Клевер цветёт

— Знаешь, Гектор, а я тут тебя вчера видела, — сказала Наташа.

— Вчера? — я не понимал, о чём она говорит. Да и где бы она могла меня увидеть? Ведь я целый день был с Никой.

— Да. Ты меня чуть не сбил, между прочим, — она улыбнулась.

— Серьёзно?

— Ага. Ты бежал домой так быстро, что чуть меня не сшиб. Я даже удивилась, никогда тебя таким не видела. А ты был такой счастливый. Что-нибудь случилось, что-то хорошее, да?

Ой-ой, а вот это уже скверно... Я не знал, что и ответить. Я понимал, конечно, что деревенские рано или поздно (а скорее уж рано, чем поздно) столкнутся с Никой, и мне придётся что-то выдумывать, кто она, откуда взялась, что-то, чтобы они не цеплялись к ней, да и ко мне со своими дурацкими расспросами. Но что же мне сказать Наташе?

— Ах, это! — я принуждённо улыбнулся, чувствуя, насколько лживой вышла моя улыбка. — Да, ты права. Действительно случилась очень хорошая вещь! Ты знаешь, Наташ, ко мне в гости приезжает моя, э-э, двоюродная сестра. Да. Мы с ней уже столько лет не виделись, а тут вдруг она мне позвонила и сказала, что приедет на лето! Так классно, я очень по ней соскучился, она же моя любимая сестричка.

— Правда? — Наташа улыбалась, но мне почему-то казалось, что она не верит ни единому слову. Ах, ну да. Врать я не умею совершенно. Иногда это очень некстати...

— Правда. Её зовут Вероника, ей семнадцать лет. У неё сейчас каникулы просто, а родители уехали, и ей не с кем было остаться, вот она и напросилась к нам сюда. Да и потом, деревня для городских жителей полезна. Тут же и молоко свежее, яйца там, ну и всякое такое, и воздух вот тоже...

— Это здорово, Гектор! А она что, москвичка?

— Она-то? Э-э, нет, она вообще-то учится за рубежом, вот. Там, в Голландии. Моя тётя Изольда туда лет десять назад уехала, замуж там вышла. Я Вероничку десять лет не видел, а она, небось, выросла, совсем взрослая стала. Вот так вот...

— Ну надо же, как в жизни бывает, — покачала головой Наташа.

— И не говори... Всяко бывает, видишь как...

— А чего из Ладышкина бежал?

— А, ну, ты знаешь, там же повыше, Ладышкино же на холме стоит, мы-то тут в низинке. А там просто сотовый хорошо ловит. Она мне написала, что позвонит, вот я и бегал вчера, чтобы она смогла до меня дозвониться. А то ей же это дорого, из-за рубежа-то звонить. Не хотел, чтобы звонок пропал...

— Понятно, понятно, — Наташа понимающе кивала головой, а я чувствовал, что проваливаюсь в бездны Ада. Там-то меня за ложь... Впрочем, эта ложь во спасение: она нужна, чтобы спасти Нику от расспросов, а главное — чтобы никто ничего не подумал. Ведь если человек рад видеть свою кузину — ничего в этом такого нет, правда же?

— В общем, такие вот дела, Наташ.

— Понятно... А то ты знаешь, мальки в деревне так и шепчутся: мол, ты влюбился в какую-то девочку из Ладышкина.

— Что?? — я даже рассмеялся от неожиданности. — Влюбился? В девочку из Ладышкина? И ты в это поверила? Зная меня, ты в это поверила??

Видимо, на этот раз я удивился настолько натурально, что она даже смутилась, а румянец на её бледных, почти белых щеках запылал, словно красный сигнал светофора.

— И то правда, — пробормотала она смущённо. — Что-то я совсем... Поверила им, дурочкам этим... А знаешь, некоторые из них в тебя влюблены! Точно-точно, я знаю! Я же врач всё-таки. Вот и ревнуют.

— Да к кому ревновать-то?? — на этот раз уже совсем искренне удивился я. — Глупые они, даром что ли мальки. Ничего, когда узнают про кузину, всё поймут. Я надеюсь, — прибавил я уже не столь уверенно, потому что знал: кузина или нет, но мальки от меня так просто не отстанут.

— Да-да, ты, конечно же, прав, — Наташа весело улыбнулась. — Мальки есть мальки, что с них, глупых, взять, да-да...

