Отражаясь в аметрине

Скрежет дверного замка среди ночи. Лао не думал, что придется забыться сном. Но точно знает, кто именно его будит.

Знает ли хозяин замка, кто ждет его в камере на подстилке из соломы и ветоши? Не в оковах, но далеко не в шелках... Лао садится на ложе и на приближающуюся фигуру смотрит прямо и пристально. Не собирается маскироваться и дальше — только на недалеких охранниках сработал этот прием, и то для того только, чтобы управляющему с узником полегче было ускользнуть в карете гостя, — но неловко специально выдать себя... Как отреагирует строгий начальник?

— Какого черта, Лао! Вы с ума меня свести сговорились?!

Знакомый лихорадочный смех. Тик на высоких скулах, смуглые пальцы у лба.

Повязки нет.

— Ты, кажется, потерял. — Лао протягивает ему то, что нашел среди тряпья на постели. Измятый, потрепанный черный шелк.

Фэнь подношения не оценил. Принял молча и быстро спрятал в складках одежд. Не стал повязывать. И смотрит как-то странно-странно — сверлит потемневшим изумрудом, выискивает что-то в чертах. Неприятно, когда тебя решают, как математическую задачку. Не по себе.

Лао слишком привык чувствовать себя виноватым — хотя, казалось бы, точно не в этот раз! Да, Вэй не рассказал никаких подробностей о сцене, которую застал в подвале, но их несложно было дорисовать. Но Лао всё равно не находит в себе достаточно духу, чтобы обрушиться на Фэня с упреками. Атмосфера в камере такова, что кажется, будто проверку проходит он сам.

Ну да — он ведь помог узнику бежать... Предал доверие. Помешал делу. В чем ещё мог бы обвинить его Фэнь?

Лао нервно поправляет капюшон балахона — одежду узника выдал для маскировки Вэй. Заводит за ухо прядь. Наверное, блеснула рубиновая серьга — наверное, Фэнь заметил. Иначе почему вдруг звучат роковые слова:

— Я не отдам тебе серьгу, Лао. Рубин останется памятью. Но не связью. Хватит.

Вот так?

— Фэнь?..

Шаги за дверью никто не услышал. Черная тень просачивается в камеру, скрываясь за режущим светом от лампы в руке. Видно только блеск браслетов — от запястья до самых локтей.

— Господин Фэнь! А вы мастер рубить с плеча!

Голос неприятно знаком. Непредвиденно неправильно. Ожидаемо.

— Не переживай, Лао, я подготовил для тебя другие занимательные сюрпризы! Твой второй друг скоро вернется в семейное гнездышко. С пополнением! Но пока мне нужно поговорить с этим твоим другом. Наедине.

Неожиданно?.. Неприятный голос затихает и становится серьезней в конце.

Глаза привыкли к свету, и уже можно различить блеск украшений в волосах — раньше он не носил такой прически. Блеск карих глаз — немногочисленное родственное сходство. Блеск сверкнувшего в неискренней улыбке клыка.

Никогда не доверял этому человеку. Никогда не называл его отцом.

Воскреснуть из мертвых в настолько неподходящий момент — что может быть больше ему к лицу?!

♡♡♡

А это оказалось быстро и совсем не больно! В сущности, и отцу, и сыну всегда было друг на друга плевать. Мальчишка даже не удивился толком. Ну так... всё-таки — чья кровь!

Покидая казематы, он лишь скользил потерянно-презрительным взглядом и без возражений отправился в спальные покои один. Недоволен, что прервали в неподходящий момент! Обвиняет, быть может? Догадывается, что отчасти из-за проделок папаши всё в очередной раз пошло... не совсем так?

Лао ведь так и не простил ему. Ни того, что в его детстве отец жил раздельно с матерью. Не знал ведь в том возрасте ничего о тонкостях отношений в поместье Цинь! Ни того, что пришлось отправиться на обучение в Орден. Цао не удосужился объяснить... По большому счету он даже не имел такого права! Но признаваться себе в этом не любил.

Да, сын — заложник и разменная монета. Да, Незваный искренне считал, что вблизи от источника зла ему будет безопаснее, чем вдалеке... Не важно. Лао никогда не вникал в политику. И не нужно. Теперь — и поздно, и совсем не время.

Теперь — объяснить бы другому мальчишке, почему и как он был вовлечен в это всё. Этому как раз интересно. О, этого не скрыть ни за хмурыми чертами, ни за горделивой осанкой — вон как пальцы подрагивают, наливая в чашу вино!

