Глава 18. Опасный дар
- Кажется я тебя подвел: не сдержал обещание, - сказал он с печальной улыбкой
*
Бродячие музыканты: Эпизод 4
- Итак, милый мой Фриу-Фриу, крылатый демон взмыл ввысь и исчез где-то в голубой дали, направляясь навстречу солнцу и купаясь в звуках ветра, с которым он теперь водил дружбу... Ну вот как-то так и заканчивается история, а уж что было дальше – ты знаешь сам. Кажется, теперь я рассказал тебе всю историю своей жизни в подробностях, хотя может быть и немного странных. Но если жители деревень слышали только разные сказки, ты слышал ее от начала до конца.
- Удивительная история, даже если не учитывать подробности. Однако ты сказал, что рассказ про Эргинию будет полностью правдивым?
- Он таким и был – ведь даже мой демон сложил аккуратно и спрятал от лишних глаз свои блестящие крылышки, - улыбнулся Сариэ.
- Тем удивительней. И что же, а слеза богини – это тоже правда?
- Еще и как, конечно.
- Она растаяла и испарилась?
- Нет, что ты, я же сказал, что она стала большим бриллиантом, она и сейчас со мной, хочешь посмотреть?
- Конечно хочу!
Сариэ вытянул из-под одежды шнурок на котором висел небольшой, но тяжелый кожаный мешочек, и вытряхнул из него на ладонь прозрачный камень, тут же заискрившийся на солнце голубоватым загадочным светом.
- Ах! – воскликнул его друг и остановился. Вокруг них по низким холмам, местами покрытым каменистыми выступами, а местами – тонкими трепещущими деревцами, разливался золотой солнечный свет, подхватываемый и уносимый вдаль становящимся все более прохладным ветром. И весь этот ветер и свет словно бы устремились сотнями тончайших лучей к ничем незамутненным граням этого камня и, пройдя сквозь его поверхность, сотнями радуг рассыпались по всему воздуху вокруг него.
Музыкант смотрел заворожено и не отрывая взгляда, даже не решаясь прикоснуться к этой кажущейся видением красоте. Сариэ протянул камень ему, тот осторожно взял его своими длинными пальцами, но взял скорее от того, что не решался противостоять, чем в уверенности, что этого призрака можно коснуться. Однако он взял и ощутил его вес и поднес ближе к глазам и удивился мгновенной и быстрой игре и переливам его сверкания.
- Как же это красиво... - только смог прошептать он тихо, вглядываясь в его радужный свет. – Не думал, что что-либо может быть так красиво...
- Признаться, с тех самых пор как этот камень скатился с ее золотой щеки к моим ногам, я ни разу еще не решился на него посмотреть, и уж точно никому не показывал.
- Я могу это понять, - ответил Фриу-Фриу, возвращая камень. - Ты прав: совершенство может быть невыносимым.
- Это был знак того, что богиня меня отпускает, - сказал Сариэ, опустил бриллиант вновь в его кожаный тайник и спрятал под одеждой. – Я уверен, что это был просто знак, небольшой подарок, а может быть даже что-то, обладающее ценностью и пользой, однако богиня – она не могла произвести ничего несовершенного. Жизнь в Эргинии была совершенной, природа совершенной и золото – совершенным, а этот подарок был совершеннее всего, мне от него немного страшно.
- Да, я могу понять то, что ты говоришь. Однако смотри: здесь жизнь и природа не так совершенны, и все же в своем несовершенстве тоже полны красотой. Какой-то удивительный сегодня день. Или как будто это от твоего камня по небу словно рассеялись радуги?
- Радуги? Я не вижу радуг. Небо выцветшее и блеклое, хоть и солнечное. И ветер холодней, чем обычно, кажется, наступает осень.
- Да, правда, ветер холодный, - ответил музыкант, вновь, как всегда, покашливая. – Скоро осень, и теперь все чаще будет хотеться найти где-то теплый ночлег... Однако вот я думаю: если ты рассказал мне всю истории своей жизни, что же теперь ты будешь рассказывать?
