Отражаясь в аметрине

В поместье Цинь все приехали вместе, но в разных повозках. Черный экипаж Фэня стоит у ворот, карете Незваного дозволен въезд на аллею — он впервые за долгие годы наведался в родное гнездо.

Вэй видел, как из неё быстро вышел и устремился к дому Лао. Он был бледен и спокоен — слишком спокоен для того, кто заново знакомится с воскресшим из мертвых отцом! Слишком бледен, чтобы верить, что с Фэнем у них всё обошлось... нормально.

Сам Фэнь спокоен и бледен — тоже. И сосредоточен до такой степени, что кажется, под ним дрожит земля.

Глава Стражи не преступил черту — за ворота поместья ни шагу, — поэтому Вэй не был свидетелем чужого прощания. Справедливо: своего сегодня он тоже не получил.

О том, кто ждет его за порогом, Вэя уведомил сияющий в солнечном свете братец хозяйки. Да, утро выдалось солнечным, но бодряще холодным — в мороз.

— Твой господин хочет повидаться с тобой, Вэй. Остались некоторые вопросы. Появились и предложения! — Незваный сверкал клыком, но карий бархат покалывал отблеском затаенной боли и тут же нескрываемым сочувствием укрывал: — Не бойся, Вэй. Руку на тебя он никогда не поднимет. А взглядом испепелять так и не научился. Я проверял!

И, подмигнув, он убрался прочь. Не задержался, чтобы поближе познакомиться с сыном, чтобы хоть что-нибудь объяснить сестре. Только загадочно ухмылялся, намекая на что-то свое о грядущем пополнении. О том, что в ближайшее время — и, вероятно, на долгие годы — в поместье нарушится привычная безмятежная тишь.

Вэю он тоже не объяснил ничего. А Вэй и не нуждается в его наставлениях! Ясно ведь, что это по его милости Зиану была предоставлена возможность скрыться вот так, среди ночи. Отправиться на верную... — а как теперь думать об обителях? — отправиться туда, где непонятно, что его ждет.

Зиан сам этого хотел. Вэй понимает: для него слишком важно было успеть повидаться с наставником — до того как, возможно, всё рухнет. Пару часов промедления — и Фэнь, вероятно, застал бы его в поместье. Позволил бы он тогда им увидеться, хотя бы и на прощанье?..

Вэй без понятия, чего от него ожидать!

А всё равно — Вэю ужасно обидно! Что Зиан ускользнул, не решившись его разбудить. Неужели так и не понял? Вэй отпускает. Вэй принимает. Всё было бы... хорошо. А сейчас — как саднящий порез, как горсть мокрого снега за шиворот — несправедливо. И резко. И больно. Обидно ещё и за то, что Зиан так старался — не причинять боль. Не вышло?

Что ж, они постарались. Осталось постараться ещё немного — чтобы достойно принять конец.

Нет, Вэй не настроен слишком упадочно, просто немного фаталистично. Фэнь в его жизни всегда стихия: обрушивается, не разбирая пути — то спасением нежданным, то маяком, озаряющим, единственным, то вот, бедствием.

Бедствие поджидает у черной повозки. Бедствие хмурит брови под блеклым клеймом. А у Вэя отметина ярко-розовая — не успела сойти за пять лет... Успела снова скрыться за налобной лентой. Надо бы снять.

Тоже? А может, лучше не повторять больше? Как теперь ориентироваться — на себя?

— Вэй, — тихий голос ничего не выражает, — как я понял, паршивец уже убрался?

Вэй кивает, но старается не опускать взгляд. Хотя смотреть в колючую зелень — сложно.

— Стало быть, он в порядке? Вы́ходил опять? Полечил, обогрел? — кривая усмешка, и Фэнь отворачивается сам.

Солнечный луч высекает искру из рубина, озаряет смуглое лицо, будущим загаром очищает лоб. А Вэй вспоминает, как Зиан говорил о других шрамах... Вспоминает, почему он их видел. И опять разрывается — от сочувствия и осуждения, от горечи и негодования. От... ревности? Не уверен. К тому же так и не выяснили: а кого к кому?

Да нет, какая тут может быть ревность! То, как Фэнь поступал с Зианом, продиктовано было явно не чувствами. То, как тянулся к нему, как провоцировал его сам Зиан, тоже имело нездоровый уклон. Гремучая смесь! Опасная — но всё же — игра?

— Он в порядке, — Вэй старается говорить спокойно. Вэй не знает, как подобрать слова... Но сказать хочется: — А вот вы, судя по всему...

