Клевер цветёт

— Привет! Поесть принёс?

Я смотрю на Нику и вдруг ловлю себя на том, что глупо улыбаюсь.

— Ага.

— Супер!

Мама, как и обещала, дала мне с собой большой термос чая и целую кучу бутербродов. При виде этого нехитрого провианта глаза Ники засияли; она схватила большой бутерброд с ветчиной и стала упоённо его поедать. Тем временем я наливал ей в кружку чай.

— Вкуснотища, — сказала она с набитым ртом.

— На, запей, — я улыбался. Не знаю, почему, но сейчас я ужасно счастлив. Наверное, это и есть та самая влюблённость.

Доев бутерброд, она вдруг посмотрела на меня как-то виновато.

— Прости... Знаешь, я сегодня вскрыла последнюю упаковку консервов и вдруг подумала: а что, если ты не придёшь? А что, если... испугаешься? Или заблудишься. А то и вообще... А вдруг ты мне просто приснился? Это было ужасно. Знаешь, в тот момент я вдруг почувствовала себя страшно одинокой. Сам посуди: я тут, а они, ну, все остальные, мои друзья, учителя, Капитан, — они все где-то там, и я, наверное, никогда их больше не увижу... И... Уфф, как же здорово, что ты мне не приснился! Что ты и правда есть, что ты пришёл! Потому что питаться кузнечиками — это полбеды. Но ведь я не смогла бы есть их вечно. Однажды наступила бы осень, потом зима... и тогда...

Я отвернулся.

— Ты давай, ешь лучше. Наешься, тогда уже поговорим нормально.

— Хорошо! А ты будешь?

— Ну, разве что чаю выпью.

— Здорово!

Я улыбнулся. Всё-таки она была ещё совсем девчонкой. Рядом с ней я чувствовал себя взрослым и видавшим виды. Смешно, конечно... Я, который боялся деревенских мальков, шарахался от кумушек, прятался за Валерьянкиной спиной, рядом с Никой чувствовал себя кем-то большим и сильным. Казалось, мне всё по плечу. Только бы эта девочка была рядом со мной. Только бы она улыбалась мне, так, как только она и умеет улыбаться. Полжизни за улыбку.

— Ты о чём задумался?

— Что?.. А, нет... Ни о чём, — я взял чашку и налил себе чаю. Отпил глоток. Чай был горячим и сладким. — Приятного аппетита, Ника.

— Спасибо! — она просияла.

Неверленд, да. Но иногда мне тоже кажется, что это сон, который мне повезло увидеть. Удивительный, волшебный сон. Фантастика, как говорил папа.

— А ты один сегодня?

— Что? — я, кажется, задумался. И правда. Валерьянка сегодня повёл себя как-то странно (если допустить, что он вообще может вести себя не странно). Когда я пришёл к нему, радостный (мол, давай скорее, пошли на клеверное поле), он как-то хмуро, исподлобья на меня посмотрел, пробормотал что-то типа того, что он не выспался, чтобы я бросил его и шёл один, после чего просто-напросто захлопнул дверь прямо передо моим носом.

Поэтому я посмотрел на Нику, улыбнулся и сказал:

— Ага, сегодня один.

— Понятно, — она тоже улыбнулась. — О чём сегодня поговорим?

— Ну... Даже не знаю...

И всё-таки порой я чувствовал себя рядом с ней ужасно, как йог, в первый раз севший на гвозди. А она просто смотрела на меня своими невероятными глазами и ждала, что же я отвечу.

— А... Ну... Слушай, а вот ты тогда сказала, помнишь, про глаза...

— Ах, это... — кажется, она немного погрустнела? Эх, тоже мне! Прости, Ника! Бестолковый тебе попался собеседник...

— Нет, если ты не хочешь, то я...