- Не знаю, - откликнулся Сариэ беспечно. – Придумаю что-то еще. Теперь придется придумать. К тому же я надеюсь, скоро мы придем в город. Ты помнишь, нам говорили, что где-то дальше к востоку будут стоять города с княжескими дворами и высокими дворцами?... Когда мы придем в город – тебя, может быть, смогут услышать и без моих сказок...
- Не доверяю я городам, хотя тебе конечно насчет них виднее. Ведь если ты их мог даже разрушать, то тебя они едва ли пугают.
- Ты заставляешь меня задуматься: не разрушал ли я их оттого, что они меня пугали?
- Интересная мысль! И все же, ты, как некогда моя сестра, хочешь сделать меня музыкантом, которого слушают люди?
- Да, наверно мне хотелось бы этого.
- Знаешь, в какой-то момент я подумал было, что два человека в жизни услышали меня, оба по-своему пугающих и не слишком похожих на людей. А потом оказалось, что все-таки это был один человек – ты... И еще птицы, конечно. Не может ли быть такого, что в тебе с птицами больше общего, чем с людьми?
- Да, ты мне еще при той встрече возле Эргинии сказал, что я не слишком похож на человека...
- Так вот я и думаю: не очень-то люди меня слышат. Может не для них моя музыка? И тогда что толку играть для людей? Толку играть для них не больше, чем воевать с ними.
- Ты прав, мой друг, ты более чем прав, - произнес Сариэ и взял его за руку. – Однако мы зря загрустили, лучше достань своих глиняных пташек и как встарь наполни этот ветер свистом.
Музыкант засмеялся, вытащил пташек, отдал одну другу и они шли теперь, перекликаясь на два голоса их веселыми трелями, словно продолжая разговор на другом языке и разговор этот шел о неизмеримо более тонких и высоких материях.
- А все-таки мне все еще кажется, что небо полно радуг... - сказал задумчиво музыкант под вечер, когда они присели, чтоб отдохнуть и подумать о ночлеге. Взгляд его был устремлен куда-то чуть вверх и вдаль, по лицу блуждала улыбка, а губы были бледными и словно опавшими. Сариэ посмотрел на него и внутри его вдруг словно что-то похолодело, хотя он не смог понять, от чего именно.
- Укутайся в плащ, - сказал он, когда они улеглись у чуть еще мерцающего в сумерках костра. – Земля уже становится холодной.
- А как же ты? – спросил друг.
- Ты знаешь же, я не мерзну.
Музыкант последовал его совету. Он был слишком худой и все же, несмотря на вроде бы небольшой возраст, слишком старый. И ему было холодно. Всю ночь он кашлял. Иногда, не все время. Не мучительно, но скорее как-то мерно и спокойно. Что-то хриповатое жило в его груди и тихонько издавало этот ровный звук. Какое-то еще дыхание помимо ветра и птичьего свиста. Но оно даже не мешало его сну. Наутро оно умолкло, словно уснуло, почти совсем утихло, едва пошевеливаясь временами. День был ясный, и они вновь шли и болтали о том о сем и свистели в пташек. Сариэ стрелял из лука по каким-то землеройкам, но не мог попасть, и они смеялись и обедали остатками сухих лепешек и пили воду из ручья и шли дальше, и когда солнце начало чуть клониться к вечеру, а ветер стал постепенно стихать, заметили какие-то следы человеческого пребывания и поняли, что до ночи придут к каким-нибудь хижинам, но все еще шли и свистели, когда вдруг свист резко прекратился, словно задохнулся, и, согнувшись в три погибели, почти опустившись на землю, музыкант кашлял надрывно и не мог остановиться. Что-то хриповатое в его груди вновь проснулось и теперь уже не собиралось более засыпать.
- Что с тобою? – спросил Сариэ. – Что с тобою?
Кашель остановился, и Фриу-Фриу смотрел на него, но все еще не мог ответить.
- Ты болен, тебе не надо... пока не надо больше играть. Поднимайся, идем скорее, нам надо найти теплый ночлег.
Он помог другу подняться, и подставил плечо, чтобы опереться о него, и они медленно пошли вперед. Ему было сейчас досадно, что лошадь они продали где-то, а точнее оставили за бесценок добрым людям, потому что она захромала. Но все же раньше темноты еще они добрались до людей и заночевали в тепле.
