Глава 35
Глава 35
Холод вползал под кожу, словно хитрый зверь — не кусал, не жалил, а медленно, методично вгрызался в кости, заставляя дрожать нутро. Эсфия больше не чувствовала пальцев. Не чувствовала времени. Только боль — глухую, липкую, тяжёлую, как болотный туман. Она поселилась в ноге и теперь пульсировала с каждым ударом сердца. Эсфия даже не пыталась встать.
Мир раскачивался на грани забытья. Сквозь спутанные ресницы она видела, как девушки по очереди поднимаются, поправляют лямки, кутаются в жалкие обрывки ткани. Кто-то молча растирал ладони, кто-то тихо бормотал молитву, не глядя по сторонам. Ни одна не подошла. Ни одна.
Тевар стоял в стороне, недвижим, словно вырубленный из тёмного камня. Его лицо оставалось безмолвным, и от этого спокойствия пробирало до морозных мурашек. Рядом — Сиянна. Шевелились губы, но слов Эсфия не слышала. Только чувствовала пальцы Сиянны крепко сжимают её ладонь, будто веря, что чтобы ее спасти. Но в глазах уже плескалась та самая безысходность, от которой сжимается грудь.
— Прошу... — шепнула она. — Не оставляйте её...
Но шаги уже удалялись. Одна за другой, девочки становились в строй покорно, как сломанные куклы. Ни одна не обернулась.
Сиянна подняла глаза на Тевара.
— Она не доживёт до ночи.
Он молчал.
— Я останусь.
— Нет, — отрезал он. Глухо, как удар. — Ты пойдёшь.
— Я не брошу её.
— Не тебе выбирать, — сказал он и шагнул ближе.
Его рука легла на её плечо, и Эсфия впервые увидела, как сжалось лицо Сиянны. Одно короткое мгновение словно внутри неё что-то надломилось. Затем — дрожь. Резкая, будто лихорадка. Словно тело боролось с душой.
— Иди, — хрипло прошептала Эсфия.
Сиянна всхлипнула. Склонилась, обняла её быстро, коротко, но тепло. Потом пошла. Шатаясь, будто чужое тело подчинялось приказу. Она не обернулась.
Эсфия осталась одна.
Шаги стихли, поглотились лесом и лишь ветер шевелил высокую траву, да с ветвей падали тяжёлые капли. Где-то вдалеке каркнула ворона.
Одиночество.
...Потом пришла темнота. Густая, вязкая, словно болотная трясина. Она не душила, не страшила — лишь звала, терпеливо и мягко, как мать, поющая колыбельную. Как сон, тянущий в глубину, обещая покой, в котором можно навсегда забыться.
Эсфия слышала капли. Где-то далеко. Медленно. Одна... вторая... третья. И голос.
— Эс...
Знакомый. Тонкий, детский. Теплый, как дыхание под одеялом в зимнюю ночь.
— Лирия?.. — сорвалось с губ.
Сумрак дрогнул и отступил. Перед ней стояла девочка — босая, в тонком белом платье, словно сотканном из тумана. Тонкие руки свисали вдоль тела, запутанные волосы прилипали к щекам. А глаза... огромные, блестящие, тревожные — как озёра перед бурей. Они смотрели прямо в сердце.
— Ты придёшь? — спросила она.
Эсфия сделала шаг и провалилась. Земля исчезла. Только чёрная пустота, в которую она падала, не в силах даже закричать. Вокруг крики, шёпоты, кровь на перьях, цепи, огонь.
— Не оставляй меня, — звучал голос Лирии. — Не как мама... не как папа...
— Я здесь! — Эсфия закричала, сорвав голос. — Я найду тебя! Я обещаю!
Но Лирия отступала. Каждый её шаг — как дыхание призрака. Она таяла, как дым на ветру, исчезала, становясь всё прозрачнее, будто её никогда и не было.
— Ты не успеешь, — шептали мёртвые голоса. — Ты сломана. Ты одна.
— Нет! — вскрикнула Эсфия, отчаянно, почти рыча. — Я жива! Я выстою! Я вырвусь отсюда! Я найду тебя, Лирия! Слышишь?! Я клянусь тебе!
Мрак задрожал, как от раската грома. Что-то в нём сдвинулось. Словно её голос тронул саму глубину.
И она проснулась.
Резко, с хриплым вздохом, будто вынырнула из ледяной воды. Пот градом стекал по лбу, дыхание рвалось на короткие, судорожные рывки. Но она была жива. По-настоящему жива.
Вечер опускался мягко, словно тёплый плащ. Сквозь густую листву пробивался последний свет — тусклый, медный, как если бы за горизонтом пылал затухающей пожар. Ветер замер, и лес погрузился в неподвижное, гнетущее молчание.
Она лежала на сырой земле. Внутри что-то изменилось. Это не было пламенем скорее угольком, тлеющим в глубине. Едва теплым, но живым.
«Я встану», — прошептала она себе. — «Я обещала».
Некоторое время она просто слушала лес вокруг. Тело ныло, холод полз вверх , словно паук по коже. Где-то в ветвях что-то зашевелилось ветка хрустнула, и тишина сомкнулась плотнее.Страх сжимал грудь до дрожи.
Сжав зубы, Эсфия с трудом зашевелилась. Пульс в ноге бился, как тяжёлый молот каждый удар пронзал словно лезвие ножа. Она медленно поднялась на локти, затем, с горькой болью, оперлась на ладони. Мир закружился, потемнело в глазах, живот свело судорогой. Но остановиться было нельзя.
