До рассвета XVII века

Слухи по стране всё волоклись дальше и дальше, Теодор размышлял всё больше и больше. Сметение в своих же чувствах давали трещину в сердце, из-за столь резкой и неожиданной вести - Теодор не мог размышлять трезво.
«Глупцы. Они перешёптываются о возвращении девицы Шамаль, будто это какое-то чудо, знамение небес. Но я знаю её лучше, чем кто-либо. Я видел её слёзы, её слабость, её дрожащие руки, когда мир казался ей неподъёмным. Она тогда была жалкой тенью, несмелой пташкой, и всё же дерзнула поднять на меня руку. Вонзила клинок в спину... предала, после того как я позволил ей прикоснуться к моей душе.
Я должен ненавидеть её. Я и ненавижу. Но стоит лишь закрыть глаза - и я вновь ощущаю, как дрожит её дыхание рядом, как её взгляд прожигает меня. Проклятая девица. Чем больше я отвергаю её образ, тем сильнее он властвует надо мной.
Я не позволю ей ускользнуть вновь. Она - моя рана и моё исцеление. Она - кровь, что должна принадлежать мне. Пусть она теперь скрывает силу под личиной скромной мастерице, я всё равно раскрою её.
Если судьба привела её обратно, значит, судьба же отдаст её в мои руки. Я не стану торопиться. Ей кажется, что она свободна - но каждый её шаг уже отмечен во тьме, и тень Штайнвальдов всегда падает длиннее, чем она думает.
Я не знаю, будет ли эта встреча объятием или казнью. Но знаю одно: Вивиан будет моей. Навеки.»
Теодор стоял в своей каморке на верхнем ярусе, где своды были низки, а воздух - тёмен и тягуч, как вязкое вино. В ладонях у него всё ещё дрожал лист с официальной сводкой - ту же самую бумагу, от которой столица шепталась за завтраком и за вечерней чашей. Ему нравилось, как шёпот крутится вокруг его имени, как он растёт и становится эхом, которое заглушает всё живое. Так было всегда: имя Штайнвальдов - не просто фамилия, это приказ, жест, знак, от которого отталкивались люди и судьбы.
Она вернулась. Живая. Возвышенное, ничем не объяснимое возвращение той, кто до того казался ему лишь трепещущей тенью. Он прочитал строки и улыбнулся - в этой улыбке было и презрение, и предвкушение.
Вивиан. Девица, что едва держалась на ногах, чья слабость была заметна даже в её вздохах. Он видел её прежде - тонкая, с руками, что не могли удержать ничего, кроме тряпичной куклы и ветра. Её гибкость и игривость раздражали его тогда, как царапина на отполированном мече. Она решилась вонзить клинок в его спину - ребёнок, дрогнувшая и невесомая - и он помнил эту боль, как память о жаре, от которого и берёт начало желание владеть. Предательство её было недостатком, который он не простил. И всё же...
Он думал о ней как о недостойном создании, о ком-то, кто спасён был случайностью, милостью судьбы и ничьей другой руки. Без него - без его защиты, без тени его покровительства - она не прожила бы и месяца. Он знал мир: он знал, какие звери затаились в подворотнях, какие интриги плетутся за столами и в головах тех, кто привык охотиться на слабых. Мир без него - зияющая пропасть. Он улыбался при мысли, что она ещё верит в свободу, что она, может быть, мечтает о возвращении домой. Дом? Дом ей не даст ни хлеба, ни покрова. Дом - это дворец, где его слово - закон.
Его мысли текли самодовольно и холодно, как свинцовый дождь. "Она - рана, но не беда", - шептал он себе, и в голосе слышался восторг, похожий на наслаждение. "Она - бельмо, которое нуждается в моём прикосновении, чтобы принять форму". Всё в нём было расчёт: не любовью зовать, но владением. Он не мог допустить, чтобы кто-то другой увидел в ней то, что видел он - то маленькое, дрожащее светило, которое следовало загнать в клетку и держать там, пока оно не станет полностью его.