— Вэй, ты не смеешь!.. — Фэнь вспыхивает, запинается и добавляет тише: — меня судить.

Фэнь крайне редко повышал на него голос: только тогда, в подвале, и вот сейчас.

— Даже когда считаю, что вы не правы? Даже когда, прикрываясь словами о правосудии, вы чуть не погубили... того, кто стал мне дорог? Кто был полностью в вашей власти и никак не мог за себя постоять? А вы просто воспользовались...

— Вэй.

Почти неслышно — как будто запальчивую речь прервал не голос, а внутренний импульс. Хватит. Вэй ничего больше не сможет сказать. Зиан всегда понимал Фэня лучше. Зиан всегда его защищал...

— Поедешь со мной? — вопрос неожиданный, ухмылочка неизбежная: — Посмотришь на правосудие. Потом скажешь всё, что захочешь сказать.

♠♠♠

Стены того же черного камня. Мерцают. Запах такой же сырой. Ров между замком и внешним миром отрезает такой же символически непреодолимой преградой. Будто пути назад нет. Будто загробный ручей.

А сегодня здесь ждут гостей. Предупредить взялось сразу много народа! Сам юный Цензор задействовал шпионскую сеть. Но точное время сообщил Незваный — срочным гонцом.

Заботятся! Сочувствуют, переживают, но — защитить не пытаются. Никто не берётся остановить тебя.

Оно и правильно. Тебе полезно — хоть что-то довести до конца.

Хорошо, что мы тоже успели. Хотя бы прикоснуться друг к другу — седую шкурку подставлять под поглаживания, пальцы оставшиеся целовать. Успели.

Один — исполнить многолетний план. Беззаконные лекари смещены. Обители готовы к замене. Оставшиеся в живых смертники не станут никого убивать.

Другой — покончить с роковой импровизацией. Не рассчитал, правда, что она-то как раз может этот план сорвать. Не продумал... Ошибся? Ну, что за импровизация без ошибок! Всё можно обыграть.

Осталось дождаться тебя. Покажешь, каким будет финальный аккорд.

И если бы Зеркало верило в высшие силы... взмолиться хочется: не спеши, не сломай! Хотя бы разберись для начала! Никто не собирается действовать против тебя.

Выжившие узники не будут мстить, мучители не найдут искупления. Темный замок — последнее пристанище. Ни бывшие, ни нынешние заключенные — никто не покинет его. Просто немного... гуманизируют.

Да, некоторые слова из-за неправильного употребления теряют смысл. Великий Цензор, помнится, тоже гуманизацией промышлял.

Стоять на мосту прохладно, хотя октябрь выдался теплым. Пасмурную погоду к вечеру прорезал рассеянный теплый свет. Вокруг темного замка совсем нет растительности... Нужно будет посадить кипарис.

Сюин видит движение вдалеке — равнина голая, легко заметить экипаж, показавшийся из-за пригорка.

— Зиан, едут, — он пожимает прохладную ладонь и старается отвести за себя.

Зиан сопротивляется.

— Наследный принц встретит гостя. Доверься нам, Сюин. В последний раз.

— Вам?.. — растерянно переспрашивает Сюин, вглядываясь в безумно знакомый и знакомо безумный взгляд.

После того, что натворил воспитанник, оснований доверяться ему не осталось ни малейших! А Сюин всё равно ни в чем не может ему отказать. Потому что — почему-то — верит.

Ведь поверил тогда в лепет заброшенного ребенка — об ужасах изувеченных тел, о жаре самоуничтожительного пожара. О пламени в волосах матери, фиолетовых молниях в глазах отца...

И сам Зиан всегда ему доверял — по крайней мере старался прислушиваться — что смешанная кровь никоим образом не его вина! Что наследие родителей не имеет к нему отношения. Что нелюбовь матери... не так уж важна.

Сюин не пытался убедить названого сына в своей любви. Просто показывал её делом — и чувствовал, что Зиан принимает. Отогревается, насколько может; открывается, как умеет. Старается. И живет дальше. Не совсем понял пока — для чего? Если само его рождение было плодом воспаленного сознания, было кровавым фарсом и болью всех... Но живет, смотрит в будущее, видит многое — пусть и иначе, чем все другие. И даже хорошо, что иначе. Не этому уникальному созданию безропотно принимать породивший его мир!

— На-ам, — тянет вкрадчиво, почти мурлычет, вот-вот и, как шкодливый котейка, боднет головой в плечо. — Контакт как-никак налажен. А с тобой Глава Стражи ещё не знаком. Позволь нам... перекинуться парой слов.

