этими волнующимися и исчезающими в воздухе полупрозрачными язычками. Они молчали все, они почему-то молчали все. Почему-то долго молчали, словно наговорились вдоволь на время, словно и не нужно было ничего говорить.

- Я все еще вижу радугу... - едва слышно промолвил вдруг Фриу-Фриу, но эти слова прозвучали на удивление отчетливо и показались даже громкими из-за тишины, так долго прерывавшейся лишь легким и мерным постукиванием, шуршанием камней и поскрипыванием сухих досок станка, да и то поскрипывание уже прекратилось, так как Сариэ закончил работу.

- Радугу? – переспросил он друга.

- Да, пламя разных цветов... Видишь, смотри, разве не так? Вот один язычок фиолетовый, а вот зеленый...

- Ты видишь это?

- Вижу. Красиво очень.

- Нет, я вижу просто пламя.

В это время женщина тревожно посмотрела на них.

- А ты видишь радугу? – спросил ее Сариэ.

Она отрицательно замотала головой почти в страхе.

- Ты боишься радуги?

- Боюсь, да. Радуга, говорят, к смерти.

Сариэ взглянул на нее удивленно.

- Конечно к смерти, - прошептал Фриу-Фриу. – Но все равно красиво. Не оторваться... Сариэ, послушай, - вдруг произнес он, поднимая взгляд.

- Что, друг мой?

- Послушай, снаружи уже стемнело?

- Нет еще, кажется, не совсем. Но скоро сумерки.

- Я хотел бы выйти посмотреть, пока не стемнело.

- Ты сможешь встать или мне отнести тебя?

- Смогу встать.

- Но не лучше ли завтра, утром? Может быть солнце выйдет, сегодня тучи уже редели.

- Нет, завтра я может быть и не смогу встать уже, я бы сегодня вышел, хочу на горы взглянуть.

Сариэ повернулся к хозяевам. Он не знал, откуда вдруг эта просьба, и почему его друг говорит, что завтра не сможет встать. Но он спросил, могут ли они выйти теперь и посмотреть вокруг. До странности, хозяева не стали их отговаривать. Они не стали также и страшиться наступающего вечера. Они словно замерли и только молча кивнули и встали.

Он помог Фриу-Фриу подняться и повел его к двери. Тот шел неуверенными шагами: он давно уже не стоял на ногах. Хозяин поспешно подбежал и снял доску, служившую засовом.

Снаружи было тихо, тучи словно поднялись ввысь, словно отступили слегка от земли и окрасились чем-то нежно-лиловым, как будто лучи заката пробились сквозь их завесу. Пахло свежестью и землей и дышалось легко. Воздух был неподвижен и чист, и словно бы его было на удивление много. Хотя сзади и по бокам громоздились утесы, простор расстилался перед ними. Вдали виднелись тронутые легкой дымкой пики, вниз уходил застланный желтоватой травой склон, посередине которого тихо двигалась коричневая фигурка пасущейся лошади. Сариэ отпускал ее на весь день гулять одну, только на ночь приводя обратно, сказав, что его лошади от него никуда не уйдут, пока он их не отпустит, и другим не дадутся, пока он не разрешит. Хозяева удивились, но поверили. Они не знали, как обычно обращаются с лошадьми. Где-то внизу поблескивала среди камней река. И было тихо. Гулко и совершенно тихо.

Фриу-Фриу остановился, опираясь одной рукой о плечо друга, а другой – о склон скалы в которой было прорублено их жилище. Камни склона покрывали лишайники, а в щелях между ними густыми шапками пробивалась трава.

- Как красиво... Как тихо... - сказал Фриу-Фриу.

Даже хозяева тихонько вышли наружу и смотрели с опаскою вокруг на совершенно пустой пейзаж.

- Красиво... - отозвался Сариэ. – Ты по-прежнему видишь радугу?

- Да, радугу вижу, поперек всего неба.

Сариэ вздохнул. Откуда эта радуга?...

- Ты хочешь сесть? – спросил он.

- Нет, не надо... Сариэ...

- Да?...

- Ты бы хотел еще раз послушать, как я играю?

- Хотел бы, но не сейчас. Тебе нельзя. Ты еще не поправился.

