Клевер цветёт

Я бежал — и, кажется, ещё быстрее, чем вчера. Мысль о скорой встрече с Никой словно наделяла меня нечеловеческой силой. В общем-то, от Рубецкого до клеверного поля дорога довольно долгая, но сейчас это расстояние казалось мне несущественным. Я «летел на крыльях любви», как вчера пошутила мама. А я даже не рассердился на эту шутку. Потому что она, как и мамины сказки, шуткой не была. Она была правдой.

И вот уже заветный пригорок. Я на одном дыхании перемахнул, будто перелетел через него, готовясь к радостной встрече, как вдруг остановился, не веря собственным глазам.

Клеверное поле было на своём месте, клевер всё так же цвёл. Но «Дзинсоку» там не было! Огромный космический корабль исчез, как будто и не появлялся здесь никогда!

Внутри что-то оборвалось.

Но я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет. Такого быть не могло. Она не могла улететь, ничего мне не сказав. Не могла. А может быть, она просто починила свой маскировочный модуль? Ну, ведь если я увидел корабль, значит, теоретически, его может увидеть и кто-то другой, а это нежелательно, так ведь?

Я шёл по полю. Вот, вот здесь стоял, зарывшись крыльями в землю, «Дзинсоку». Здесь. Но... Никаких следов. Земля не тронута. Клевер не примят.

Меня душили слёзы. Как же так? Почему? Что случилось?

Я стоял там и смотрел вверх, а наверху было небо — высокое, чистое, ни облачка.

«Как же так...»

Внезапно день потемнел; я смотрел вокруг, но не видел ничего. Я протёр глаза, а когда открыл их, то обнаружил, что небо превратилось в потолок моей комнаты, выкрашенный светло-голубой краской. Это мама его так выкрасила, когда мы только переехали сюда. По её словам, такой потолок должен был визуально увеличивать комнату, а ещё улучшать настроение.

Не знаю, что и кому он был должен, но сейчас моё настроение и правда существенно улучшилось. Я вытер слёзы и сел на кровати. Это был всего лишь сон. Просто сон. Правильно, я же боюсь её потерять, не хочу, чтобы она улетала...

И тут вдруг я спохватился. Вот оно. Я не хочу, чтобы она улетала. Да, конечно. Это понятно. Но не слишком ли эгоистично? Что, если они всё-таки её найдут, эти её друзья, этот Капитан Морозов и все остальные? Что если они прилетят или ещё каким-нибудь образом заберут её отсюда, заберут домой?

Что будет со мной? А?

Утренний свет пробивался сквозь завесу штор. Солнце вставало, освещая мою комнату. Должно быть, сегодня будет чудесный день. Может быть, даже попрохладнее будет. А ещё сегодня я заберу Нику с поля. И она будет здесь, рядом со мной...

Надолго ли?

Приподнявшееся было после сна, настроение моё снова испортилось. Но я заставил себя отогнать эти мысли.

Нет, не так. Я не стану об этом думать. Ведь она всё ещё здесь. И, быть может, они никогда её не найдут. И тогда у нас всё будет хорошо, так ведь? У нас. Только так, и никак иначе.

Я спустился на первый этаж; мама вовсю колдовала на кухне.

— Проснулся, герой-любовник? — крикнула она. Я фыркнул и ушёл умываться. У нас была нормальная ванная с раковиной, но мне очень нравилось умываться водой из старинного рукомойника, что висел во дворе. Я взял полотенце, зубную щётку с пастой, и вышел во двор.

Погода действительно была чудесной.

«Чёрт возьми, это же Неверленд, в конце концов. Всё это просто не может кончиться вот так. Она не исчезнет. Я не потеряю её».

Я чистил зубы и думал о Нике.

«А может, ну, чисто гипотетически: могла бы она взять меня с собой, на Аврору? Или нет? Я, конечно, человек из прошлого, но ведь и пространство другое, так? Может быть, она тогда и меня возьмёт? Но тогда как я оставлю маму тут? У неё же никого больше нет. Может, её тоже можно будет взять? Если что...»

Я посмотрел на своё отражение в старом, потемневшем от времени зеркале.