Сюин не понимает его упорства. Не понимает даже этого нелепого стремления провести остаток жизни там, где пристало находиться только выжившим из ума истязателям и их поврежденным жертвам! Стремления окружить себя памятной атмосферой. Впрочем... это как раз Сюин мог бы понять.

Не потому ли он так охотно принял на воспитание живое напоминание о своем жестокосердном учителе? Янлин исказил, покалечил сознание. Янлин после смерти не отпустил! Не только владыку Канга, который отправился на его поиски в мир иллюзий и грез. Не только вдохновенного Лианга, который пытался воссоздать подобие по сути и крови. Но и самого Сюина. Того, кто стал двуличным медбратом, но прежде был добрым наставником, а еще раньше — восприимчивым учеником.

Такие уроки не забываются, такие учителя — тоже. И все незабвенные черты и черточки невероятного создания — от кончиков блестящих ногтей до корней выбеленных, бывших рыжих волос, от тонкой ухмылки-змейки до взгляда сладко-жалящего — высматривал, находил и любил отвергнутый прислужник в подрастающем воспитаннике. В несчастной неудавшейся копии углядел суть.

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, — вздыхает Сюин и больше не решается напоминать... Поздно!

Что вовсе не подразумевал такой преданности. Что Чжоу вряд ли заслуживал смягчения своей участи ценой жизни другого человека. Что у Зиана ещё был небольшой шанс скрыться. Раз уж ускользнул чудом! Даже сейчас...

Поздно. Это видно по драгоценным глазам, слышно по мелодичному перезвону голоса — вибрация мелкая:

— Чтобы делать, не обязательно понимать!

Зиан отмахивается, на деле заботливо отодвигая, загораживая Сюина собой. И устремляется к середине моста.

Ну да, если есть мост, где ж ещё и встречаться? Между.

Черный экипаж останавливается у противоположного конца. Из него выходит пассажир — фигура гибкая, движения порывистые. Только форма Главы Стражи напоминает о роли. Вот Сюин до сих пор — всего лишь медбрат.

А Зиан? Какую роль принял на себя подопечный? Добровольной жертвы? Или — изощренного палача?..

Сюин не понимает его игры. И подозревает, что он и сам себя не понимает! Но какое-то чутье ведет его по жизни уверенно. Не сто́ит — нельзя, и никто не имеет права — ему мешать.

Остается смотреть. Как отдаляется наряженная в серебристый шелк стройная фигурка. Как движется навстречу облаченный в черное строгий судья. Гармоничное сочетание — как лунный свет и ночной мрак. Как хаос и порядок.

Хаос наверняка улыбается, но Сюин видит только волосы, развевающиеся за спиной. Зиан сегодня не заплел косу. Как нарядился в подаренные одежды, так и стал красоваться. Перед зеркалом вертелся и всё спрашивал, правда ли к лицу?..

Сердце сжимается из-за его беспечности! Из-за бестолковости. Из-за любви к котам. Сложней всего было оттащить от питомцев! Чтобы хоть немного поговорить. Зиану рот не заткнуть, но всей правды из него не вытянуть. Слова всегда заглушают суть. Может быть, это усвоенная предосторожность? С той поры, как слишком много всего рассказал?..

Рассказал воспитателю об экспериментах в обителях. Узнав правду, Сюин и решился рискнуть. Пришлось покинуть подопечного в достаточно нежном возрасте. Что ж, Сюину и так долго удавалось оттягивать этот момент. Когда Шень явился с доносом по его душу, воспитанник успел достигнуть пятнадцати лет.

А донос был не то чтобы ложным... Сюин действительно наловчился поддерживать связь с организацией за пределами обители. Узнал о ней многое, но сотрудничать до конца — не стал. Предупредил и Юаня — перед самым своим арестом. Нашел семнадцатилетнего мальчишку и наставил твердо: нельзя никому доверять. К поре совершеннолетия к нему непременно обратятся вербовщики. И он не откажется, ведь в деле замешан его брат. Сюин просто посоветовал быть начеку. Подстелить соломки. И был рад, что малолетний следопыт серьезно воспринял его слова.

Мальчишка стал Цензором, но его люди по-прежнему действовали вне закона и автономно. А его брат теперь — Глава Стражи. Закон и порядок — это про него.

Порядок... чуть замедлил шаги, не доходя до центра. Вглядывается пристально в лицо напротив. Сюину сложно разобрать, что может выражать его взгляд.

Хорошо уже, что сразу не позвал охрану! Что просто-напросто не приказал скрутить. Зиан идет так вальяжно, расслабленно...