— Угощайтесь, господин Незваный. И расскажите же, что привело вас в мой замок в такой... знаменательный момент. — Фэнь откидывается в кресле, изо всех сил изображая непринужденность. Сидит как на иголках и иглами изумрудными жалит: — Вы же в курсе, что мальчишки сбежали? Это вы помогли?

— Нет, — спокойное покачивание головой. Пальцы обнимают теплую бронзу рельефа чаши. Улыбающимся губам не до вина. — Это ваш подопечный наконец возмужал. Поверьте, я не мог ожидать от него такой прыти! Всё, что я сделал, так это создал для Лао условия, когда он не сможет устоять перед искушением навестить вас во внеурочный час. Всё, что я сделал, обернулось против меня...

Фраза оказалась чуть более наполненной смыслом, чем предполагалось. Это выбивает из колеи. А может быть, напротив, настраивает на нужный лад. Фэнь спешит направить поток в нужное русло:

— И что же вы так торопились мне сообщить, что даже пренебрегли риском... раскрыть наконец свою личность перед Лао?

— Ну не в поместье же Цинь вас поджидать! Вы ведь туда бы направились? Или сразу в темном замке вас ловить? — подергивается нервно плечо, усмешка приклеилась — не оторвать: — Не люблю неопределенность! Вот и решил действовать на опережение. И сначала всё объяснить...

— Объясняйте.

Холодный тон отрывистой фразы — как точка, как клеймо. Как...

— Кнут не всегда эффективный инструмент, господин Фэнь. Иногда уместнее пряник.

Иногда стариковские мудрости изрекаются невпопад. Да только на Фэня подействовало безотказно. Впрочем, наверное, сейчас он от малейшей искры готов был вспыхнуть. Готов вскинуть брови и язвить неустанно:

— М? А кого предлагаете угощать? Кого я должен наградить за то, что меня в очередной раз выставили жестоким идиотом? Побоялись даже уведомить о том, что в обителях намечается переворот, и сейчас дрожат как полоумные, что я от обителей с их обитателями камня на камне не оставлю! Кто тот счастливец, по чьей милости Глава Стражи видится источником самого чистого зла?

— Я?.. — улыбка горьким медом заливает губы. Вопросительно получается лишь потому, что странно, как это Фэнь не догадался раньше.

Жесткие методы — не прихоть нынешнего Главы Стражи Обители, а тайное попустительство её врага. Сложновато подобрать слова, но Фэнь схватывает на лету — словно так и подозревал. Что репрессии, по мнению Незваного, никогда не ведут к порядку. Что рано или поздно Орден надорвется под тяжестью порождаемого страха и недовольства. Тихий ропот переплавится в рокот толпы... Ну или Обитель просто-напросто обескровит! Чем хуже тем лучше. И кажется, Фэню такой посыл ближе всего.

— Мм, какие далекоидущие планы!.. — почти мечтательно получается, почти расслабленно, лишь подрагивает зеленоватое стекло глаз. — А с чем, скажите на милость, вы так рьяно взялись бороться? Кого намереваетесь победить? Тайная ложа в свое время — не без вашей помощи — поставила во главе Ордена своих людей, а вам этого показалось мало? Теперь вы — один против всех? Третья сила?

— Я всегда против всех, — соврал, кажется. Но это нечаянно. Бывает. Дальше честнее: — В тайной ложе собрались далеко не ангелы. Ты же знаешь, Фэнь...

— Знаю ли я, что десять лет просидел за решеткой в строгом соответствии с их изначальным планом? Да. И что прикажете с этим делать? Отказаться от дальнейшего сотрудничества? Отказаться от возможности... мести?

Как будто с трудом выплюнул слово. Странно, оно ведь стало почти синонимом...

Незваный только покачивает головой — косички, косички — колышутся, не отвлекают.

— Я же тоже не отказался. Это ведь они организовали мое путешествие на тот свет. И не сообщили ничего... моему близкому человеку. Связному. — Взмах рукой, блеск браслетов: — Ох, не важно! Важно, что это из-за меня тебя решено было завербовать, Фэнь. Это я был твоим связным тогда. И я не смог ничего сделать.

— И что теперь? Как это вообще связано?..

— Как? Ну как думаешь, через кого бы ещё они раскопали, что Старейшина Лунь имеет прямое отношение к вашему роду? Он отрекся от семьи, но семья не отреклась от него...

— Поэтому нам с Юанем и доверили бразды правления. На иных претендентов не согласился бы никто из знающих тайну владык.

Скучающий тон. Фэнь, оказывается, так много знает... Слишком много.

— А знаете ли вы, господин Незваный, что... — замялся. Погорячился? Нет, собирается с духом и продолжает — как на духу: — Нет больше никакого старейшины Луня. Того, что вы так стремились уничтожить, больше не существует. