Глава 2. Снег все шел и шел.
Я подошла к зданию ЗАГСа. Вокруг стояли машины полиции и скорая. Чувствуя неладное, я быстро начала протискиваться сквозь толпу столпившихся зевак. Меня встретил побледневший отец.
—Где мама?—спросила я, пристально глядя отцу в глаза. Он молчал. Оттолкнув его я быстро побежала вверх по лестнице. Несколько раз меня пытались остановить чьи-то руки, я вырывалась и упорно шла дальше. На втором этаже, у женского туалета, стоял следователь. Не обращая ни на кого внимания, я быстро вошла внутрь.
—Вы Анна Краевская? Дочь покойной?—спросил меня спокойный незнакомый голос. Я не ответила. Все смотрела и смотрела на нее.
—Сочувствую вашей утрате, милочка! Вы не могли бы покинуть помещение?— пропел слащавый голос за моей спиной. Меня попытались взять за плечи и вывести прочь. Но я, как загипнотизированная, молча, не отрываясь на секунду и не моргая, смотрела на мать. Яркий дневной свет, попадавший сюда из небольшого прямоугольного окна, падал на её лицо, узорно освещал сухую фигуру и белые стены. Она лежала здесь, на полу, около унитаза с плавающей в нем чей-то прокладкой, рядом с отливающим металлическим блеском незакрытым мусорным ведром, в котором виднелись окурки, туалетная бумага, смятая пачка из-под сигарет и презервативов. Её волосы свалялись. В руке она сжимала пустую уже пачку таблеток. Выпученные глаза равнодушно-страдальчески смотрели в потолок, вся её голова была запрокинута вверх. В полуоткрытом рте виделась неоднородная масса рвоты, которая медленно, тонкой струйкой сочилась по посиневшей ввалившейся щеке. Юбка-карандаш,которую она одела по случаю такого редкого официального дела, как развод, задралась и мне хотелось подойти и поправить её, но чья-то крепкая рука все еще держала меня за плечо. Чувствовался затхлый удушающий запах не то смерти, не то просто туалетная вонь. Меня тошнило. Я продолжала смотреть на нее и не могла поверить, не могла принять того, как она умерла. За спиной я слышала неразборчивые причитания и слова жалости в свой адрес. Я молча, стараясь ни на кого не смотреть, вышла.
Дойдя до ближайшего парка, я плюхнулась на скамейку и молчала. И это молчание, эта тишина невыносимо давили на меня изнутри. В парке было на удивление тихо. В кино обычно смерть сопровождается грозой или проливным дождем и диким истерическим плачем родных, но в моей жизни почему-то этого не происходило. Яркий дневной свет заливал серебрянные от крупинок снега узкие тропинки. Весело чирикали воробьи, деловито суетясь на кормушках. Я сидела и молчала. Не было даже ветра. Снег все шел и шел, оседая на моих растрёпанных волосах. Я сидела и ждала, сама не понимая чего. "Гробовая тишина"—, мелькнуло у меня в голове. Не было людей, не было слышно даже шума машин, хотя я долго и усердно прислушивалась.
Звонок. На экране черными буквами высветился номер отца.
—Домой. Живо. Я жду. У нас дела.—отрывочно бросил он и, даже не удостоверившись услышала ли я, положил трубку. С комком в горле я, еле переставляя ноги, побрела домой.
А молочно-белый снег все шел и шел, не переставая.