Психопат
Джин встал под едва струящуюся из его душа воду и в его сознании зазвучала любимая опера. Перед внутренним взором расстилались красочные картины.
Голубое сияние хекстека среди красных брызг; белая сетка шрамов, по которой проходит блестящая бордовая борозда; искаженное от боли лицо умирающего, который в последний свой вздох предает своих товарищей. Серебряные, розовые и зеленые переливы, переходящие в обыкновенную кожу, а затем снова выступающие из нее в причудливых формах
Джин взял лезвие и, намылив лицо, стал бриться, закрыв глаза. Он буквально ощущал под пальцами чуть жесткие переходы сверкающих шрамов, и то, как легко бы они отошли, если помочь им заточенным острием. Он подставил лицо под воду, улыбаясь ярким фантазиям.
Джин не знал, сколько простоял так, охваченный бодрящим вдохновением, обостряющим чувства и подчеркивающим прекрасное в мире. В конце концов вода перестала течь: он израсходовал дневной лимит в своем жилье. Тогда он вышел, его протезы ступили на уродливую потрескавшуюся плитку с металлическим отзвуком.
Тщательно вытерев тело одним из роскошных махровых полотенец, он затем обмотал его вокруг бедер, причесал перед зеркалом волосы, втерев в них ароматное масло. Затем, тихо напевая под звучащую в голове музыку, принялся полировать протезы, уделяя тщательное внимание каждой детали. Наконец, его тело засверкало и стало отражением воспрявшего духа.
Он вышел из ванной, намереваясь приступить к ежедневным упражнениям для восстановления баланса, гибкости и силы, и тут с изумлением обнаружил у себя в квартире Экко.
Тот сидел на полу, скрестив ноги, и рассматривал листы с зарисовками, которые были в квартире повсюду. У входа лежала коробка с деталями для фильтра. Джин вспомнил, они договаривались, что Экко доставит запчасти для устройства, которое очистит воздух в квартире.
Экко поднялся и положил лист бумаги на стол, где находились десятки других работ. Джин изображал мутантов Виктора, некоторых живыми, некоторых убитыми и выбирал для них такие пластичные позы, словно они были моделями, а не трупами. Экко не мог отвести глаз от чудовищной точности переданного: он сам множество раз видел, как уходит жизнь, и он был тем, на кого в свои последние мгновения смотрели в удивлении и страхе. Экко всегда старался забыть их лица, но эти картины вытащили все наружу, заставив его встретиться с той частью себя, которую он пытался игнорировать. С той частью, которая иногда замирала и с любопытством вглядывалась в пустоту в их глазах. Которая наносила еще один удар, чтобы тот, кто лежит и борется, замер и больше никогда не встал.
Иониец наблюдал за Экко с легкой покровительственной улыбкой. Смятение, неспособность принять, страх перед смертью, но еще больше – перед самим собой и собственной природой. Вопросы, на которые нет правильных ответов. Это то, что обычно рождали в людях его работы. Экко почувствовал его замысел, и Джину это польстило.
- Что это? – спросил Экко, показав Джину один из рисунков. Это было похоже на композицию цветных пятен, но на самом деле это были кровоточащие раны, шрамы и порезы на серебряной коже, как у мутантов Виктора.
- Это человеческое тело, - спокойно ответил иониец. - Оно может быть и таким, это естественно. И по-своему прекрасно.
Экко мотнул головой, отгоняя от себя его слова – они звучали так, будто речь всего лишь об особом художественном видении мира, а не о рисунке, на котором явно израненная кожа.
- Что с Калебом? – спросил он, угрожающе глядя на Джина.
- Я довел его до дома, - ответил тот, внимательно следя за каждым движением Экко. Не хотелось бы с ним драться. – По дороге одна ненормальная застрелила у него на глазах его родственника, а потом ударила Калеба по лицу. Но в остальном мальчик должен быть в порядке.