Нарциссизм его был не просто привычкой - это была теология, догма, от которой нельзя было отступать. Штайнвальд не творил по милости случая; он требовал, чтобы мир подстраивался под его фигуру. Люди, как и вещи, должны поддаваться его воле. Он воспринимал себя как правую руку судьбы: где он указывает - там и наступает порядок. И потому мысль о свободной Вивиан не укладывалась у него в голове: свобода должна быть дарована им или отнята им, но никогда не должна рождаться сама по себе.
Он составил в уме первый набросок своей стратегии - холодный, точный, как клинок двуручника. Не сейчас - не немедленно. Торопливость для него была признаком слабости. Он наблюдал и плёл нити. Пусть столица шепчет, пусть слухи греют пятачки у очага - ему выгодно, чтобы она думала, будто она незамечена, будто её возвращение - трогательная случайность. Пока она окрылится, пока поверит в свою новообретённую силу, он втайне направит шаги её надежд и обрубит пути. Власть - это игра на время; сильный выигрывает, потому что знает, когда ждать, и потому что умеет сделать шаг так, чтобы все пешки рухнули по его желанию.
Он подумывал о тех, кто может стать инструментом: слуга с глазами ворона; страж, который пьян от собственной важности; купец с любовью к сплетням. Все они - лишь пыль в ладонях герцога. Его приказ - и они будут действовать. Он мог бы приказать оспоить её славу, приправить слух ложью, чтобы у неё не осталось опоры. Он мог бы посеять сомнение, отрезать ей союзников, заставить её поверить, что одна лишь тень Штайнвальда способна дать ей кров. Его власть была мягкой, как шелк, и смертоносной, как яд.
Но в сердце его - это тайное, порочное наслаждение: представление о том, как она, собранная и гордая, однажды поймёт - не существует силы, что могла бы освободить её от него. Он видел сцену будущую: её глаза, полные испуга и неожиданного признания; её руки, держащиеся за край стола, когда он подойдет, не спеша, и станет так близко, что запах её волос будет как обещание. Он не мог ясно сказать, была ли в этой фантазии искра нежности - скорее тонкое, жестокое удовлетворение власти. Она принадлежит ему - словом, щелчком, взглядом. Пусть это название "принадлежность" звучит грубо; для него это был высший комплимент, знак хозяйственности духа.
Ему казалось, что даже её новое мастерство - обученная сталь, выточенная кем-то другим - всего лишь иллюзия, трюк, что не устоит под давлением той глубокой, первозданной слабости, которую он помнил. Она научилась держать клинок, но ум - не так просто переучить. И если она решит противостоять, он уже приготовил встречный манёвр: не прямой удар, а сетка, что медленно затянет шеи её надежд.
Он не сомневался ни на миг в своей правоте. Величественный голос судьбы не спрашивает дозволения - он требует подчинения. И потому его план был прост: сначала - контроль над слухами; затем - цепочка мелких унижений; в финале - абсолютная демонстрация, после которой у неё не останется ничего, кроме признания. Он видел себя вершителем правосудия над собственными страстями: он накажет её холодом, если нужно, и лаской - как инструментом, если это окажется более действенным. Всё - ради того, чтобы убедиться: она теперь и навсегда его.
Тень над его лицом сгущалась, когда свеча тлела в подсвечнике. Отблески огня играли на золоте гербовой шали, что висела у него на плечах давно и привычно. Герцог Штайнвальд - так, с должной гордостью, он произнёс имя в мыслях, как заклинание. Имя, что должно было заглушить даже рёв истории.
Он не сомневался, что однажды вечером, в давно назначенный час и место, он выведет свои фигуры на доску и будет наблюдать, как она, наконец, преклонит голову. Возможно, тогда ему покажется, что рана затянулась. Возможно, тогда он отложит нож. А возможно, ему хватит самой мысли о её подчинении - и этого будет достаточно, чтобы задобрить вечно голодного монстра внутри.
Пока же - ждать. Наблюдать. Плети паутину так, чтобы она не слышала, как шаги её надежд становятся всё тише. И когда придёт миг, он не даст ей выбора: быть его - или исчезнуть окончательно. Это - не жестокость без причины; это порядок, который он творит. Таков был Теодор. Таков был Штайнвальд.