*
Они пили жирное молоко и ели горячие лепешки и спали в теплом сене, и Сариэ надеялся, что утро развеет вчерашнее наваждение, но утром его друг не смог даже встать на ноги.
- Кажется я тебя подвел: не сдержал обещание, - сказал он с печальной улыбкой.
Сариэ вызнал у местных жителей все, что мог вызнать и, оставив их ухаживать за больным, отправился за знахарем, куда они указали, и привел его, а заодно добыл себе снова хорошего коня, посильнее прежней лошадки, так что теперь им не надо было бы ходить пешком. Знахарь покрутился, покачал головою и что-то побормотал, но что, толком было не разобрать даже, и на каком языке – тоже непонятно. Да они тут и все говорили не то что понятно, а главное вовсе невнятно. Однако он потер больному лоб и кисти рук, и за уши подергал и на грудь надавил, и вообще странное что-то делал, после же снова покачал головой и побормотал под нос что-то свое невнятное, потом повернулся к Сариэ и спросил отчетливо и ясно:
- Хочешь, чтоб жил?
Сариэ ответил:
- Да.
- А ты? – спросил знахарь больного, но тот хоть и смотрел на него внимательно, но не отвечал и даже не шевелился.
- Он кто такой? Занимается чем? – спросил знахарь Сариэ.
- Он музыкант, он на флейте играет.
- Хочешь, чтоб играл?
- Да.
- А ты?
На это раз больной, словно очнувшись, будто до сих пор он не мог понять, чего от него хотят, а теперь понял, а теперь понял, ответил:
- Да... да...
- Ну, будешь значит, - сказал знахарь, опустил голову, свесил космы и снова забормотал, ничего уже больше с больным не делая и вовсе на него не глядя, но и не уходя. Сариэ уже стало раздражать немного его бесцельное присутствие, но наконец он вновь поднял взгляд и затем резко встал и сказал:
- До следующего приступа поживет.
И быстро вышел прочь.
Сариэ подошел к другу, взял его за руку и опустился на колкое сено рядом с ним. Рука, которую он держал в своей, была слабой и холодной. Он лег рядом с ним и вдруг понял, что вовсе не может пошевелиться. Должно быть он устал за день, просто смертельно устал. Больной лежал тихо и даже, кажется, не дышал. И сам он тоже лежал тихо и почти не дышал. И даже если тот умер сейчас рядом с ним, у него не хватало сил повернуться и посмотреть. Да и как будто даже не слишком беспокоила эта мысль. Умер и умер, бывает умирают люди... Так хорошо умереть... И он медленно сполз в туманное забытье.
Но на утро солнце пробивалось сквозь трещину в стене. Лошадь сопела и перебирала копытами в углу. Сариэ открыл глаза. Он лежал так же, как вечером лег, даже не шелохнулся, и по-прежнему держал руку друга в своей руке, и ему показалось, что рука была теплой, или просто согрелась от его руки. Он наконец приподнялся и окликнул его. Тот открыл глаза и улыбнулся. И потянулся, и встал. Соломинки запутались в его волосах и пристали к его одежде, он стряхнул их.
- Тебе лучше? – спросил Сариэ.
- Мне, кажется, совсем хорошо, - ответил горшечник.
*
А вечером местный народ зажег костры и собрался на осенний праздник. И они были с ними и веселились с ними, потому что их позвали играть им музыку и плясать и петь с ними, и музыка лилась и им было хорошо. Сариэ только приметил знахаря. Он подошел издали к общему веселью и стоял вдали, вглядываясь или, скорее, вслушиваясь. Кажется, он пришел, чтоб послушать флейту. И услышал ее, послушал немного, покачал снова головой, словно кивая, повернулся и тихо исчез в темноте.
- Эй... Может тебе не стоит много играть? Ты ведь только что был болен, - шепнул Сариэ другу тихо, подозвав к себе.
- Может и не стоит, но праздник же, сам говоришь: они ждут...