Экко внимательно смотрел на ионийца. Тот явно не беспокоился, что его увлечение обнаружили.
Джин подошел ближе, металлические протезы стучали о паркет на старом полу.
- То, что ты видишь, - это всего лишь фантазии, Экко, - произнес он с дружелюбной улыбкой, поведя искусственной рукой в воздухе. Она сияла, как отполированное золото, Экко неосознанно проследил за ней, и, когда Джин положил ее на рисунки на столе, снова погрузился в безумные видения психопата. - Ничего из этого никогда не было.
Экко заставил себя оторвать взгляд от мертвецов, повернулся к выходу и заметил ключи в расколотом блюдце на полке. Он пошел туда, держа ионийца в поле зрения. Джин стоял на месте и не препятствовал. Он только чуть вскинул брови, когда тот забрал ключи и вышел, закрыв дверь на замок снаружи.
Заперев Джина в квартире, Экко натянул на лицо респиратор и выбежал из дома. Он ринулся к своей лодке и немедленно отправился в трущобы, там оставил транспорт в безопасном месте и едва не бегом помчался к дому Калеба, готовый к худшему.
В трущобах все заволокло густым туманом, так что едва можно было разглядеть что-то. Он брел по узким темным улицам в маске и уже из-за одной нее люди вокруг бросали на него жадные взгляды воспаленных красных глаз. Но они не приближались: Экко держал в руке свою биту. А на случай, если кто-то все-таки решится напасть на него, в кармане куртки он сжимал ключи времени, если понадобится быстро скрыться.
Дверь в квартиру, которую семья Калеба делила с другими, отсутствовала. Видимо, кто-то ее все-таки вышиб. Когда Экко постучал в косяк, к нему вышел сам мальчик, и парень, сам того не заметив, выдохнул от облегчения.
- Чего тебе? – зло спросил Калеб из-под респиратора хриплым от бесконечного кашля голосом. На здоровой половине его лица багровел синяк, белки глаз были красными.
- Что с тобой произошло? – спросил Экко, увидев гематому.
- Не твое дело! Убирайся отсюда.
Вышла мать Калеба, на ней тоже был бесплатный респиратор. Она выглядела намного хуже самого мальчика, на ней была детская маска: она отдала свой Калебу, а сама дышала через его забившийся.
Здесь, у самых Ям, от дыма было не спастись даже в помещениях, но эти люди и не пытались. Они не делали себе фильтры, не замуровывали окна, не заделывали щели. Они просто не снимали бесплатные респираторы, пока те не забивались, а если не удавалось добыть новые, ждали смерти. Слабые, у них не было ни сил, ни желания бороться. Они даже не пытались спасти своих детей.
Увидев на пороге их дома отца Иши, женщина поняла, что проведение услышало ее мольбы. В их доме уже пятеро задохнулись и погибли. Никто даже не пытался их вынести, и она знала, что скоро ляжет среди них. Ее сын не должен это увидеть, и он не должен стать следующим.
- Помоги, - попросила она хрипящим голосом. – Забери его! Пожалуйста, помоги...
Она закашлялась, но вместо слов шагнула вперед и схватила Экко за руку.
- ...Забери его отсюда!...
Экко отступил от неожиданности.
- Мама, нет! Заткнись! Иди внутрь!... - Калеб вцепился в мать и попытался оттащить ее обратно в квартиру, но та крепко впилась в Экко костлявыми пальцами и не желала отпускать, пока тот не сделает, что она просит.
- Пожалуйста, забери его отсюда! Спаси его!
Глаза Экко широко раскрылись под стеклами очков респиратора, он инстинктивно попробовал оторвать от себя женщину, но та продолжала умолять, все громче и громче, пока ее хрипящий больной голос не обратился в отчаянный крик.
Наконец, Экко оттолкнул ее от себя. Калеб пытался увести мать внутрь, но та зацепилась за дверной косяк и снова попыталась добраться до Экко, она ухватилась за полы его куртки и упала перед ним на колени.