— Да ладно, тут нет ничего такого, ничего из ряда вон. Я тебе расскажу то, что знаю сама, потому что знаю я не так уж и много. Так... с чего бы начать... — она сорвала листочек клевера и задумчиво его пожевала. — В общем, я такой родилась. С такими вот глазами. Мама рассказывала, что врач, который принимал роды, сначала тоже решил, что я родилась слепой. Но потом они поняли, что я вижу всё вокруг ничуть не хуже, а то и лучше, чем остальные. И родители успокоились. Они волновались только, что я буду комплексовать по этому поводу. Но ты знаешь, это никогда не вызывало у меня трудностей. Наоборот: с самого детства мир казался мне полным красок. Даже в сезон дождей я видела не серо-лиловое небо, как другие. Я видела оттенки, игру света, я видела сотни, тысячи оттенков. Для меня это было чем-то обычным, и когда мне говорили о том, что день сегодня серый, я очень удивлялась. Смотрела в окно и не видела там серого дня. Совсем-совсем. Словом, это было странно, но я об этом не думала. А мои сверстники, учителя, — все они старались не говорить об этом, ну, поначалу; потом, узнав меня получше, они и вовсе забывали, что мои глаза вроде как слепые.

Но, Гекко, как же это было красиво! Знаешь, что такое рассвет на Авроре? О, это самое волшебное зрелище в Галактике! Небо понемногу расцветает всеми оттенками, от бледных, когда начинает светать, до необыкновенно ярких, когда восходит наше Солнце. Я не смогу описать тебе этого, это нужно увидеть, и, подозреваю, увидеть моими глазами.

А потом... Мне тогда исполнилось четырнадцать. Однажды с моими родителями связалась одна женщина, учёный. Её звали доктор Джинджер О'Рейли. Она была генетиком, и занималась исследованиями нашего генома. Дело в том, что газовый состав аврорианской атмосферы очень близок к земному, там есть почти все те же химические соединения. Но есть и различия, хотя и несущественные. Одним из таких различий стал открытый ещё в Нулевом году от Исхода газ, который, не мудрствуя лукаво, назвали аврорием. Так вот, доктор О'Рейли работала над гипотезой, основная идея которой заключалась в том, что содержание аврория в атмосфере повлияло на геном бывших землян. Иными словами, мы, аврориане, особенно триста лет спустя, уже отличаемся от тех землян, что покинули Солнечную Систему во время Исхода. Доктор О'Рейли искала по всей Авроре людей, главным образом детей, с различными мутациями. И представь себе, наиболее часто встречающейся мутацией оказалось именно такое зрение, как у меня. На тот момент она обнаружила на Авроре шестерых детей с подобной мутацией. Её исследование показало, что мутация проявила себя в изменении структуры сетчатки и депигментации радужки. Мои глаза такие, почти красные, потому что вместо пигмента в них кровь, как если бы я была альбиносом. Но главное — это мутация, ответственная за модификацию зрительного нерва. То есть не только мои глаза могут видеть в тех спектрах, в которых не видят глаза других аврориан, но и мой мозг воспринимает информацию, идущую от зрительного нерва, несколько иначе. Различие не особо существенное, я не помню деталей, да и не биолог я всё-таки, но, как говорила доктор О'Рейли, именно это различие делает мои будто бы слепые глаза настолько более зрячими. В общем, — подвела итог Ника, — доктор О'Рейли выяснила, что я вижу мир в гораздо более широком диапазоне спектра, чем люди, не подвергшиеся этой мутации. Ночью я вижу ничуть не хуже, чем днём. Но как это происходит, она так и не выяснила, ведь мои глаза можно назвать мёртвыми, потому что внешне они никак не приспосабливаются к изменениям освещения. Они вообще никак не изменяются. Ни размер зрачка, ничего такого. Так что... Я не знаю, как мне удаётся так видеть. Но я вижу, Гекко. Я вижу, например, стадо коров, которые пасутся у старой церкви, — правильно, да? — на холме неподалёку от деревни, из которой ты ко мне приходишь. Хотя отсюда до этой церкви, по-моему, довольно далеко, так? И я видела вчера, как ты смотрел в мою сторону, стоя у двери своего дома. У тебя хороший дом, — она заулыбалась.

Мне, признаться, было немного не по себе. А она продолжала:

— Мне не нужен телескоп. Я могу увидеть звёзды достаточно близко, чтобы рассмотреть их подробно. Отсюда я даже вижу, где находится Аврора, — правда, её видно не всегда. А ещё я могу рассматривать самые маленькие объекты этого мира. Знаешь, как под микроскопом. Я не знаю, как это управляется, но я всегда вижу то, что хочу увидеть, так, как хочу увидеть, и тогда, когда хочу увидеть. Вот так вот, Гекко...