Ползком она добралась до дерева. Обхватила шершавый ствол, прижала лоб к холодной коре ощущая, как от неё идёт слабый, древесный холод. Дышала рвано, с хрипом, каждый вдох резал грудь. Пальцы нащупали корягу она с трудом вытащила её из земли, ломая ногти и рвя порванный рукав рубахи. Боль жгла, но она держалась.
Теперь у неё была опора.
Она встала, тело дрожало, коряга под мышкой казалась тяжёлой, как часть самой её плоти. Каждое движение жгло болью острым огнём, что горел под кожей и не отпускал ни на миг. Но она шла. Шаг — глубокий вдох. Шаг — тяжёлый выдох. Шаг — и вновь пульсирующая боль в ноге.
Назад пути нет. Оборачиваться нельзя.
Только вперёд...
Ночь сползала густой, вязкой тьмой, словно тяжёлым покрывалом, укрывая землю и деревья. Воздух был сырой и гнетущий, с горьким привкусом дыма и сырой земли после дождя.Тени медленно стекали с крыш, ползли по искривлённым заборам, растекались по влажной траве, словно живые существа, наблюдающие за каждым её шагом. Эсфия шла, шатаясь, как тень, почти не ощущая тела. Каждое движение давалось с трудом — нога горела, руки дрожали, дыхание рвалось на хрипы. Но перед глазами всё яснее вырисовывались очертания деревни.
Покосившиеся дома. Навесы. Люди, спящие прямо на земле. Всё застывшее. Словно мёртвое.
Она прошла мимо колодца. Мимо забора. И увидела его.
Тевар сидел на каменной ступени у таверны, медленно курил, затягиваясь дымом, который растворялся в ночной мгле. Свет масляного фонаря играл на его суровом лице, рисуя резкие тени, что сползали по камню и ложились длинной темной дорожкой у его ног.
Когда она подошла, он повернул голову и замер. В его взгляде не было ни удивления, ни страха — лишь тихое, глубокое признание, словно он видел то, что скрывалось за её усталыми глазами.
— Жива, — выдохнул он, голос хриплый, но уверенный.
— Ты знал, что я не смогу идти. Но ушёл.
— Знал, — коротко ответил он.
— Ждёшь кого-то?
Он покачал головой, тяжело.
— Уже нет.
Встал, подошёл ближе, внимательно осмотрел её — от растрёпанных волос до забинтованной ноги.
— Упрямая, — сказал он тихо, — и именно это тебя и спасло.
Она молчала, слова застряли где-то в горле.
— Пойдём, — наконец сказал он. — Я нашёл одну старуху. Говорят, лечит всё, что ещё не сгнило
Она кивнула. Шагнула за ним.
Комната была крошечной, почти угрюмой. В воздухе густо висли запахи полыни, тлеющего ладана и горелого пепла. Старуха молчала, её цепкие пальцы работали быстро и точно. На опухшую ногу даже не взглянула с жалостью — лишь хмыкнула и принялась за дело.
Было больно. Густая мазь жгла кожу, словно пламя, а тёплая настойка проникала глубоко, до самого сердца. Эсфия молчала, стиснув губы, пытаясь не выдать слабость.
Тевар стоял у двери, тоже молчал, словно тень.
— День покоя. Два — если хочешь снова ходить, — прохрипела старуха, аккуратно заматывая ногу чистой тканью.
...Поздняя ночь. Комната была узкой и сырой, с низкими потолками, пропитанная тяжёлым запахом пыли и человеческого пота. Где-то кто-то тихо дышал во сне, кто-то ворочался, тихо стонал, запутываясь в собственных снах. Другие сжимали одеяло так крепко, будто оно могло оградить от всего мира.
Эсфия лежала на жёстком, проваленном тюфяке у самой стены. Тело ныло, особенно нога — боль пульсировала в висках, отзываясь на каждый нервный импульс. Рядом дремали те, кто ещё утром отводил от неё взгляд и поворачивался спиной.
Союзников среди них больше не было.
Она смотрела в потолок, где колебались тени от слабого света — зыбкие отблески прежней жизни, давно ушедшей и уже почти забытой. Мысли крутились без остановки, не давая ни минуты покоя.
Теперь всё изменилось. Иллюзий больше не было. Рядом — не сестры и не подруги. Только тела, связанные страхом и кровавыми узами. Сегодня они предали её. Завтра предадут кого-то другого.
Она запомнит это. Не простит. Не забудет...
Но повернув голову, она увидела лицо Сиянны. Та спала рядом, свернувшись клубком, ладонь сжата в кулак — словно маленький ребёнок. На губах застыла лёгкая, тихая улыбка.
Сердце Эсфии дрогнуло. В груди вспыхнул слабый, но тёплый огонёк — не пламя, но достаточно яркий, чтобы не уйти окончательно в ледяную тьму.
Из-за неё стоит бороться. Из-за неё — и из-за той, кто ждёт. Лирии.
Эсфия закрыла глаза. Сломленной она больше не была.
Теперь она была другой.
Бдительной. Твёрдой. Настороженной.
Она выстоит. Она выберется. И никто больше не заставит её упасть.
Но надежда — крошечная, упрямая, уцелевшая — всё ещё жила. Жила в тихой тишине ночи, в мягком тепле рядом свернувшейся Сиянны. И в сердце, которое, несмотря ни на что, ещё умело любить.