Он разорвал сводку и кинул клочья бумаги в огонь, наблюдая, как слова медленно прогорают и улетают в дым. В свете пламени его глаза горели холодней, чем когда-либо.
- Возможно стоит перед реализацией плана понаблюдать за ней, хочу знать где она, чем занята, с кем она находиться рядом, я хочу знать о ней всё. Каждое её действие должно быть в моей власти.
Теодора переполняли различные эмоции, шок, ненависть, влечение - всё это окутывало разум. Его глаза лились кровью, от чего позабыл напрочь о всём, его зависимость, которая хуже любых сигарет и алкоголя помутили разум здравый.
На столе среди всех прочих документов и вестей перепряталось одно очень важное письмо, сие письмо от самого короля. Приглашение на которое не принималось отказа! Каждый год король в своем замке созывает всех важных аристократов и других гостей которых считает важными в его замке. Мероприятие однако скудное, но на нём проводятся все самые важные   разговоры, не редкость что статус того или иного аристократа может стать выше, так же, как и стать ниже. Многие на таком празднике пользуются случаем где просят самого короля о некой помощи или разрешении.
Теодор один из самых важных гостей того мероприятия, ведь король лично избрал семейство Штайнвальдов, на столь темную роль убийц. Эта фамилия еще с давних времен была могуча, воспользовавшись им все грязные дела в стране, как и убийства он поручает именно Штайнвальдам.
Вивиан сидела уё тихом столике в мастерской, пальцы все ещё пачкались краской с её последних эскизов, а в комнате пахло льняным маслом и дождём, что стучал по крышам. Внутри у неё было странное, острое ощущение - не просто страх, а предчувствие, будто кто-то невидимыми руками провёл по её спине. Это было восьмое чувство, не имяемое словом, которое приходило в самые неожиданные минуты: шевеление воздуха перед бурей, дрожь травы перед охотой. Оно шептало: скоро начнётся преследование.
Её мысли были в смятении и в напряжённом ожидании одновременно. Она знала - где-то в толще города, в тени домов и аллей, уже распускается сеть, и кто-то присматривается. Иногда ей казалось, что он близко; не видимый, но ощущаемый - как запах дыма, как магнитное притяжение. В голове всплывали образы: его холодный взгляд, та злая улыбка, что могла бы разрезать кожу. Она отвергала воспоминание о прошлой слабости и одновременно берегла его, словно рану, которую теперь научилась лечить.
Потом в руки ей попал свёрток - плотная бумага, печать короля, тяжёлая и неподкупная. Письмо. Аудиенция, бал. Сердце её сжалось: королевский двор - это не всегда спасение. Это окно в мир, где каждый шаг - игра с риском, где показ невинности порой опаснее любой откровенности. И всё же приглашение означало, что её путь станет видим; на глазах у всех. Это сделало её и уязвимой, и более опасной - потому что теперь все дороги открыты, и охотник сможет выбрать момент.
Она прижала письмо к груди, почувствовав, как в груди проснулась ледяная решимость. Прятать силу дальше? Или встретить опасность, прежде чем она придёт? Вивиан знала: если охота начнётся, она должна быть готова - не как та слабая девица бывших дней, а как острая сталь, о которой молчали её учителя. Пусть город шепчет - пусть маски собираются в замке, пусть играет музыка. Она научилась слышать шаги до того, как их произнесут. И если Теодор плетёт сеть - она станет пауком, что не только ждёт, но и охотится.
Письмо всё ещё было в руках, печать на нём была алой, словно сделана из сгустков крови. Оставалось лишь прочесть его.
Вивиан долго не решалась сломать печать - красный воск сиял в полумраке словно капля крови, и казалось, будто он охраняет не письмо, а приговор. Пальцы дрожали, но она всё же провела ногтем по хрупкому воску, и тот треснул с глухим звуком. Сердце ударилось в грудь.
Она развернула толстый лист, и взгляд упал на чёткий, красивый почерк.