— Д-да уж... Это... Знаешь, был бы я не я, сказал бы, что это невероятно, что ты всё выдумываешь...

— Ага, посмеялся бы надо мной, сказал бы, что я врушка...

— Я никогда так не скажу, Ника.

Девочка смотрела на меня внимательно, серьёзно.

— Правда?

— Правда. Обещаю.

— Хорошо... Здорово, Гекко! Спасибо.

— Слушай! — нашёлся я. — Давно хотел спросить: вот то, как ты меня называешь, Гекко. Почему так?

— Потому что я — Никко, — ответила она.

— А почему ты Никко? Только не говори, что это потому, что я — Гекко.

— Не-ет, — она рассмеялась. — Нет. Просто... Знаешь, у каждого ученика, такого, как я, есть Наставник. Точнее, Наставник-то обычно один на четверых-пятерых учеников, но так уж вышло, что в бортмеханики записали только меня. Вот поэтому я — единственная ученица, у которой есть свой Наставник. Его зовут Асано Уэда. Он — главный инженер у нас, очень умный человек, очень мудрый, хотя ему всего шестьдесят лет.

— А почему «всего»?

— Ну-у, шестьдесят лет для Авроры не возраст. Двести-то, и то не возраст. В наши дни люди живут гораздо дольше, чем в XX, XXI, или даже XXII веке. Фактически, возраст человека ограничивает только он сам. Хотя долгожителей не так уж и много: люди поняли, что жить долго тоже может надоесть. Так что среди аврориан есть и те, кто не только помнит Исход и войну, но и то, что было задолго до этого. То есть, им по двести-триста, а то и по четыреста лет, иногда даже больше. Но таких немного. Обычно это учёные, которые посвящают всю свою жизнь изучению Авроры. Мы, в сущности, не так уж и много знаем о нашем доме.

— А сколько хочешь прожить ты? — я улыбнулся.

— Да я об этом как-то не думала пока... А, какая разница! Сколько получится, столько и проживу.

— Понятно. Ладно, так что там с этими именами?

— А, ну да. Это всё Уэда-сенсей. Это он меня так назвал — Никко. Вроде бы в переводе со старого японского, ну, на котором на Земле говорили, это значит «солнечная». Во всяком случае, он так говорит. Ну и вот. Он всё говорил, что, раз я Никко, то должен однажды найтись и Гекко, то есть «лунный». Я на него сердилась за это, ну, не серьёзно, так, скорее уж для порядка... Но он улыбался, и говорил: вот увидишь, Никко-тян, однажды ты встретишь своего Гекко. И вот теперь представь себе: я спрашиваю, как тебя зовут, а ты... отвечаешь...

Она сосредоточенно разглядывала сорванный листик клевера и, кажется, изо всех сил старалась не смотреть на меня. А я думал: вот оно что. «Солнечная» девчонка встретила «лунного» парня, как и предсказывал ей её Наставник...

Какое-то время мы сидели молча. Она всё вертела в пальцах листик клевера, думая о чём-то своём, как вдруг воскликнула:

— А ты знаешь, я видела вот такой вот клевер на Авроре!

— К... Как это? — я был несколько сбит с толку такой сменой темы, но тут же понял, что это было лучшим вариантом из всех.

— А так. У нас есть Ботанический Сад. Там работает Феликс. Феликс, он киборг. А раньше был человеком, у него и фамилия была — Цимбалин. Представляешь? Ему тоже уже очень много лет; он, наверное, родился в то же время, что и ты. То есть, вот в это. Я слышала, что он однажды попал в катастрофу, разбился на вертолёте. Но всё же выжил, хоть и частично, и его отец, генерал Виктор Иванович Сергеев, с помощью своих друзей смог воскресить Феликса в искусственном теле. Так что теперь Феликс бессмертен, а ещё он невероятно много знает и помнит. Именно ему тогда пришла в голову идея взять с собой земные растения на Аврору. Наш Ботанический Сад просто огромный! Там и животные есть земные, правда, немного. Представляешь? Мы же только по головизору видели, какой была жизнь на Земле. Правда, благодаря своему зрению я иногда посматривала туда, в её сторону, в сторону Солнечной Системы... Но для нас она уже чужая, ведь мы родились на Авроре. И вот, благодаря Саду Феликса, мы можем изучать земные растения. Этот предмет в школе называется «историческая биология». Наверное, один из немногих предметов, на которых я не зевала, — она хихикнула. — А всё потому, что я спешила каждый раз после школы побыстрее долететь до Исследовательского Центра. До наших кораблей. До Уэды-сенсея. Да что там, и до Капитана Морозова, и до Эли, — это первый помощник Капитана, Эли Якобсен. Она очень строгая, но справедливая. А ещё она очень красивая. Уэда-сенсей в её присутствии смущается страшно, знаешь. Так смешно! Да... Так смешно...