Но они и не играли много, веселья и так было вдоволь жителям, а они тихонько ушли отдыхать. Жители благодарны были им за музыку, а они им – за приют. Но пока они тут отдыхали, в соседней деревне прознали уже, что есть музыканты, украшающие праздник. То ли они надеялись, что духи будут благосклоннее благодаря им к их посевам, то ли просто позавидовали соседям, но они стали звать их к себе, сказали, что они просто должны, непременно должны к ним отправляться. И они попрощались с жителями этой деревни и неспешным шагом отправились в другую. Теперь у них была снова лошадь. Сариэ посадил на нее друга, хоть тот и протестовал, – сказал, что негоже ему ходить. Тот же ответил, что боится ехать, потому что высоко. Сариэ вскочил позади него, чтоб его защитить и удержать, а тот был такой легкий, что лошадь и не замечала, так что Сариэ подогнал ее, а другу велел не бояться.
Друг же радовал его, потому что вовсе больше не кашлял и не хрипел и выглядел здоровым. И они ездили от деревни к деревне, и он играл им на своих флейтах, и они слушали его и радовались ему.
- Как хорошо, - сказал горшечник. – Мне это нравится сейчас: мне нравится так ездить и так играть...
- Сейчас иначе стало, чем прежде?
- Вроде бы нет, а вроде бы иначе. Даже и не знаю. Может быть просто рад, что кашель прошел. А может быть что-то изменилось. Что-то изменилось в тот день как ты дорассказал свою историю и после показал мне свой камень. Мне кажется, с того дня я все время вижу в небе радугу. Даже когда был болен, видел. Хотя тогда и вовсе все вокруг было словно в радужном свечении. Странная вещь. Но еще хорошо, пожалуй, что когда мы едем на лошади вместе, хоть я и не привыкну никак быть так далеко от земли, зато ты мне греешь спину и это тоже приятно.
*
В небе собирались тучи, они висели низко над горами, повсюду окаймляющими горизонт и словно оберегающими зеленые долины от лишних порывов ветра. Но все же еще была пора праздников, благословляющих новые посевы и подросший приплод. С громкими криками пастухи сгоняли овец и коз с возвышенных пастбищ и заводили протяжные песни.
Но однажды они попали в деревню, где жители были угрюмы и не расположены к празднику. Странники попросили ночлега, потому что уже темнело. Пара высоких стариков в длинных одеждах посмотрели на них внимательно из-под густых бровей, а во взгляде их коренастых сыновей было написано подозрение. Однако они позволили странникам остаться. Но вечером все же, за общим ужином, поведали им печальную историю: в двух концах долины под островерхим пиком жили две родственные семьи и вечно вздорили между собой. Вражда была давней: не могли поделить поля, не могли поделить овец. А все дело в том было, как бывает часто, что кто в том мире пожил дольше, тот думал, что он во всем главный и давно распрощался со своими умершими, а кто в этом раньше очутился, тот уже обосновался на земле здесь. А там еще и сыновья не на тех переженились и дочери не за тех замуж вышли, и словом теперь была такая неразбериха, что на чьей стороне правда, понять было нельзя. А помимо того, вот еще беда: в том мире гора защищала от ветра с одной стороны, а в этом с другой, почему так – не понять было, видно где-то что-то тут было иначе. И плодороднее земля была не там, где ожидалось. И вот спорили за эту землю и сами не знали за какую. Все поперемешалось, они не ожидали этого от смерти. Можно было бы уже и смириться, но соседи однажды запустили со зла скот на их посевы и потоптали их. Потом вроде повинились, а когда голод пришел, жадничали помочь. Но и они тогда не стали сидеть молча и покалечили их овец. А те пригрозили сараи их спалить, и теперь вот только вражда была, и за соседями нужен был глаз да глаз. Выслушав их печальный рассказ, друзья переглянулись с удивлением. «Какая же нелепая история», - сказал Сариэ. – «Лучше мы вам расскажем кое-что другое, а может музыкой развеселим, вот послушайте...» И он рассказал им новую сказку, которая вдруг пришла ему в голову, о том, как странно, раз умерев, продолжать жить как будто ничего не произошло. О том, как, раз умерев, можно летать по воздуху и ни о чем не думать, что странные чудеса производит смерть, а люди даже не замечают. Что можно бы было, быть может, и запахом цветов питаться, а овец не пасти, только надо попробовать, потому что, раз умерев, умирать второй раз не страшно. Что можно было бы и ветром управлять, чтобы дул для всех, что, пожалуй, и зимы могло бы не быть, а только весна и лето. Они слушали и не понимали, но слушать не переставали, а после музыкант заиграл на флейте, и они растрогались и заплакали, и плакали, и смеялись, и им было хорошо.