Сошлись к середине. Остановились. Шаг между ними.

Пропасть? Удар?

Шаг между ними — сокращается падением на колени.

Неожиданно: черная фигурка склоняется перед серебряной. Каштановые вихры на уровне лилейных рук.

Всегда ясно было, что ты безумец. Всегда успешно это подтверждал. А так любишь пенять на Зеркало!

Сомнения были в другом... Сложно было держать лицо перед Сюином — никогда раньше не приходилось утаивать волнение чувств. Наверное, потому, что никогда раньше никаких признаваемых чувств не было! Научили дурному.

Заразили Зеркало! Оставили тени: один — память о сладости, другой — о горечи бытия.

Ты так хотел всё закончить! Ты осмелился попросить... Настойчиво, безапелляционно — как только ты и умеешь. Прижать плотнее лезвие к шее, сделать один легкий жест.

Что после этого? Что — после всех тех рассказов? Кто мог надеяться, что ты позволишь просто уйти!.. Да, не хотелось бы огорчать Сюина. Но, может быть...

— Фэнь... — успеть обратиться, пока ты замедлился в кажущейся нерешительности. Успеть сказать, отражая пристальный взгляд: — Преступник весь в твоем распоряжении и готов к расплате. Готов всё рассказать — хоть с допросом, хоть без. Но Сюин ничего не умышлял против тебя. Ты же не станешь...

И тогда преклонились колени.

Ну и что с тобой теперь делать? К чему?

К взъерошенным вихрам протянуть подрагивающую ладонь, запустить в них холодные пальцы. Ты без повязки. К чему?..

Сердце стучит у горла. А ты молчишь — голову опустил, в глаза больше не смотришь. А ты — стоишь на коленях.

— Фэнь, со стороны может показаться, что ты делаешь мне предложение, — смешок нервный. — Ну или что Орден присягает обителям! Так себе выбор, не думаешь?

Ворчание успокаивает. А ты покачиваешь головой, но так и не поднимаешь взгляд. Бормочешь в ответ:

— Плевать, как это выглядит со стороны. Только не вынуждай... предаваться покаянию вслух.

— Покаяние?! — восклицание презрительное и тихое. Ком сдавил горло — громче не получилось бы. Но что ты несешь? — Фэнь, ты в своем уме?

И наконец зеленоглазые острые стрелы пронзают то, что осталось-таки от души:

— Более чем когда-либо.

Клеймо на лбу — выглядит вызывающе, дерзко, бесстыдно. Клеймо на лбу — в сущности, просто небольшой дефект. Легкого загара достаточно, чтобы скрыть застаревшую боль. Надежды, дрожащей в глазах, достаточно, чтобы затопить её полностью.

— Зеркало не нуждается...

— Я нуждаюсь! Прошу... Зиан, пойми... пожалуйста...

Дрожь в голосе вынуждает пойти на крайние меры — опуститься на колени напротив, обнять неизменно расправленные плечи. Хотелось бы прикоснуться губами к метке. Но это будет слишком... недружеский жест.

Ты вцепляешься в ответ — резко, будто испугался, будто опомнился — прижимаешь к себе, и с колен поднимаемся. Уже вместе.

— Не смей, — шепот на ухо. Объятия не размыкаются. — Ты не должен ни перед кем стоять на коленях. Ты...

Не продолжаешь — голос так и дрожит. Не отпускаешь — лопатки под обвившими спину руками содрогаются тоже.

«Ты — невероятный. Альтернативно, безусловно, одаренный, душевно избыточный человек. Твое безумие оказалось сильнее моего контроля. Твоя отвага снесла все барьеры. Напролом».

Разве можно об этом сказать? Точно не сейчас, когда последние капли контроля дрожат на ресницах. Точно не тому, кого иначе как щенком и подстилкой не обзывал.

И просить прощения Фэнь по-прежнему не обучен! И почему извиняться всегда хочется за то, что простить нельзя?!

Можно лишь не позволить испачкаться серебристому шелку наряда. Не позволить снова принять и отразить свой яд.

Всё пришлось осознавать самому. Пришлось — после того, как сбежать не получилось. Лезвия в нужный момент всегда недостаточно остры... Слабое, но отчаянное сопротивление позволило продержаться — пока те, что не были погружены так глубоко, не бросили спасительную нить.

Вэй беспокоился — и об узнике, ставшем непозволительно близким, и о хозяине непутевом. Вэй убедился — в полной его несостоятельности! Может, теперь, наблюдая за перформансом из повозки, немного жажду справедливости утолит?