— И угораздило же тебя, Гектор Платонович, влюбиться в инопланетянку из будущего. До такого даже Валерьянка не допетрит.

Вздохнув, я прополоскал рот и вытер лицо. Пора идти завтракать.

Потом, после завтрака, у нас был час чтения. Так было заведено ещё с моего рождения и, вероятно, до него, хотя раньше час чтения утром бывал только по выходным дням, а по будням он был после ужина. Но с тех пор как мы поселились здесь, мама предложила перенести час чтения на утро, и всё из-за звёзд. Она всегда очень любила смотреть на звёзды, это было ещё одной нашей традицией. А в этом небе столько звёзд, что после ужина стоит идти на улицу, а не сидеть за книгой. Так и повелось у нас.

Я всегда любил часы чтения. Это были, пожалуй, самые лучшие часы. Возможность побыть в компании любимых персонажей, обсудить с мамой ту или иную книгу... Что могло быть лучше? В детстве — ничего, но сегодня я никак не мог успокоиться и сосредоточиться на книге. Минут двадцать мама наблюдала за моими мучениями, а потом сказала:

— Слушай, Гека. Не можешь читать — не читай, я не обижусь. Я же знаю, у тебя сейчас голова занята гораздо более волнующим сюжетом, — она улыбнулась. — Но ведь рано ещё?

— Рано, ещё и двенадцати нет, а мне только к четырём часам нужно...

— А ожидания тягостны, да? Эх, Гека. А знаешь, я бы сейчас многое отдала, чтобы оказаться на твоём месте или хотя бы чувствовать что-то похожее.

— Тогда, может, и тебе в кого-нибудь влюбиться?

— В кого, глупый? — она рассмеялась. — В Валерьянку твоего, что ли? Или в Сашку-алконавта?

— Да уж, — пробормотал я, — невелик ассортимент... Но ты же знаешь, сюда время от времени приезжают и новые люди. Может быть, однажды приедет кто-то такой, в кого влюбишься ты?

— Может быть. Главное, чтобы это случилось не через десять лет, не то мне нужно будет подыскивать себе кого-нибудь постарше, а он наверняка окажется жутким занудой, даже хуже, чем твой папа. И всё, тогда я, натурально, помру от передозировки занудства и серьёзности.

— Ну уж конечно.

— Точно-точно! Запомни, Гека: никогда не будь занудным, никогда не будь чересчур серьёзным. Твой папа был чудесным человеком, но его серьёзность его и сгубила. Понял?

— Угу.

— То-то же.

И в этот самый момент в дверь постучали.

— Так-так, — мама сокрушённо покачала головой. — Чувствую, почитать мне сегодня не дадут. Вот что, юноша, раз уж ты не читаешь, дверь открывай сам. И если это опять Царёва или кто-то на неё похожий, избавься от него. Понял? Давай, марш-марш.

Но было поздно: я уже был около двери.

— Ник..!

Но слова застряли в горле.

Это была не Ника.

— Привет, Гектор, — сказала Наташа.

Наташа. Тут я, пожалуй, расскажу о ней поподробнее.

Да, Наташа — это та самая «Наташка», которую хотела сосватать мне старуха Царёва. Вообще, под определённым углом зрения она была... Как бы это сказать... В общем, у нас с ней, пожалуй, было кое-что общее.

Она тоже жила со своей матерью, хотя ей повезло куда меньше, чем мне. Её мать была совершенно ненормальной бабой, взбалмошной и вздорной самодуркой. Наташа должна была слушаться её во всём, потакать во всех безумствах и не сметь ни слова сказать поперёк. Как рассказывала сама Наташа, мать её и в детстве поколачивала частенько, и сейчас руку приложить могла. Я, который любое рукоприкладство воспринимал как нечто совершенно немыслимое, Наташе сочувствовал. Но она, кажется, уже давно привыкла к характеру своей матери и все её выходки переносила стоически. За это я Наташу даже уважал, хотя и не понимал, как можно терпеть подобное.

Наташа была немногим младше меня — ей было двадцать девять. Она закончила медицинский и теперь трудилась в деревне врачом, фельдшером, медсестрой, а иногда и ветеринаром, потому что ближайший ветеринар был либо за двадцать километров в Касимове, либо за семьдесят — в Шилове.