⸻

«Госпоже Вивиан Шамаль,

Его Величество, Король, выражает Вам своё особое расположение и радость в связи с вестями о Вашем искусстве и умении.
В знак признания Вашего таланта и достойного положения, Его Величество приглашает Вас явиться во дворец на грядущий Бал Весеннего Света.
Ваше присутствие будет для короля честью, а для двора - предметом восхищения.
Его Величество намерен лично воздать должное Вашему мастерству и обнародовать перед всеми Ваш статус как особой гостьи, чьё имя впредь будет звучать среди лучших.
В знак благодарности и уважения король приготовил для Вас незначенный дар, который будет преподнесён во время празднества.
Явка Ваша ожидается непременно.

С почтением,
от имени Его Величества,
Лорд-канцлер Ренар»

⸻

Буквы будто оживали, каждое слово давило весом. «Особая гостья» - звучало как лестница вверх и одновременно как петля на шее. Дар от короля... что скрывалось за этим даром? Признание? Или очередная обязанность?
Вивиан прижала письмо к груди и на миг закрыла глаза. Внутри всё смешалось: гордость, страх, предчувствие. Почести от короля означали внимание всего двора. Значит, она станет видимой для каждого - и для тех, кто желает ей падения.
И вновь перед внутренним взором встал Теодор: его тяжёлый взгляд, тень, что не отпускала её даже ночью. Она знала - на балу он будет там. Она знала - охота уже началась.
«Если судьба открывает передо мной двери дворца, я войду. Но войду не как жертва», - подумала она, и пальцы крепче сжали письмо.
Бал должен был быть ровно через семь дней, до этого времени Вивиан усердно работала, в особенности над своим нарядом. Её наряд и то как её представят должны были соответствовать ожиданиям. Более она не могла скрываться за мужскими одеяниями, хотя бы на балу.
Дни пролетали не заметно, самым странным была тишина и бездействие, не малейшего намека на Теодора. Мысли спутывались от не знания, не понимания происходящего и напротив того чего не происходило. Она была уверена что после сплетен о ней и Рейне, Теодор начал бы действовать, начать охоту за ней.
- Быть может я слишком зациклена на нём, возможно моё самомнение слишком эгоистично. Но что же за ощущение меня тогда пронзило, этот холодный пот по спине я никогда не забуду.
Вивиан стояла перед зеркалом в мастерской, глаза устремлены на эскиз, который она только что закончила. Вдохновение пришло внезапно - воспоминание о платье Рейны, в котором та явилась к ней: английский стиль, строгий и вместе с тем безупречно элегантный. Вивиан решилась повторить его форму, но добавить собственную смелость.
Алый, почти бордовый оттенок ткани был новым для неё. Никогда прежде она не позволяла себе носить что-то столь яркое, столь притягивающее взгляд. Но бал - это игра на внимание, и теперь она хотела, чтобы каждый взгляд на неё был наполнен уважением и лёгким трепетом.
Платье будет пышным, с короткими рукавами, отделанным кружевами, что спускались каскадами по подолу. Черные кружевные ленты шились прямо в нижний каркас платья, создавая контраст с алым оттенком и придавая силуэту строгости и одновременно лёгкости. Черная лента обхватывала талию, а на спине распускался пышный бант - словно готовый принять тени, что окружали её.
К платью она подобрала шёлковые черные перчатки, доходящие почти до локтей, усыпанные стразами, которые ловили свет свечей. Каблуки туфель - строгие, готические, чуть выше привычной длины, чтобы походка была выверенной, почти театральной. И самый важный аксессуар - веер. Он был из чёрного кружева с тонкой ручкой, лёгкий и грациозный, способный стать продолжением её жеста, её взгляда.
Вспоминая большую бордовую шляпу Рейны с алым пером, Вивиан решила отказаться от такого украшения. Вместо этого она тщательно продумала причёску: гладкий высокий пучок с несколькими свободными локонами у лица, которые могли колыхаться с лёгким движением головы, создавая ощущение непринуждённой грации. Всё в образе было продумано: платье, обувь, перчатки, веер - и каждая деталь говорила, что перед королевским двором появится не та слабая девица, что когда-то робко держалась за края стола, а женщина, уверенная в себе, готовая встретить любую угрозу.
Вздохнув, она подошла к зеркалу, проведя рукой по вееру и затем слегка обернувся, оценивая силуэт. Алый оттенок блестел в свете свечей, кружево играло тенями, а черный бант на спине создавал впечатление, будто за спиной у неё тянется целая история. Она впервые ощущала, что её наряд - это оружие, и что сейчас каждая деталь будет её защитой, её объявлением миру: я готова. И я не боюсь.
Пока Вивиан была уверенна в себе все это время, она не подозревала что уже пару дней как за ней велась слежка. Каждый её шаг, каждую покупку, и каждого с кем она контактировала засекали разные люди, передавая информацию Теодору. Сам Теодор лишь готовил план. План мести, действия от которых она встанет на свое место, Теодор напомнит Вивиан кто она такая и где её место.