И так им было хорошо, что на следующий день они решили позвать соседей на общий пир. И позвали, и они пришли, и вместе слушали, и восхищались, и обнимались, и обещали забыть вражду и благодарили друзей за то, что они им дали такой совет. Так что праздник продолжался день и другой, а после соседи все-таки собрались домой и сказали музыкантам, чтобы те приезжали и к ним. И те обещали.
Но сегодня еще они пошли ночевать в углубленную в землю пристройку, которую им выделили для ночлега, и забрались туда, и сели на пол, собираясь укрыться овечьими драными одеялами.
- Странную сказку ты сочинил, давно я не слышал твоих сказок. Но эта меня удивила, - сказал горшечник.
- Да это чтобы они помирились. Надо заехать к соседям, чтоб не поссорились, и после уезжать отсюда, не нравится мне это место.
- Ты прав, и мне не нравится, - сказал горшечник, и уже опустился, чтоб улечься как вдруг резко поднялся и, прижав руку к губам, разразился громким и хриплым кашлем, и казалось, что что-то клокочет у него в груди.
- Что с тобою? Неужели снова? – воскликнул Сариэ испуганно и скорее придвинулся к другу, обнимая его рукою и поднося к нему ближе светильник, который только что собирался загасить. – Я же говорил, что тебе не стоит много играть, увы, не надо было нам развлекать всех этих людей, да я не мог сам отказать себе в желании тебя послушать...
Но приступ, неожиданно налетевший, уже прошел, музыкант поднял на него глаза и попробовал улыбнуться. Он отнял руку от губ, и тут Сариэ увидел, что рука его была вся в крови и одежда тоже была в крови, и ему стало жутко.
- Фриу-Фриу... - прошептал он, и не знал. что сказать дальше. Он хотел сказать: не играй больше. Но был ли в этом смысл? Был ли уже в этом смысл?...
Он принес ему воды, чтоб умыться и напиться и обнял его и уложил рядом с собою, чтобы согреть. А когда тот уснул, сам он лежал и не мог сомкнуть глаз. Он думал о том, что увидел, и думал о том, сколько еще сможет видеть рядом с собою этого человека. И думал о своей сказке и о том, страшно ли умирать, однажды умерев.
На следующий день они вышли, сели на лошадь и поехали вдоль долины, чтоб посетить соседей и ехать дальше в сторону города, потому что до города было, как им сказали, уже близко. Фриу-Фриу объявил, что вполне может ехать, но когда они приехали, он хотел только полежать в покое. А они попросили его все же им сыграть, и он взглянул на Сариэ вопросительно и тот промолвил:
- Мой друг болен, он не сможет вам сегодня сыграть. Дайте нам сегодня отдохнуть и после мы устроим большой праздник.
Они нахмурились и кажется опечалились, но вдруг Фриу-Фриу встал и сказал:
- Нет, я сыграю для вас сегодня, - он достал длинную свирель и стал играть, и мелодия полилась тихо и протяжно чуть порхая над засыпающей долиной, завиваясь кончиками своих трелей, и долго лилась, и слушатели замерли, ловя ее, а Сариэ смотрел на друга оцепенело и тревожно, но тот вдруг отнял свирель от губ и остановился, и посмотрел куда-то вдаль невидящими глазами.
- Теперь я должен уснуть, - сказал он и, не обращая внимания ни на кого, пошел прочь, а Сариэ вскочил и пошел за ним, все еще не понимая, что с ним случилось.
Когда они дошли до какого-то низкого сарая, в котором им предложили ночевать, и здесь действительно можно было ночевать, хотя было прохладно, но все же не сыро, только тогда музыкант обернулся и произнес:
- Прости меня, я просто понял, что завтра я едва ли смогу уже им сыграть. А они разозлятся и не помирятся со своими соседями...