Ошалев от такого, он сам сел перед ней на одно колено и сжал ее руки в своих перчатках, убирая от себя.
- Я заберу его, - пообещал он.
- Спасибо!... Спасибо!...
Услышав это, Калеб собрался было юркнуть обратно в квартиру, но Экко вытянулся еще до того, как закончил фразу, и схватил его за плечо, притягивая к себе. Оказавшись в его руках, ребенок моментально зашелся в дикой истерике. Он цеплялся за мать, потом за дверной косяк, вопил так, будто его резали, но Экко сжал его тонкие кисти рукой в перчатке и, нагнувшись, перекинул Калеба себе за спину.
Мальчик колотил его кулаками, но он был отравлен и удары выходили слабые. Экко не обращал на них внимания, только покрепче держал его ноги у своей груди. Он вышел из подъезда и понес брыкающегося ребенка к лодке. Внутри у него все словно оглохло.
Калеб пытался сбежать, пока они не поднялись в воздух, тогда он понял, что не выберется и просто плакал. Когда Экко привез его в деревню, тот уже затих, слез в нем не осталось, как и сил бороться. Осталось только изматывающее отчаяние. Словно пьяный, мальчик прошел в общую детскую, где на него с любопытством уставились другие беспризорные мальчишки, и свалился на кровать, которую ему показали. Убедившись, что он лег и затих, Экко вышел из дома.
Он чувствовал себя потерянным, будто это его вырвали из дома и швырнули в незнакомый враждебный мир. Лицо матери Калеба не шло у него из головы. Экко знал, что ничего им не должен, этим людям, погибающим в нищете от болезней и грязи. Он знал, что ей нельзя было ничем помочь, - нельзя спасти тех, кто не готов спасать себя сам, потому что невозможно тянуть за собой вообще всех. Но каждый раз, когда сталкивался с поглощенными Зауном душами настолько близко, что-то внутри Экко надламывалось, будто это он заставлял их жить такой жизнью и выбирать такую смерть. Будто каким-то образом это он виноват в том, что ему хватает сил бороться, а им нет.
Видимо, он снова замер посреди улицы, потому что не заметил, как сзади к нему подошел Фин, старик, смотрящий за мальчишками.
- Кого ты привез? – возмутился он – Это же хекстековый мутант Виктора! А если эта дрянь заразит детей!? Она же сидела на дереве!
- Он тут ненадолго, - пообещал Экко, выходя из своих мыслей. – Я попробую найти ему семью в Пилтовере.
Фин недовольно скривил губы.
- Ага, так они его и взяли. Здоровых-то не берут! - проворчал он.
- С ним не должно быть проблем, - сказал Экко. - Он... неплохой ребенок. Просто присмотри за ним, чтобы не сбежал.
- Еще чего! Если удерет, сам будешь искать его по лабиринтам. Мне хватает забот с нормальными детьми.
Экко растерянно кивнул.
На следующий день дети увели Калеба в столовую, потом в школу. Он молчал и пытался держаться особняком, но подруги Иши, слышавшие о нем, не сдавались и все равно крутились рядом, пытаясь развлечь и утешить мальчика. Когда Экко пришел поговорить с ним на поляну, где дети собирались играть после школы, Калеб встал и сам подошел к нему.
- Верни меня домой, - велел он, собрав в голосе все свое мужество. Он знал, что он ничто и никто, и что этот чернокожий сделает все так, как будет удобно ему. Этот повелительный тон был всем, что Калеб мог ему противопоставить.
- Я обещал твоей матери, что ты туда не вернешься, - ответил Экко. – Ты останешься здесь, пока я не найду тебе новый дом.
- А как же мой отец? Моя тетя? Моя сестра? – крикнул Калеб, срываясь на злые слезы. - Найди нам всем новый дом! Чего тебе стоит увезти их на своей лодке сюда!?
