Клевер цветёт

— Что ты с ней сделала?

— Ничего я не делала, — мама невинно похлопала ресницами. — Это была не я.

— Здорово... — пробурчал я. Впрочем, если честно, такое положение вещей мне даже начинало нравиться, но я всё-таки недоумевал. Ну, для порядка.

Дело в том, что, как только я распрощался с Валерьянкой и дошёл до дома, прямо у крыльца меня чуть не сбила с ног старуха Царёва, деревенская сваха. Я, наверное, ещё нескоро забуду её глаза — выпученные, ошалевшие от страха, не видящие ничего перед собой. Не заметив меня, она пулей пролетела мимо и, поднимая пыль, помчалась в улице, путаясь в юбках, словно за ней гнался сам дьявол.

А дома мама мирно разливала чай по чашкам. Он у неё всегда был ужасно вкусным, этот чай. Мама рассказывала, что в молодости она дружила с семьёй китайцев по фамилии Шэнь, которые учились в Институте Дружбы Народов. И вот эти китайцы научили маму правильно заваривать чай. По-китайски. А она разучивала с ними русские романсы. Вообще, у мамы множество подобных историй, в которые даже папа частенько не верил. Хотя в этой истории как раз нет ничего невероятного. К тому же чай у мамы всегда был превосходный.

— Говорю же, ничего я с ней не делала. Она пришла, то да сё, стала говорить о том, как здорово было бы тебя женить на какой-то там барышне... уже и не вспомню... Ну и вот. Я ей предложила чаю, она с радостью согласилась. И пока я готовила чай в комнате, она сидела на кухне. Тогда-то Голоса и услышала.

А. Вот, значит, в чём дело. Снова Голоса.

Это была мамина тайна. Вообще, тайн у неё немало, даже много, но — не от меня. А вот о Голосах мама даже мне почти не рассказывала. Хотя, как она говорила, это не от недоверия ко мне, а просто потому, что Голоса — настолько непростая штука, что рассказать о них что-то более-менее связное довольно затруднительно.

— И вот, вообрази. Я-то из комнаты всё слышу. А бабуля сидит, расслабилась, в окошко смотрит. И тут прямо около неё кто-то говорит: «Так. Ну что. Старушка-то зажилась, конечно. Ты как думаешь?» — это говорит такой, знаешь, мужской Голос, глубокий, даже красивый. Говорит так с ленцой, как о чём-то обыденном. Бабуля, натурально, не понимает, что это вдруг такое было. Думает, может с улицы кто? Пытается в окно разглядеть, если ли там кто-нибудь. А в это время второй Голос — женский уже, такой низковатый, с хрипотцой, — первому отвечает: «И то верно. Ещё как зажилась. Так... Что тут у нас... Царёва Елена Андреевна, 1919 года рожденья... Да, определённо, все сроки вышли. Вообще, беда с этими деревенскими. Покуда до них дело доходит, умудряются прожить столько, сколько ни один городской и во сне не проживёт».

Старушка обмирает. Выглядывает в комнату — а я там вся такая в чайной церемонии, колдую над чайником, на неё ноль внимания. А тут опять первый Голос:

«Значит, будешь брать? Слушай, а может, предупредить её, а? Как в «Гамлете». Типа, «всей жизни у тебя на полчаса...», или что-то такое».

На что второй отвечает:

«Слушай, ну ты меня-то не учи, да? Я же Смерть, в конце концов. Дело своё знаю. Тем более, чую, бабуля нас слышит».

Бабуля пытается что-то сказать, да, видать, слова в горле застряли. И тут ей прямо на ухо, тот, второй, женский Голос и говорит:

«Бабуля! Слышишь, что говорю? Бабуля, не трухай. Скоро приду, лады?»

Мама заливисто смеётся.

— И вот она вдруг срывается с места и, чуть ли не выбив дверь, вылетает из дома. Говоришь, она и тебя чуть не сшибла? Здорово Голоса старушку напугали, конечно. Но было весело.

— Как-то это жестоко... — бурчу я.

— Не ворчи, — мама ставит на стол пиалы с улуном. — Кроме того, я-то тут при чём? Я тут вообще для мебели, Голоса от меня никак не зависят, я же тебе говорила. Да ты и сам слышал.

— Слышал. Просто...

— Да ладно, Гека. Тем более, старуха же тебя допекала этой своей женитьбой Бальзаминова, так ведь?

— Но это же не повод, — возражаю я.

— А я и не говорю, что повод. Но Голосам, ты знаешь, повод не нужен, у них свои резоны.

Мама — сама невинность. Впрочем, она говорит правду. Голоса — это Голоса. Тут уже ничего не поделаешь.

— Думаешь, они её, ну...

— Правда ли они её приберут? А что, запросто. Они вообще ничего просто так не говорят, как правило. Ну, то есть, прецеденты бывали, но это было скорее чем-то вроде юмора. Жестокого юмора, согласна. Но это уже не ко мне. А так, думаю, всё может быть. Да и как бы бабулю инфаркт не схватил после такого откровения.