Он ведь всё-таки мыслит более привычными категориями! Полдороги отмалчивался вначале, но потом принялся поучать:

— Господин Фэнь, вам не кажется, что после того, как вы поступили с Зианом, вы потеряли право его наказывать? Это больше не про закон и правосудие...

— Вэй... — не хотелось вступать в пустой спор. Важнее было выяснить другое: — Что он тебе рассказал?

Вэй пожимал плечами:

— Что это была игра. Что он сам предложил...

Не понял вопроса... Пришлось повторить с нажимом:

— Что он рассказал обо мне?

— О вас? — в серых глазах дрожала растерянность, подергивала связки горчащая искренность: — Что-то о шрамах... Что-то о том, что вам нужна поддержка.

Ожидание напрягало. Фэнь вздрогнул резко — повозку трясло.

— Конкретнее! — сорвался недовольный тон. — Какая ещё поддержка? В чем, почему?..

— Простите, господин Фэнь, но это правда! Зиан только и делал, что вас защищал!

Стало вдруг очевидно, что ничего крамольного Зиан ему не поведал. Нелепые угрозы оказались частью игры. Глупо, что Фэнь этого сразу не понял.

И очевидно было, что Вэй ни черта не понимает тоже! Чего от него хочет заполошный господин? Отчего кривит губы в усмешке? Судорожной, истеричный смех сдерживающей — обычной.

Только не хотелось бы верить, что Вэй правильно выбрал слова.

Нет, это была не защита. Нападение? В любом случае — полный разгром!

Защищать его пытались другие...

Юань, Лао. Да даже сам Вэй! И Незваный. Все они — хором и не сговариваясь — защищали Фэня. От самого себя.

Фэнь чертовски устал от этой заботы.

Устал злиться. Утешало одно. Точнее... двое. Только двое рискнули поставить его лицом к лицу с истиной. Сложносочиненный, напролом идущий Зиан. И милый Ли. Доверившийся, рискнувший. Ради чего — непонятно. И тем приятнее: Ли просто не хотел ничего от него скрывать.

Так сложно было ему отказывать! Но тогда Фэнь не мог бы пообещать... Он ведь даже не знал!.. Чертов приступ спутал все карты. Казалось, что так внезапно отправившись в Обитель, Фэнь оставил Зиана на грани жизни и смерти. Казалось... нет, было кристально ясно, что в этом виновен он сам!

Виновен — тот, кто принял игру, не озаботившись ни физическим состоянием, ни вменяемостью партнера. Нет, Зиан не безумец в прямом смысле слова. Просто очень уж альтернативно одарен! С такими опасно играть. С такими — играть жестоко.

Виновен — тот, кто, погрузившись в собственные тени и лабиринты, перестал видеть перед собой автономное живое существо. Только образ — беспомощного узника, страдающего мальчишки. Только восторг — от триумфа собственной плоти. И от отчаянной решимости духа с этой плотью порвать.

Порвать наконец... помешали. А что же мешало тогда?

Тогда — по кругу, по кругу — очередной круг прервался. Охранники вышли. Пересменка? Нет, перекур.

Тогда узник был без оков. В крови был, в грязи и слизи. В боли — как души, так и тела — тонул. А в углу заметил блеснувшую портупею! Сверкание клинка — путь к свободе. Заметил оставленный кем-то нож.

Неосмотрительность? Или — окончательная издевка? Тогда он решил, что второе. Ведь так и не смог... Не смог! Вырваться на свободу, дрожащими пальцами спасительную сталь к горлу прижать. Только вынул клинок из ножен, зажал в ладони... Будто бы с намерением обороняться! Но даже тогда он знал, что просто обманывает себя. Знал, что вернувшиеся насильники только сильнее озлобятся, заметив оружие в его руках. Знал, что запросто скрутят — десятеро на одного — и царапины не получат. Знал...

Врал себе, что жить стоит — хотя бы из жажды мести. Убеждал, что не сдастся — хотя бы назло... Никаких светлых привязанностей в тот момент он не помнил. А цеплялся только за это: ненависть, возмездие, чистая злоба. Хоть что-то чистое!

Хотелось даже смеяться. Когда они принялись наказывать за строптивость. Когда делали то же самое, что и до.

Беспомощность подкреплялась их удовольствием. Беспомощность его порождала.

Потеря контроля — над телом своим и жизнью, над действиями и судьбой — превратилась в ненасытную его жажду. Вернуть — любой ценой. Возместить понесенный ущерб — сполна.

Жизнь обрела цель. У игры появились правила.

А потом — с Зианом, в подвале — получилось ли переиграть?