Сариэ смотрел на него и чувствовал как от губ его отливает кровь и не мог разомкнуть их и ничего сказать в ответ.
*
А ему надо было сказать, что они должны уехать прямо сейчас. Он понимал это. Правда у них не было сил. А у его друга не было сил совсем. Он хотел только лечь и укутаться в старый плащ и в теплые шкуры. И все же стоило бы уехать. И не стоило им играть сегодня. Они бы конечно разозлились и не помирились с соседями, но они и так разозлились, что тем достался праздник, а им – нет. Фриу-Фриу не смог встать на следующий день. Он был слишком слаб. Он остался лежать в сарае, тщетно пытаясь согреться под грудою теплых тряпиц. Жители смотрели угрюмо, потом же сказали Сариэ, что раз они не будут играть им, то он должен идти и работать с ними, должен идти и пахать с ними землю для будущего посева, потому что они верили, что музыканты не просто так пришли, что они волшебные существа, и им должно от них прийти благополучие и урожай, и земля станет плодородней, если он ее вскопает. Он пожал плечами и отправился вместе с ними. Только друг его позвал его напоследок и сказал вдруг:
- А покажи мне еще то камень, хочу на него посмотреть...
- Ах, камень! – сказал Сариэ, вздрогнув. Он как-то и не думал об этом. Скорее вытянул шнурок и извлек бриллиант, который снова замерцал, даже здесь, в полумраке убогого помещения, таинственным и чистым голубоватым светом. – Возьми себе, смотри конечно на него сколько хочешь!
Музыкант улыбнулся, глядя на голубоватый призрачный свет, разливающийся от лучистых граней.
- О нет, нет, - сказал он, однако. – Не оставляй его мне, он пропадет, я слишком слаб, чтобы сохранить его.
- Как же он пропадет, если это слеза богини? Пусть остается с тобой, он защитит тебя.
Он оставил другу алмаз и ушел в поле вместе с жителями.
*
До вечера они работали в поле, месили ногами глинистую жижу земли, а тучи тихонько моросили и ветер дул пронзительно, вылетая из-за высокого горного склона.
Вечером он вернулся и увидел, что больной лежит, закрыв глаза, чуть касаясь рукою камня, лежащего прямо перед ним. Казалось, он спал очень спокойно. Казалось, что ему лучше. Сариэ прислушался: дыхание его было ровным. Но он сразу открыл глаза и вновь улыбнулся слабо навстречу другу. Он вовсе не спал, а пошевелиться не мог. Тот же принес ему в миске горячую похлебку и кормил его осторожно из деревянной плоской ложки.
Так было и на следующий день, и через день. Фриу-Фриу лежал и смотрел на камень, и словно бы цвета добавлялись к его отсвечивающим бледным вечерним небом глазам. А Сариэ ходил с жителями работать в поле, и они хотели, чтоб он работал больше, и смотрели на него больше, чем делали что-то сами, потому что верили, что если он вспашет их землю, она даст им лучший урожай, а если поставит забор, он дольше простоит, а если у овцы роды примет, ягненок за зиму не умрет. Он устал, и лицо его и одежда были выпачканы в грязи, а волосы засалились и висели слипшимися космами, но он был не против им помочь, если они верили. Только гонцы от соседей пришли и посмотрели мрачно, как они работают, и ушли снова.
А потом что-то странное произошло, потому что морось вдруг исчезла и воздух стал свежим, хотя тучи по-прежнему висели над горами. Но погода поменялась, и как-то как будто бы дышаться стало легче.
- Ветер изменился... - сказал старейшина, длинный тощий старик, глядя пристально на гору, из-за которой выглядывал луч света.
Сариэ поднял голову и стер пот со лба, тоже посмотрев в ту сторону. Ветер изменился – это хорошо. Если только надолго – это правда давало жителям надежду на лучший урожай.
*
Когда он вернулся к сараю, даже когда только подходил к нему, что-то странное его остановило, странный звук. Он вслушался и понял – тихий-тихий звук флейты. А когда он вошел, увидел: его друг сидел, завернувшись в овечью шкуру поверх плаща, но в руках он держал флейту и временами подносил к губам и издавал тихий, но чистый звук.