- Сариэ, я не поправлюсь уже. Я все равно умру. Очень скоро. Я хочу сыграть для тебя еще раз. И для этих людей – может быть им понравится? Они так добры ко мне.

- Не надо, Фриу-Фриу. Не говори так, и не надо сейчас, - проговорил Сариэ, но он чувствовал, что у него губы стали сухими настолько, что звуки замирают на них, и то, что он сказал, было слишком неслышимо и слишком неуверенно.

- Ты же только один на всем свете меня слышал. Мне будет жалко умереть, еще раз тебе не сыграв. Это наверно последнее, чего я еще хочу.

- Сыграй мне, я хочу тебя еще раз услышать... - произнес Сариэ обреченно.

- Принеси мне флейту. Ту, которую я последней сделал.

Сариэ отпустил его руку и повернулся к хозяевам.

- Мой друг хочет для нас сыграть, - сказал он и пошел за флейтой.

Он вернулся с флейтой и отдал ее в чуть дрожащую, худую руку музыканта.

Тот взял ее и сделал несколько шагов вперед, до самого края ровной площадки, за которой начинался склон.

- У меня есть одна мелодия для тебя. Может быть я ее придумал, а может быть она просто есть. Не знаю, откуда она взялась, но мне нравится. Вот думаю, если услышишь ее где-нибудь еще, то может быть обо мне вспомнишь.

Он поднес флейту к губам и заиграл, не оборачиваясь к слушателям, глядя на простор перед собой.

Мужчина и женщина стояли очень тихо и слушали очень внимательно и даже напряженно. Должно быть, они до сих пор все еще не верили, что заезжие странники правда были музыкантами, и что этот старый, тощий больной человек с неряшливыми длинными космами мог бы извлекать из тонкой деревянной дудки волшебные чистые звуки. Или они просто не думали об этом.

Сариэ прислонился спиною к травянистой неровной стене и сжал в ладонях несколько длинных и крепких стебельков, изломав их нещадно. Он не хотел заплакать, он хотел просто слушать, и еще, какие бы тени ни кружились перед его взглядом и ни сжимали его грудь неимоверной болью, он не хотел останавливать музыканта, он хотел просто слушать. И музыка лилась и лилась, подобная ветру. Сначала в ней не было мелодии, только бесконечные чуть печальные переливы. Но потом появилось что-то иное. Он уже слышал это, да уже слышал это в прошлый раз, когда тот показывал ему флейту. Нежная мелодия складывалась из переливов, необычная, небывалая, нездешняя, складывалась и летела, чуть вздыхая, взвивалась ввысь и медленно, словно соскальзывая по ступеням, опускалась обратно, странная мелодия, мелодия, которую можно бы было спеть, но которую невозможно было уловить. Она лилась и лилась, лилась и не прерывалась, лилась и вилась, словно закручиваясь спиралью, но она становилась все тише, тише, тише, замирала, исчезала, и наконец затихла, и только воздух словно еще хранил чистоту ее звуков, словно они еще звенели в нем.

Музыкант отнял флейту от губ, поднял взгляд к небу, улыбнулся, пошатнулся и упал на руки едва успевшего подхватить его друга.

Мужчина и женщина, остолбеневшие было, вскрикнули и тоже бросились на помощь.

Сариэ внес его обратно в дом и положил на покрывало. Нет, он был жив. Сердце его все еще тихо стучало.

- Послушай, - вдруг сказал Сариэ хозяину. – Ты говорил, что когда-то хотел стать лекарем, но не стал...

- Да, это так, я не стал лекарем, не смог освоить это ремесло...

- Но ты знаешь лекаря в округе? В городе? Где-то?

Мужчина помялся немного, помычал, помолчал, а потом ответил:

- В городе лекари есть конечно, там и княжеский двор есть. Но они дурные, ничего не смыслят. Однако есть один, который лучше. Только он не свободный человек, он раб у одного богатея, менялы, и работает на него, а тот дорого за его работу берет, потому что знает как он хорош, почти чудеса творить может.

- Вот он мне и нужен!

- Там в городе менялин дом за большим забором все знают. Хозяин отказываться будет, что у него раб есть, он незнакомых не любит. Но за деньги все продаст.