Она была скромной, и скромной во всём. Русые волосы свои она собирала в тугой узел, серо-голубые глаза смотрели робко, всегда словно бы с какой-то надеждой. На лучшую жизнь, наверное. Одевалась она тоже просто, косметикой почти не пользовалась, а потому ни женская, ни мужская части населения деревни не воспринимали её ни в каком другом качестве, кроме как сельского врача.

Подруг у неё не было, над ней тоже подсмеивались взрослые и подшучивали мальки, иногда только делая скидку на её профессию, ведь в итоге лечиться все они ходили к ней.

Она пыталась завязать дружбу со мной, и я, в общем-то, не был особенно против, но воспротивился Валерьянка, чего я от него не то чтобы не ожидал, но...

Она тогда попробовала увязаться за нами, а мы в очередной раз собрались в луга. Но на её робкое «можно мне с вами?» Валерьянка неожиданно ответил резко отрицательно:

— Невозможно. Женщина, послушай. Я терплю вот этого вот чудика, — Валерьянка ткнул в меня пальцем, — только потому, что он мой брат по разуму. Но тебя, женщина, я терпеть не хочу и не буду. Так что, как говорится, звиняй, ничего личного. Можешь списать это на мою мизантропию. А теперь мне пора, так что, как говорится, саёнара.

И с этими словами, не дав девушке сказать ни слова, он продолжил свой путь в луга.

Мне было за Валерьянку стыдно и жаль Наташу, которая стояла с крайне расстроенным видом. Так что я сказал:

— Слушай, ты на него не сердись, он вообще неплохой парень, просто... своеобразный такой, ага. И про мизантропию свою он всё врёт, никакой он не мизантроп. Просто он к женщинам, ну... Не очень... Из-за всех этих деревенских кумушек, понимаешь... Они его с самого начала доставали, наркоманом обзывали, вот он и... Извини, мне жаль, что так получилось.

В принципе, если уж говорить о мизантропии, так я был куда большим мизантропом, чем бродяга Валерьянка, но я был слишком хорошо воспитан, чтобы сделать вид, что Валерьянкин пассаж меня не касается. Да и жалость мне никогда не была чужда.

Так что, когда я закончил свою пламенную речь, я вдруг заметил, с какой благодарностью смотрела на меня Наташа. Мне даже стало немного не по себе, и она, видимо, это поняла. Тогда она просто улыбнулась и сказала:

— Спасибо, Гектор. Ты очень добрый. Ничего, не страшно. Посижу дома.

— Ага... Ну ладно... Тогда... Пока...

— Пока.

Я бросился догонять Валерьянку, но в душе я был рад, что смог отделаться малой кровью. Как знать, почему он так отреагировал на её просьбу. Возможно, у него была на то какая-то вполне определённая причина. Дело в том, что Валерьянка никогда и ничего не делал просто так. Если он что-то говорил, или кого-то не любил, это всегда означало, что причина есть, и она достаточно существенна, чтобы и мне принять её на веру.

В общем, время шло. Меня то и дело пробовали на Наташе женить, что меня ужасно угнетало, и не потому, что она мне была неприятна, отнюдь. Просто любое вмешательство в свою жизнь я расценивал как попытку залезть ко мне в душу в грязных сапогах и вдоволь там потоптаться, а потому гнал прочь любую потенциальную угрозу моей независимости (хотя чаще убегал сам). Возможно, в этом и была причина того, что и саму Наташу я старался по возможности избегать. Она это, в общем-то, понимала, а потому старалась лишний раз меня не беспокоить, за что я был ей очень признателен.

И вот, сегодня она по неизвестной мне причине сама пришла ко мне в дом...

...

Причина... Жизнь всё-таки причудливая штука... И вместе с тем очень простая.