- Я не могу, - ответил Экко. От этих слов внутри у него все обращалось в камень, но этот путь он прошел уже много лет назад: всех не спасти. – Расскажи мне, что с тобой произошло, когда Джин вел тебя домой. Это он ударил тебя?
- Это была убийца-Кирамман!... Какая разница!? Иди и вытащи оттуда мою семью, они же умрут там!...
Калеб накинулся на него на глазах у других детей и некоторых поджигателей, Экко с трудом оттолкнул его от себя, не ударив, и ушел, пока мальчик сидел на земле, изо всех сил сдерживая рыдания. Экко захватил некоторые вещи из квартиры и уехал в Заун.
Он знал, что это плохая идея и что он пожалеет об этом, но он отправился в трущобы.
Он снова добрался до дома, где жила семья Калеба. Он позвал хозяев, но никто не откликнулся, и тогда Экко пошел по комнатам, догадываясь, что там увидит. Люди лежали в спокойных расслабленных позах, кто-то сидел, свесив голову на плечо. Со стороны казалось, что они напились и уснули, кто где. Проходя между ними, Экко шевелил некоторых своей битой, разглядывая лица. Он не знал, как выглядят родственники Калеба, но его матери среди мертвецов не нашел. Может, она ушла? Может, просто умерла в другом месте.
Экко проверил все квартиры в этом доме и пару соседних, но не нашел ее. Он поговорил с несколькими соседями, которые оказались наиболее вменяемыми, но они ничего не знали о ней, только рассказали ему о том, как Кирамман с каким-то ионийцем стреляли в безоружных людей и убили троих.
Когда стало ясно, что женщину он не найдет, Экко вышел из трущоб и вернулся в Заун. Нужно было отпереть Джина и вернуть ключи. Зайдя в квартиру, он положил связку обратно в вазу и встал, раздумывая, что делать дальше. Он испытывал смешанные чувства.
Джин уже собрал и установил фильтр, воздух в квартире был чистый и прозрачный, приятно пахло благовониями. Из хорошего граммофона звучала опера «Атави», ария Филиции. Дома иониец позволял себе ходить в привычной дорогой одежде, сейчас он сидел на полу, скрестив ноги, и обедал. На низком ионийском столике перед ним стояли небольшие пиалы с разнообразной едой: он внимательно следил за питанием и сам себе готовил, чтобы его истощенное болезнями тело скорее набирало вес, а мышцы крепли.
Увидев Экко, Джин стал подниматься. Он вышел из позы со скрещенными ногами, потом, слегка покачиваясь и сосредоточенно перенося вес тела из одной позиции в другую, встал и подошел к парню.
- Как мальчик? - спросил он, потому что точно знал, что Экко ездил проверить Калеба.
- Я забрал его к нам. Его родные скорее всего погибли, - сказал Экко. Он снова вспомнил мать Калеба и то, что видел в том доме, и растер лицо руками, словно пытаясь стереть из мыслей эти образы, а потом замер, уставившись в пространство.
После встречи с Кейтлин, после того дня все чувства в Джине словно обострились, и он снова начал подмечать яркие детали в окружающем мире. Словно некий невидимый художник специально для него расписывал места, предметы и людей так, чтобы только Джин мог увидеть их скрытую красоту.
«Столько невысказанной боли из-за чужих судеб» - думал Джин, чуть наклонив голову и рассматривая лицо заунита, утопшего в своих мыслях. – «Должно быть это настоящее проклятие, чувствовать мир так, как ты»
Рисунок на лице Экко смазался от респиратора, взгляд был отягощен бессильной внутренней борьбой. Он был разбит и прекрасен, как витраж, собранный из всех оттенков отчаяния этого города, и Джин подавил желание утереть краску с его лица, чтобы рисунок стал ровнее, а весь облик – еще совершеннее.