По её щекам быстро-быстро пробежали две блестящие дорожки. Но она тут же вытерла лицо кулаком.

— Вот... Тоже мне... Развела тут слякоть... Видишь, какая я... Но я просто... Очень по ним всем скучаю... Ужасно скучаю...

Я не знал, что сказать. Я не умею утешать. Мама редко меня утешала, она чаще меня смешила, так, что я мигом забывал о слезах. Но отчего-то я понимал, что рассмешить Нику у меня не получится. Во всяком случае, не теперь.

Тогда, собравшись с духом, я подсел к ней поближе и, затаив дыхание, слегка приобнял её. Как ни странно, она не вырвалась, не удивилась, а просто уткнулась мне носом в плечо. Я чувствовал, что моя рубашка быстро намокает от её слёз. Хотя плакала она совсем беззвучно. Чувствуя, что всё-таки должен её как-то успокоить, я пробормотал:

— Ну... Ну-ну... Не надо плакать... Не... Н-не надо... Н-ну... М-м-мы же что-нибудь придумаем, в конце концов. В-вот увидишь. И ещё, я уверен, что твои друзья тебя ищут... И обязательно найдут... Но даже если нет... Я всегда... Я в любом случае тебя... тебе... Словом, можешь на меня рассчитывать, вот... И вообще, я подумал, что тебе всё-таки лучше перебраться ко мне... Ну... там... как-никак, дом... Кровать... Вот ты... когда в последний раз спала на настоящей кровати, а? Вот, даже и вспомнить не можешь... А я... А у меня... И мама тебе будет очень рада... Она у меня знаешь, какая... Она у меня замечательная... Вот... Чай умеет готовить по-особому, и вообще... Она... Ну... Ника, не плачь, пожалуйста... Просто идём со мной... Я обещаю, я о тебе позабочусь... Чтобы ты не грустила... Никогда не грустила... Я обещаю... Клянусь!

Она отняла голову от моей рубашки, — на той остались два тёмных, мокрых пятна с неровными краями. Она посмотрела на них и вдруг рассмеялась сквозь слёзы:

— Совсем твоя рубашка промокла...

— Да вот ещё глупости! Высохнет. Ника...

— Хорошо, Гекко, — она вытерла слёзы и теперь смотрела на меня, и улыбалась: — Хорошо, я согласна, я приму твоё приглашение. Буду счастлива пожить в твоём доме. Должна сказать, ты очень гостеприимный. И добрый... И вообще... Прости, больше не буду плакать. Я просто боялась, что, ну... Вдруг они и правда меня ищут, а если я уйду отсюда, как я пойму, что они меня зовут?

— Хмм... — я задумался. — Слушай, но ведь твоё зрение...

— Что моё зрение?

— Я имею в виду, ты ведь можешь увидеть «Дзинсоку» издалека, так?

— Ну да.

— А ты можешь вывести, ну, что-то типа светового сигнала от... Что там у тебя, радиостанция?

— Коммуникатор...

— Вот... От коммуникатора... И если они будут тебя вызывать, то ты увидишь этот сигнал... Ну, не знаю, просто вот пришло мне в голову... Я же гуманитарий, ничего в этом не понимаю...

— Ничего! — она заулыбалась. — Я думаю, можно сделать немножко иначе. Я соберу простой приёмник, и, если они и правда смогут меня вызвать, то, даже если я буду у тебя, коммуникатор передаст сигнал на него! И как я раньше не додумалась. Эх, жаль, что коммуникатор стационарный. Там сложная система, с собой не унести... Но ты молодец! Подал хорошую идею! Спасибо, Гекко!