Дело в том (и ни для кого в деревне это не было секретом), что все эти годы Наташа была тайно и безответно в Гектора влюблена. Секретом это не было ни для кого, — кроме, естественно, самого Гектора. А Наташа, будучи девушкой умной, понимала, что признаться ему — значит спровоцировать его на возведение ещё более высокой и теперь уже непроницаемой стены между ними. Этого ей не хотелось, а потому она вела себя с Гектором скромно, робко, стыдливо улыбаясь в ответ на сплетни, взяв в привычку слушать его, затаив дыхание, и держаться подальше от Валерьянки, от которого исходила неясная, но вполне ощутимая угроза.

И всё бы ничего, но вчера, когда она возвращалась домой с вызова, её чуть не сбил её любимый Гектор, бежавший очертя голову, ничего не видя перед собой, с наиглупейшей и наисчастливейшей улыбкой на лице. Она вовремя остановилась — а он даже не заметил её. Недоумевающая, она смотрела ему вслед, и в этот самый момент двое девчонок-мальков, тусовавшихся в сторонке, смеясь, обратились к ней:

— Смотри-ка, Наташка, видать по всему, влюбился твой разлюбезный Гектор в кого-то. Уже который день возвращается откуда-то со стороны Ладышкина, сияя от счастья, как начищенный пятак.

— Девочки, а вы не знаете, ну, кто там... у него..?

— Не-а, не знаем. Не слышали ничего. Ладышкинские ничего такого не говорили. Да мало ли как. Но то, что влюбился, это как пить дать. Так что не повезло тебе, Наташка. Увели парня из-под носа, ах, какая жалость.

Внезапно девушка почувствовала холодную ярость, вдруг овладевшую ей. Она подошла к малькам и отвесила звонкую пощёчину той девчонке, что говорила.

Мальки аж притихли. Такого от тихони-докторши не ожидал никто.

— Слушайте сюда, вы. Ещё хоть слово о Гекторе или о моих чувствах в таком тоне от вас услышу, и одной пощёчиной дело не ограничится. И остальным малькам расскажите. Пусть имеют в виду.

Те почему-то даже и не спорили. Они смотрели докторше в глаза — неожиданно холодные и злые. Такой они её не видели никогда.

— А теперь прочь с глаз моих. Дважды повторять не стану.

Девчонки молча разошлись кто куда. Наташа стояла на дороге и смотрела им вслед. Рука её сжимала ремешок сумки, да так, что костяшки пальцев побелели. А потом, когда улица опустела, она вдруг упала на колени и разрыдалась.

Но даже сквозь рыдания она слышала свои собственные мысли:

«Ну уж нет. Не позволю. Никому не позволю. Гектор мой, и никто не смеет вставать у меня на пути. Никто».

Наконец она встала и медленно пошла к дому. Там её ждала мать, но сегодня, Наташа знала, она не скажет ей ни слова, ни единого упрёка не будет ей сделано. Потому что если будет... Матери придётся пережить нечто похожее на то, что пережили эти мальки.

Больше никакой слабости. Никаких поблажек никому Больше никто не посмеет над ней не то что смеяться — слова будут выбирать, чтобы только не сказать чего-нибудь лишнего.

«А если нет — всех сотру в порошок. Всех, кроме Гектора. Чтобы никто больше нам помешать не мог».

И вот, на следующее утро она решила сама сходить к Гектору и попытаться что-нибудь узнать у него. Она терпела все эти годы, она ни в чём ему не признавалась, просто боялась. Но у этого была и обратная сторона: Гектор считал её человеком, с которым можно было просто хорошо поговорить, — если только подальше от чужих глаз, конечно. Считал другом, без особых неловкостей в её сторону. Это было плюсом. Огромным. Ведь он, сам того не ведя, сможет выдать ей эту свою... Эту... И вот тогда, когда она узнает, в кого он так влюбился, тогда она придёт к ней (благо, визит врача не вызывает никаких подозрений) и заставит её держаться от Гектора подальше. Заставит отвергнуть его. Да, конечно. Ему будет больно. Он будет страдать. Но она, она его сможет утешить. Никто не сможет, никто не посмеет, а она утешит. И тогда он увидит, какая она на самом деле, и тогда она его заинтересует. И тогда она сможет признаться ему в любви, и, возможно, он не отвергнет её. Да, вне всякого сомнения, так и будет.

Так думала Наташа, тогда как бедолага Гектор и не догадывался, что за мысли скрываются в этой русой головке.