— Да-а...

Вообще, немного стыдно в таком признаваться, но я даже благодарен Голосам. Если старуха всё же уцелеет, или же просто успеет растрепать всей деревне о том, что тут услышала, велика вероятность, что нас и наш дом ещё долго будут обходить стороной. Хотя нынешние деревенские уже не столь суеверны, как лет сто назад, и всё же...

— Хочешь, чтобы за тобой закрепилась слава ведьмы? — подмигиваю маме. Она притворно сердится:

— Ну что за глупости, Гека. Ты же взрослый, умный мальчик...

Тут уже она не выдерживает и звонко хохочет.

— Ну я у тебя просто как Солоха, да? А ты, значит, Вакула. Будешь Вакулой? — она легонько бьёт меня кулачком в плечо.

— Вот ещё... — фыркаю я. 

Чай непередаваемо вкусен.

— Ладно, — мама, кажется, немного успокоилась. — Теперь твоя очередь. Рассказывай.

— А? Что рассказывать-то?

Мама улыбается.

— А что, и рассказать нечего?

— Ну, в общем, что... Там красиво было, — нахожусь я. — Там, знаешь, клеверное поле. Красота. Белый клевер, розовый, красный, всё цветёт... В жизни такой красоты не видел.

— Классно.

— Ага.

— А бабочки?

— Бабочки?

— А разве ты там никого не поймал?

— Нет, я... Нет, как-то не сложилось. Кроме того, Валерьянка, он... учил меня релаксировать, вот.

— Тебя. Релаксировать.

— Ну да. А что такого?

— Да нет, ничего, — она усмехается. — И как, научился?

— Не знаю, если честно... Потому что сам он довольно быстро уснул и проспал всё оставшееся время.

— А ты что делал? — интересуется мама.

— Да ничего, в общем... Бродил там... Любовался...

— Ну надо же! — удивляется мама. — Любовался!

— А что такого? — запальчиво возражаю я. — Разве я не могу просто полюбоваться видом цветущего клевера? Как по мне, так он ничуть не хуже цветущей вишни.

— Вишни, значит... Ладно, — мама отпивает чай из пиалы. — Не хочешь мне ничего рассказывать — не рассказывай, твоё право.

Мама обижается. Это я нутром чую. Точнее, не обижается даже; она мне всегда говорила, что не умеет обижаться. И всё-таки... В конце концов, если она не умеет обижаться, то я не умею врать. Совершенно не умею врать. В принципе, мне и не нужно, но бывает и так, что... Ну, вот так вот, короче. Как сейчас.

И тут совершенно неожиданно для себя я спрашиваю у мамы:

— Мам, а ты когда-нибудь влюблялась?

Она смотрит на меня и улыбается. Так по-доброму, так светло. Она совсем не удивлена! Неужели у меня все эмоции на лбу написаны...

— Было дело, Гека. Было дело.

— А... А что ты при этом чувствовала?

— Чувствовала? — она задумалась. — Как тебе сказать. Я волновалась. Нервничала. Не могла найти себе места. Если не видела того, в кого была влюблена — умирала от тоски. Мне казалось, что во всём мире не осталось больше никого, кроме меня. Даже Голоса утихали. А когда я его видела, то мир расцветал всеми цветами радуги, и в то же время я ужасно смущалась, не могла даже толком посмотреть на него... Не знаю, Гека, все слова кажутся такими банальными, такими шаблонными... Картонными, короче. Влюблённость не описать, её надо пережить. Хотя бы раз. Вот и ты, значит, влюбился.

Она улыбалась.

— Нет! Нет, погоди, не торопи. Я просто... А тот, в кого ты была влюблена — это был папа, да?

— Папа? А, ну... Нет, Гека. Что врать-то. Не папа. Папа смешной был ужасно, но влюбиться в него — нет уж! — она прыснула в кулачок, совсем как те деревенские девчонки. А я подумал: мама, ты, кажется, совсем не изменилась, ты всегда такой была. Молодой, смешливой. Недаром папа частенько звал тебя Пеппи. Но тебе это, кажется, даже нравилось, недаром ты заплетала свои рыжие волосы в две тугие косички, чем вводила в ступор всех наших чопорных родственников.

Ни у кого не было такой мамы, как у меня.

— А кто тогда?

— Давай я тебе как-нибудь в другой раз расскажу, хорошо?

«Сколько же у тебя секретов...»

— Ага, то есть, ты хочешь, чтобы я тебе всё рассказывал про свои влюблённости, а сама чуть что «давай потомом» отделываешься, да? Нечестно получается.

— Ага! Вот ты и признался, что влюблён.

— Ничего я не признавался!

— Признался-признался!

— Да ну тебя... Я у тебя хотел совета спросить, а ты насмешничаешь...