- Выглядишь так, будто тебе не помешает передышка, - произнес будничным и умеренно заботливым тоном. - Может, останешься ненадолго?
- Мне нужно в Пилтовер, - сказал Экко, придя в себя от звука его голоса.
- У меня есть вопросы к Джинкс, позволь я напишу ей письмо. Присядь, это будет недолго.
Экко прошел в квартиру и сел на безупречно заправленную кровать, сгорбившись. Джин устроился за столом и достал чистый лист бумаги. Он принялся писать настоящей рукой, потому что так почерк пока выходил понятнее. Наблюдая за ним, Экко против воли глянул на наброски, сложенные на столе. Джин не счел нужным уничтожать их и даже прятать. Сверху находилось изображение девушки-мутантки в лохмотьях. Она лежала на земле в гармоничной расслабленной позе, раскинув руки и согнув одну ногу, умиротворенно смотрела на небо и его серые клубы отражались в ее стеклянных глазах. Серые блики на ее коже, волосах и одежде – освобождение, пустота, покой. Экко отвернулся.
- Какого черта ты творил с Кирамман в трущобах? – спросил он спустя время.
Джин рассказал ему все, и его слова в точности сложились с тем, что Экко слышал от поджигателей, собирающих слухи по всему Зауну, и узнал от бедняков. Джин не был сорвавшимся психопатом, который отправился в трущобы за впечатлениями. Он защитил Калеба и помог Кейтлин выжить и спасти проект, сумев при этом не подставиться миротворцам. Направил происходящее в наименее разрушительное русло.
- Я не в обиде на тебя. Полагаю, что поступил бы так же, - сказал Джин, когда они все прояснили. Он говорил о том, что Экко его запер, испугавшись за Калеба. – Мои работы пугают, это правда. Но способность видеть все так не делает меня бешеным животным, бросающимся на всех подряд.
- Это нездорово, - сказал парень. Его взгляд снова потянулся к рисункам, но он заставил себя прекратить смотреть.
Они сидели друг напротив друга, Джин за столом, Экко на кровати. Джин не сводил с него блестящих темных глаз, чуть отдающих красным.
- Хочешь, покажу другие?
- Нет! - резко ответил Экко, посмотрев на него, как на психа.
Он поднялся и прошелся по комнате, нервно сжимая пальцы.
- Ты слишком строг к себе, - мягко проговорил Джин, поднимаясь и подходя к парню. – То, что ты почувствовал интерес, не делает тебя хуже.
- Я ничего не почувствовал, оставь меня в покое, больной ублюдок! – ответил он, зло махнув рукой, но тем не менее остановился и замер, когда Джин встал перед ним.
- Разве я что-то делаю? – спросил Джин.
Он протянул Экко сложенный лист бумаги, продолжая пронизывающе смотреть ему в глаза. Экко неосознанно взял письмо, завороженно глядя на лицо ионийца. За правильными чертами проступало нечто зловещее и в то же время покровительственное, словно Джин точно понимал, что у него на душе, и желал разделить это. Все это было ненормально, но Экко оставался на месте, словно загипнотизированный. Он никак не мог понять, что Джину от него надо и почему он так смотрит. Что вообще в его голове сейчас?
Они стояли так друг напротив друга какое-то время
- Изображение способно исцелять и упорядочивать, - наконец, произнес Джин, когда убедился, что его готовы слушать. – Если тебе захочется научиться выражать то, что ты испытываешь, я хотел бы взглянуть.
Экко пришел в себя и недоуменно поморщился, отступая на шаг назад. Это что за предложение вообще? Порисовать мертвецов вместе?
Опомнившись, он сунул лист бумаги себе в сумки и вышел из квартиры, покосившись напоследок на Джина, как на психа. Тот проводил его долгим взглядом, плавно повернув голову следом. Под набравшую силу оперу, звучащую из граммофона, он закрыл дверь и вернулся к столу, чтобы продолжить обед.