Она замолчала; я тоже молчал, не зная, что бы ещё такое сказать.

— Ну, Гектор... Ты извини, что побеспокоила тебя. Инне Иннокентьевне привет передавай от меня.

— Да ничего, всё в порядке... Это ты меня прости, что чуть не сбил тебя вчера... Я бываю очень рассеянным, а тут ещё такая новость... А за привет спасибо, передам обязательно!

— Хорошо, — она всё улыбалась, всё ещё медля уходить: — Ну, тогда я...

И вдруг мы услышали вопль:

— Наталка!!!

Мы почти синхронно обернулись. Вдоль по улице в нашу сторону, тяжко дыша, бежала бабка Никоненкова.

— Наталка, скорее!! — она остановилась, уперлась ладонями в колени и теперь тяжело дышала, словно бегун после спринта: — Ско... скорее!!! Там такое... Такое!!! Валерьянка старуху Царёву убил! — выпалила она.

У меня упала челюсть; у Наташи, очевидно, тоже.

— Как так — убил?

— Ай, милая, ну что ты копаешься! Как убил! Так вот — убил! Скорей, девка, скорее, может быть, успеешь ещё спасти!

Я не верил своим ушам. Валерьянка, и убил кого-то? И потом: старуха Царёва умерла?? Значит, Голоса всё-таки...

— Ох ты, Господи! Гектор! — Наташа смотрела на меня с мольбой. — Пожалуйста, я сейчас туда побегу, а ты добеги до моего дома, принеси инструменты! Там саквояж стоит старый, возле двери прямо! Знаешь, рыжий такой, кожаный!

Я немного колебался, но она уже побежала, а бабка толкнула меня в бок:

— Беги, дурень, беги, чего встал, видишь — доктору инструменты нужны! Ох, горе-то какое, Елена Андревна! У своего дома она лежит, туда беги, да швыдче, швыдче!

И снова с поразительной для своего возраста и комплекции скоростью она понеслась вслед за Наташей.

Ничего не поделать. Наташа жила недалеко, так что я быстро добежал до её дома, прихватил инструменты и, не обращая внимания на окрики её матери, побежал к дому старухи Царёвой.

Я бежал и думал: достоевщина какая-то. Валерьянка убил человека. Не верю. Конечно, старуха была той ещё занозой, но чтобы убить... Нет, тут какая-то ошибка. Этого не может быть. Это всё Голоса. Я уверен. Мама сказала, если Голоса вынесли такой приговор, то, скорее всего, приговорённый действительно умрёт. Но как же тогда... А что, если Валерьянку осудят? За непредумышленное? Это же ужас какой-то!

У дома Царёвых собралась изрядная толпа. Тут было, наверное, всё Рубецкое, а возможно, частично и Ладышкино. Такого скопления народа в деревне я ещё никогда не видел.

— Наташа!

— Гектор, скорее! — я подал ей инструменты. — Она упала неудачно, голову расшибла о камень. Видишь, крови сколько? Сейчас... Сейчас... Сотрясение, конечно, обеспечено, но нам сейчас главное — кровь остановить и проверить, насколько пострадал череп. Эх, а вообще повезло старой — лбом упала! Упала бы навзничь — всё, я бы уже ничем помочь не смогла. А так, может быть...

Она вовсю колдовала над какими-то пузырьками, ватой, и ещё чем-то.

— Подержи тут!

Старуха была без сознания, — наверное, и к лучшему. И так воплей было слишком много. Наташе, видно, это тоже надоело.

— А ну, заткнулись все! — крикнула она. — Не мешать! Все отошли отсюда, быстро! Вам тут не цирк!

И, как ни странно, деревенские её послушались! Может потому, что никогда не слышали, чтобы робкая Наташа так командовала, никогда не слышали столько непреклонной силы в её голосе.

А она работала. Я следил за её руками — сильными, быстрыми, ловкими, — и не мог не восхищаться тем, как профессионально она делает свою работу.

— Готово. Кровь остановили. Уфф... — она отёрла рукавом пот со лба. — Гектор, давай компресс! Там, в правом отделении!

— Держи!

Наташа приложила компресс к ране.

— Марлю и бинт!

— Вот они!

Она быстро, но очень аккуратно перебинтовала старухе голову. Похоже, дело было сделано.

— В «скорую» звонили? А, чёрт с ним! Кто отвезёт в Сасово? Ну?!