— Ну, и сразу надулся, как шарик воздушный, — она рассмеялась. — Возьмём-ка мы Геку, надуем мы буку и в небо запустим, как шарик воздушный; пускай улетает надутая бука, мы плакать не станем о буке надутой.

— Фу-ты!

— И нечего мне тут фукать, надутая бука.

Это она меня в детстве так называла, когда я обижался. И этот псевдостишок она всегда декламировала перед папой, уморительно надувая щёки, — изображала эту самую надутую буку. Папа смеялся, а я изо всех сил старался обижаться, но у меня ничего не получалось, и скоро я, забыв обиду, хохотал вместе с ними.

Ни у кого не было такой замечательной семьи, как у меня.

Вот и теперь я поймал себя на том, что улыбаюсь.

— Ну что, сдулся, бука? — мама хихикнула.

— Да ну тебя.

— Ах, значит, «ну меня»? Ясно-понятно. Лучше расскажи, надутая бука, в кого ты влюбился. Давай, рассказывай быстрее, а то ведь улетишь сейчас, и всё, поминай как звали.

— А ты...

— Что — я? Думаешь, не поверю? Зря. Ты же знаешь, я тебе всегда верю.

— Да нет, я просто... Короче, дело было так...

И я рассказал ей всю эту странную историю.

По мере того, как мой рассказ приближался к своему концу, она почему-то посерьёзнела. Слушала меня, кивала иногда головой. Иногда смешно поджимала губы.

— ...Ну, вот как-то так. Не знаю... Знаешь, всякое ведь бывало. А тут Неверленд же, я был готов к чему угодно. Но ты знаешь, всегда выходит так... Всегда случается что-то такое, к чему ты не готов. Даже если тебе кажется, что ты готов ко всему.

— Понимаю, — она кивнула. — Понимаю... Но ведь это...

— Что?

— Это же здорово! — и мама снова заулыбалась.

— Почему? — опешил я.

— А почему нет? В конце концов, какая разница, откуда она. Любовь, Гека, она барышня неразборчивая. А может, наоборот — слишком прихотливая. Непредсказуемая — во, вот это точно.

— Ну да... Кстати! Ты мне завтра бутербродов с собой не сделаешь, а? А то там такое дело...

Она улыбалась, нежно и любяще.

— Конечно сделаю. И чай сделаю. В конце концов, тебе тоже будет не вредно там перекусить, раз уж на весь день уходишь... Но, Гека, ты бы всё-таки попробовал уговорить Нику прийти сюда. А то ведь что такое бутерброды? Так, ерунда, червячка заморить. А тут я вам всяких вкусностей наготовлю.

— Да я бы... В общем, я постараюсь. А там посмотрим, что она решит. Думаю, рано или поздно она согласится.

— Вот-вот, я тоже так думаю. Ну хорошо, Гека! А когда ты ей думаешь сказать, что влюблён в неё?

Ой-ой, кажется, у меня горят уши.

— З... зачем это?

— Что значит «зачем»? — изумляется мама. — Как же можно не сказать девушке, что любишь её?

— Мама... За что же ты меня так мучаешь, а?

— Нет уж, милый. Это не я, это ты сам себя мучаешь. Вот увидишь. Ладно, так и быть, пощажу тебя на этот раз.

— Пфф, тоже мне, шамаханская царица...

— А что? Очень даже может быть, что и шамаханская. Но к этой теме, Гектор Платонович, мы с вами ещё вернёмся, обязательно вернёмся.

Я посмотрел в окно. С той стороны на меня смотрела темнота.

— На звёзды сегодня пойдём смотреть? — спросила мама, ополаскивая пиалы.

— Давай завтра лучше...

— Ну тогда я одна пойду. Вот Валерьянке твоему нужен релакс в клеверном поле, а мне нужно полюбоваться на звёзды. А то сон плохо идёт.

— Ладно, ладно, я тоже схожу.

Звёзды. Звёзды тут просто огромные. Южные. В Москве таких нет. Красотища неимоверная. Как в той песне — «качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный...»

И что-то случится потом. После того, как он качнётся. А может, уже случилось?

Я смотрю на маму. Но мама смотрит в небо. На звёзды.

«Как отблеск от заката, костёр меж сосен пляшет.

Ты что грустишь, бродяга? А ну-ка, улыбнись!

И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет...»

— Ладно, — мама коротко вздыхает. — Пошли домой. Спать пора.

Я послушно иду за ней в дом, но на пороге вдруг оборачиваюсь и смотрю туда, под небо, в ту сторону, где, как мне кажется, застыло в тиши летней ночи клеверное поле, и одинокий полумесяц «Дзинсоку» серебрится в сиянии рязанских звёзд.

«...И кто-то очень близкий...»

Наконец, я захожу в дом и закрываю за собой дверь.

«...тебе тихонько скажет...»