- Я поеду туда.

- Езжай. Может быть, он сможет твоему другу помочь...

*

Сариэ не стал медлить, едва только ночное небо чуть побледнело и позволило видеть дорогу, он уже собрал весь свой скудный скарб, вскочил на лошадь, а бесчувственного друга своего, укрыв его вновь плащом, посадил перед собою, удерживая его одною рукою. Хозяева хотели было вернуть ему оставленные деньги – для лечения, но тот отказался, сказав, что у него еще много всего есть, и даже подарил им на прощание острый короткий нож с витой ручкой, потому что зачем ему два ножа? Правда, зачем музыканту оружие?... Они же дали ему рваную, грязную, но теплую накидку с капюшоном, чтоб укрыться в дороге от влажного холода зимы, потому что ткань его одежды была слишком тонкой, а ничего больше, чтоб подарить ему, у них и не было.

Поехав в указанном хозяином направлении, он и правда вскоре нашел дорогу, узкую тропку, вьющуюся под скалами. Он ехал быстро и сосредоточенно, вновь стараясь ни о чем не думать, не спешить сверх меры и не тревожиться без смысла. Он просто должен был доехать до города.

Однако все же опасения этих жителей с горы и их предупреждения о недобрых людях оказались не напрасными, и вскоре прямо перед ним и за ним со скал сорвались, словно темные тени, несколько фигур. Они преградили ему дорогу.

- Ты едешь в город? – спросил первый из них, большой и черный, с раскосыми глазами.

- Да.

- Тогда плати. Бесплатно нельзя проехать.

- Мой друг умирает. Я везу его к врачу.

Они усмехались в ответ его словам, но не шевелились.

Он быстро оглядел их, чтоб оценить ситуацию. Их было много, не меньше десятка. Они были хорошо вооружены, но похоже, пока еще не настроены на драку. Лица их были мрачны и темны, но ему показалось, что в некоторых он может разглядеть отнюдь не местные черты. Так вот значит, зачем «людям с запада», может пригодиться в этих краях оружие... Что-то больно укололо его изнутри. Но нет, это было, кажется, не то, что они стали разбойниками – а то, что они даже не возглавили банду... Увы, какой-то странный упадок. Он мог бы обратиться сейчас к ним на родном языке и тем, по крайней мере, посеять замешательство. Но они видели перед собою пока только убогого странника в грязной и рваной одежде, с грязными волосами и с наполовину завешенным толстым колпаком, покрытым щетиной лицом, усталого, почти убитого, с каким-то седым тщедушным стариком в руках. И пусть даже у этого человека был с собою меч – хотя они вполне могли его принять за длинную палку. Не станет же он, на потеху их местным братьям, призывать их вспомнить о чести или объяснять им теперь, что он их бывший царь, приведший их сюда, в эти глухие края и бросивший на произвол судьбы? Биться с ними с умирающим на руках, одною рукою размахивая мечом, а другою пытаясь оградить того от сотрясения и ударов, было бессмысленно, нелепо и даже жестоко. Нет, на этот раз долой самоуверенность и безрассудство. У него еще были кое-какие дорогие вещи, которые он мог продать. Так что он медленно протянул руку к поясу, отстегнул от него связку монет и, молча подняв ее вверх, неожиданно бросил за спину. Кто-то сзади с коротким криком схватил ее на лету. И в это мгновение, когда они все отвлеклись на наблюдение этого быстрого полета, он рванул коня вперед, выхватывая на скаку меч на случай, если надо будет все же сбить кого-то с пути, и даже одного, действительно налетевшего, ударив им плашмя и оттолкнув прочь. Возможно, они были удивлены такой прыти от этого убогого человека, который, судя по их вальяжному виду, не вызвал в них ни малейшей мысли о сопротивлении. Возможно, они просто получили свое и могли быть довольны. Но точно, что они замешкались и остались позади. По крайней мере, они не бросились за ним сразу, но они были пешими, а он был верхом, так что догнать его они все равно теперь не могли бы, даже если бы хотели. И он продолжил свой путь, по-прежнему стараясь не спешить чрезмерно и ни о чем более не думать.