- Ты поправишься, Фриу-Фриу ты поправишься, я знаю! – воскликнул он, опускаясь на колени рядом с ним.
Музыкант посмотрел на него светло и долго, потом указал на камень, лежащий перед ним среди сена и сора, странно поблескивая среди них, и сказал:
- Возьми его, спрячь: он слишком красивый для этого места, но теперь, кажется, все уже красиво...
- Хорошо, - ответил Сариэ.
Этой ночью он заснул спокойным сном. Спокойным, крепким и хорошим сном уставшего от тяжелого труда человека. Может быть от того, что устал, может быть от того, что его другу стало лучше, а может быть от того, что воздух стал свежее.
Однако скоро он проснулся от шума и криков. И он проснулся, и Фриу-Фриу, они приподнялись и слушали как орут истошно женщины, как что-то падает, бьется, и наконец треск, треск раздался где-то в отдалении и рыжие полосы поползли по полу. Сариэ вскочил и выбежал наружу, едва схватив по пути свой длинный меч. А было зачем: какие-то люди с дикими воинственными криками носились между амбаров и кидали в них горящие головешки. Пара сараев уже занялась, жители пытались то ли отбиться, поймать злодеев, оттащить их, то ли броситься спасать имущество, броситься за водою, чтоб заливать пожар. Женщины вопили и рыдали громко. Мужчины пытались драться, хватая колья и вилы.
Сариэ выбежал наружу и остановился на секунду с поднятым мечом, глядя на это, и одежда его развевалась на ветру, который раздувал языки пламени. Потом стремительно он направился к поджигателям и тут же двое упали замертво, сраженные его мечом. Нет, они были всего лишь убогие крестьяне, они не были воинами, они могли драться между собой до бесконечности, но он мог смести их всех почти одним разворотом. Они не умели обороняться и были совершенно бессильны. Они закричали, завизжали, глаза их наполнились ужасом, они бросили свои поленья и разбежались. А жители, до сих пор напуганные, побежали заливать пожары. Он думал помочь им в этом, однако ноги его подгибались. Медленно и не глядя на них, он побрел в сарай, вновь упал рядом с Фриу-Фриу на сено и шкуры, и уснул.
Но видно спать ему сегодня было не суждено, потому что еще не начало светать, когда чей-то грубый окрик разбудил его. Его потребовали встать и выйти. Он машинально вновь сжал в ладони рукоять меча, а может быть и не машинально, а намеренно. Он поднялся и встал в проеме, опираясь о свое оружие. А они стояли перед ним – старейшина одного рода и старейшина другого и их сыновья и младшие братья позади их спин. Они смотрели крайне темно и враждебно. Потом старейшины расступились и показали ему на два мертвых тела, лежавших на покрытом серой мешковиной настиле. Бурая кровь пропитала ткань.
- Вы двое обещали нам покой и мир, задурманили нам головы своими сказками и музыкой, а посеяли рознь и смерть, - сказал старейшина деревни, два часа назад едва не сгоревшей от рук соседей. – Эти люди были нашими родственниками, но ты убил их. Ты достоин смерти. Но ты чужак и гость, и мы сами виновны в том, что поверили тебе. Убирайся прочь с нашей земли.
Сариэ стоял, опираясь ладонью одной руки о глиняную стену сарая, а другой – о меч. Они смотрели на него и не шевелились. Возможно, они бы и не хотели отпускать его, возможно они бы и хотели убить его, но они не решились бы к нему подойти. Он оглядел их равнодушно и коротко ответил: «Да».
Когда он вновь зашел внутрь помещения, его друг смотрел тревожно.
- Что там произошло? – прошептал он.
- Ничего особенного, - ответил Сариэ. – Соседи наконец помирились между собой, и мы им больше не нужны. Так что они не хотят нам больше давать кров. Уезжаем.
Он нащупал рукою свою дорожную сумку, забросил ее за плечи, вложил меч в ножны и повесил на пояс, дотронулся до руки больного, посмотрел на него, потом сгреб его в охапку, а он был легче пушинки, вместе с укрывающим его плащом, и пошел прочь. Вывел лошадь, посадил его на ее спину, вскочил сам и не оглядываясь бодрым шагом направился ее прочь.