Собравшиеся переминались с ноги на ногу. Везти старуху за сотню километров не хотелось никому.

— Да что ж вы за люди-то такие! — в сердцах воскликнула Наташа. — Зачем тогда меня звали? Ну померла бы бабка тут, вам-то что?

— Слышь, Наталья, не шуми, — Мишка Евсеев, здоровущий мужик, который в Рубецкое приезжал к стареньким родителям, смущённо смотрел себе под ноги: — Это, давай я отвезу. У меня «тойота», доедем быстро...

— Ох, Мишка! Вот, нашёлся хороший человек! — Наташу было просто не узнать. Вместо робкой, забитой девочки, которую я знал, передо мной была взрослая, сильная, смелая женщина.

— Я тоже могу... — пробормотал кто-то в толпе.

— Давай, вместе поехали, веселее будет, — ответил Мишка.

Долго ли, коротко ли погрузили старуху Царёву в здоровенный, прямо как его хозяин, джип «тойота». Мишка и Пашка, который тоже вызывался ехать, залезли в машину.

— Я тоже еду, — сказала Наташа. — Я должна, я же врач. Гектор, — она обернулась ко мне, и в её глазах я вдруг увидел такое отчаянье, что мне стало не по себе. — Гектор, спасибо тебе. А ты... поехать не можешь?

Внутри у меня от этого вопроса всё замерло, но меня спас Мишка:

— Да куда ж он влезет, Наталья! Старуха всё сиденье занимает, да ты, да Пашка, да я. Ну чего мне, в багажник Гектора класть, что ли? Давай, поехали уже, а то сама торопила-торопила, а теперь...

— Да, конечно... — Наташино лицо как-то сразу потускнело, а плечи опустились. — Конечно. Давай, Миш, поехали.

Она влезла в машину. Мишка закрыл за ней дверь, потом влез на водительское сиденье и хлопнул своей дверью. Двигатель автомобиля заурчал, «тойота» взяла с места и, поднимая клубы пыли, поехала прочь из деревни.

Деревенские провожали её взглядом. А я отыскал глазами Валерьянку, — он сидел на земле, неподвижный, словно ушёл в медитацию.

Тут кто-то заметил мой взгляд, и о Валерьянке вспомнили...

— Ах ты, наркоман проклятый! Да чего ж ты творишь-то?! Ты же чуть не убил старуху!

— А может, и убил. Много ей надо, старухе-то. Ей сколько было-то?

— Девяносто один, девяносто два должно было в этом году исполнится.

— Даа... Может быть, уже и не исполнится.

— Ты понимаешь, что ты наделал?! Да как ты вообще умудрился?!

— Да он же наркоман! Он же там витает невесть где! Кайф ловит! А из-за этого люди умирают!

— Чем ты только думал, чучело?

— Да нечем там думать, выкурил все мозги-то! Вон, гляньте на него, он же совсем никакой!

— Вот, пригрели змею! Как чуяла я, что нельзя ему доверять! А мы его приняли, как человека, как своего приняли! И вот что он нам в ответ! Глядите, он ещё и за нас примется, вот увидите!

За всем этим гомоном... Валерьянка, казалось, не только не обращал на деревенских внимания, но и вообще не подавал признаков жизни, как вдруг совершенно неожиданно поднял глаза и оглядел тех, кто уже был готов его линчевать. Взгляд у него был мутный, но Валерьянка был здесь. Он всё видел. Всё слышал.

— Пригрели, значит? — каким-то не своим голосом проскрежетал он. — Как человека, значит? Добродушные селяне, значит?

Народ приумолк. Кто-то попытался что-то сказать, но слова застряли поперёк горла.

Валерьянка медленно поднимался на ноги. Он был страшен.

— Добрые, значит? Со всссей душой, значит?

Деревенские, кажется, струхнули. Никто не знал, на что способен этот «наркоман». Мало ли что ему в голову взбредёт...

Но Валерьянка не стал никого убивать, никого не стал проклинать, ничего такого.

— Суки вы все, — отчеканил он и сплюнул. Потом развернулся и зашагал к своему дому, спокойно и с достоинством. Он был один против всех, но он знал, что они против него ничто.

А они молча смотрели ему вслед. Потом кто-то хмыкнул. Вдруг огромный толстяк с бритой головой, блестящей, словно наполированная, улыбнулся и пошёл за Валерьянкой следом. Его провожали удивлёнными взглядами.