— Да ладно, что там...

Я был смущён, но вместе с тем я был счастлив, как никогда. Я только надеялся, что смогу хоть как-то помочь Нике, но, честно говоря, не представлял, как я, нелюдимый, необщительный заика-гуманитарий, смогу помочь этой храброй девочке из будущего, которая не теряла присутствия духа в таких обстоятельствах, от которых и Робинзон потерял бы голову.

— Спасибо, Гекко! — воскликнула Ника.

И вдруг чмокнула меня в щёку.

И в этот самый момент мой мир, чем бы он ни был, сном, или ещё чем-нибудь, окончательно перестал иметь для меня какое-либо значение.

...

— Короче, Гекко, давай так. Сегодня я переночую здесь, завтра соберу приёмник, сделаю всё необходимое, а ты потом за мной зайдёшь, скажем, часа в четыре. Хорошо?

— Хорошо, договорились.

— Конечно, я могу и сама дойти, я знаю, где ты живёшь...

— Нет-нет-нет! — вскинулся я. — Я хочу проводить тебя до дома, помочь тебе, ну и там... А то мало ли что, ещё деревенские привяжутся, они такие, они могут...

Ника улыбнулась.

— Договорились. Значит, в четыре?

— Ага!

— Супер! Ладно, ты сейчас беги домой, а то уже темнеет. Завтра... нужно многое успеть сделать.

— Хорошо! Ника!

Не в силах себя сдержать, я обнял девочку и тут же помчался по дороге прочь от клеверного поля, даже не попрощавшись. А зачем? Завтра мы увидимся снова, и тогда... тогда...

Я бежал, и мне казалось, что я бегу быстрее ветра. Вообще, я всегда был довольно хилым, и в институте уроки физкультуры были моим проклятием, но сейчас мне казалось, что у меня выросли крылья, и на этих крыльях я летел, как птица, к своему дому, не обращая никакого внимания на то, что творилось вокруг, на случайных прохожих, на вкопанные в землю автомобильные покрышки (что за глупая мода), через которые я перелетал одним махом... И только у самого крыльца я остановился и, обернувшись, посмотрел туда, где оставалось в топких вечерних сумерках клеверное поле, «Дзинсоку», и девочка, при виде которой мне хотелось петь.

Никогда за всю свою жизнь я не чувствовал ничего подобного.

«Завтра, Ника, завтра в четыре, дождись меня, я приду, и мы с тобой отправимся сюда вместе, в мой дом. А по пути будем болтать о всяком разном. И я буду тебя защищать, от всего, и что бы ни случилось, я всегда буду рядом, я сделаю всё, чтобы ты улыбалась, всё, чтобы ты больше не плакала, что бы ни случилось, что бы ни случилось...»

— Ну что, признался ей, да?

Мама стояла в проёме двери и хитро улыбалась. Я тоже улыбнулся и помотал головой:

— Не-а.

— Ох, Гека, ну ты и чучело! — она рассмеялась. — Но я вижу по тебе, что, даже если ты не сказал самых главных слов, ты всё равно многое сделал сегодня. Правда ведь?

— Кажется... кажется, да!

— Она согласилась прийти?

— Да!

— Ну и отлично! Я очень рада, сынок. Очень.

— Ага, я тоже! Знаешь, я никогда не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас! Я никогда не был так рад, как сейчас! Это, вот это вот, — это и есть влюблённость, да? Это вот так вот люди влюбляются? И ты тоже?

Она кивнула:

— Да, Гектор. Именно так.

— Ты была права. Это действительно нужно пережить. Это действительно невыразимо, — я вздохнул. Улыбка не сходила с моего лица.

А потом я вдруг подумал: она же сейчас, должно быть, смотрит на меня! Я посмотрел туда, в сторону клеверного поля, и, радостно улыбаясь, помахал Нике рукой.

— Звёзды будем смотреть сегодня?

— Конечно, мам. Конечно посмотрим. А завтра надо встать пораньше. Завтра совершенно особенный день.

— Верю.

И мы смотрели вверх, на звёзды, на усыпной купол, и улыбались.

А где-то там, не знаю точно, где именно, сияла та самая звёздочка — Аврора.