Глава 3. Начало следующей жизни.
Прошло уже три дня со смерти мамы. Весь процесс я помню как в тумане. Похоронное бюро. Похороны. Лживые слова сочувствия. "Людское лицемерие—это мерзко. Было бы гораздо меньше ссор и скандалов, если бы люди всегда говорили только правду."—думала я, каждый раз глядя в лицо тех, кто подходил что-то сказать, пытаясь утешить меня.
В комнату вошел отец и швырнул чемодан на стол.
—Мы уезжаем. Собирайся немедленно.—привычными за последние несколько месяцев обрывками фраз сказал он.
—Куда? На сколько?—безучастно поинтересовалась я. Спросила только ради приличия, только потому, что надо что-то сказать.
—Великобритания. Пригород Лондона. Я по работе. Ты учится, разумеется, будешь. На три года. Потом посмотрим.—емко сообщил отец.—Надеюсь, я не зря платил твоему репетитору по иностранному.
—А что насчет Батона?— спросила я. Я знаю, конечно, что животных перевозить долгое и муторное занятие, но мы же едем на три года, так что...
—Ээ... Отдал.—нехотя пробубнил он под нос и вышел, хлопнув дверью. Врать на этот раз у него получилось плохо."Усыпили"—, тоскливо подумала я и закрыла глаза. Я всегда мечтала уехать в Лондон. Знаете, этакая детская несбыточная ярко-радужная мечта. Но сейчас бросать друзей, школу как обычную, так и художественную и вообще все милые, родные места до чертиков не хотелось.
Я вспомнила о Ксане. Она звонила раз по 30 на дню, писала вк и по электронной почте. Я не отвечала. Не хотелось слышать и от нее этой уже опостылевшей лживой сочувственности.
Отодрав зад от кровати, я пошла собираться. Запнулась, ударилась о стоящую рядом тумбочку и разревелась. Резкая физическая боль и обида за бедный мизинчик стали последней каплей. Впервые за последние три дня я дала волю эмоциям. Стало значительно легче, как будто кто-то разжал железные тиски. Зажимая рот, сползла на пол в беззвучной истерике. Я села, оперевшись спиной на бок кровати и подняла лицо вверх. Горячие слезы катились вниз, заливаясь в уши. Стало мокро и мерзко. Я заревела еще сильнее, припомнив все, что со мной случилось: и смерть мамы, и усыпление безвинного Батона, и обидную холодность папы. И даже почему-то то, как в третьем классе меня толкнули в столовой и я облилась соком.
****
Чистые, белые стены аэропорта. Толпа народа в два противоположных, бесконечно движущихся потока. Люди, идущие нам навстречу, постоянно сталкивались со мной, как будто не видя, куда они идут. Подняв голову, я увидела электронные часы, едко-зелеными цифрами показывающие время и температуру. Женский голос неразборчиво на двух языках объявлял о посадках и приземлениях. Пройдя осмотр, мы вошли в зал ожидания. Здесь также были белые стены и высокий потолок с длинными яркими лампами дневного света, но в отличие от предыдущего помещения здесь было тише, стояли несколько сотен металлических сидений и кадки с посеревшими от пыли, вялыми цветами. Летели с пересадкой. Сначала из Екатеринбурга до Москвы, потом уже в Лондон.
Сев в самолет я снова вспомнила Батона. Это был непомерно пушистый светло-рыжий котяра породы манчкин. Короткие лапки закрывал жир и густой персиковый мех, отчего в сидячем положении он и правда походил на свежевыпеченную булочку хлеба. Но вся его неуклюжая комплекция вовсе не мешала мохнатому засранцу носится по квартире не хуже всякой антилопы из Африканской саванны.
Приземление. Ну, вот и Лондон. Пожалуй, тут я на некоторое мгновенье отвлеклась от всего произошедшего, еле успевая читать вывески магазинов, я жадно смотрела в окно машины на улицы, пестрящие яркими рекламами, на беспорядочный рой огней включенных фар, горящих фонарей, окон. Ночной город, проносящийся мимо меня, был неописуемо прекрасен. Наконец, убаюканная размеренным шумом двигателя и постоянно сменяющейся картинкой за окном, я уснула.