— А это кто?

— А, это Матвей Евдокимыч. Крупенин. Ладышкинский он.

— А чегой-то он за Наркоманом пошёл?

— А пёс его знает...

— А вы слыхали? Говорят, колдун он...

— Да иди ты.

— Я точно говорю. Слышал, он ещё у старого Михалыча учился, а тот точно колдуном был, это все знают.

— У Михалыча? Это тот полоумный ладышкинский старикан?!

— Ну. Он сколько, лет пять назад уже как помер, наверное?

— А чё ты думаешь, что этот Крупенин — колдун? Я вот уже давно тут живу, ты знаешь. Знаю всех, и рубецких, и ладышкинских, и мордасовских, и макшеевских. А его что-то не припомню.

— Да не, он уже год тут живёт, наверное. А раньше, по-моему, приезжал.

— Да, точно-точно, приезжал, я помню.

— Поди ж ты. Колдун?

— Ну.

— Тады ясно, чего он к Наркоману-то пошёл. Тёмные делишки что у одного, что у второго.

— Ой, мужики, ну хорош трепать, ну прям как бабы, сплетни разводите!

— Да отвали ты. Какие тут тебе сплетни, тут разговор серьёзный...

— Да уж, обалдеть какой серьёзный.

— А вы слыхали...

Но я не успел дослушать: от толпы вдруг отделилась ещё одна фигура, в которой я узнал дядю Сашу. Я невольно улыбнулся. Ну конечно, дядь Саш. Если не ты, так кто ж ещё-то...

Недолго думая, он пошёл вслед за толстяком Крупениным и Валерьянкой. Вскоре все трое скрылись за поворотом.

— О, смотри, и Сашка туда же! А он-то, он-то чего туда пошёл?

— Да чё туда-то? Он, может, просто домой пошёл! Чего пристал к человеку? Мне на этого Крупенина похрену, да и на Нарика тоже, но Сашку ты не трожь, Сашка наш мужик, мировой. Ну, пьёт сильно, конечно, дык а кто ж сейчас не пьёт-то, с такой-то жизни...

— Да-а уж...

Деревенские ещё немного постояли, поболтали, да и начали расходиться. Я стоял, пребывая в какой-то странной апатии.

«А почему я не пошёл за ним?.. Я ведь вроде как его друг. Брат по разуму... Хотя что я ему сейчас... Чем я ему сейчас помогу...»

И тут меня словно током ударило.

Я посмотрел на часы — ну точно, без двадцати четыре!

И я со всех ног помчался по деревне, а потом по лугам, в сторону клеверного поля, где ждала меня моя Ника.

«Только дождись меня, Ника, пожалуйста, только не улетай, только не пропадай, хорошо?!»

Я бежал и чувствовал, что мои «крылья любви» словно ослабли. Казалось, я очень устал. А вроде и бегал-то немного...

«Да уж... Вот уж точно «особенный день». Только кто сказал, что «особенный» значит «хороший»? Но ничего-ничего, я добегу, добегу, Ника, я уже, я скоро...»

Вот и заветный пригорок. Я одним махом перепрыгнул через него и остановился. Сердце моё замерло.

Нет. Всё хорошо. «Дзинсоку» так же стоял на своём месте, как и тогда, когда я видел его в последний раз.

— Ника!!!

Цвёл клевер под моими ногами.

А она сидела там, под крылом корабля, с какой-то сумкой, и улыбалась мне.

— Ника! Боже, как же я рад наконец тебя увидеть!

Я упал на колени и заключил свою любимую девочку в самые крепкие объятья, на которые только был способен.

— Уй-уй, раздавишь же! Гекко!

— Ох, ну я дурак! Прости меня, пожалуйста! Ника! Просто я так... Знаешь, у меня такое чувство, что прошло какое-то совершенно невероятное количество времени! А ещё там, в деревне, всякие перипетии, ужас...

— Ничего, Гекко. Я тоже очень рада тебя видеть!

Она улыбалась так радостно и светло, что за эту улыбку я готов был отдать всю планету Земля, всю Солнечную Систему, всё что угодно.

— Ну что, пошли?

— Пошли!

Боже, ты меня слышишь, я же знаю. Боже, сделай так, чтобы это счастье никогда, никогда-никогда не кончалось!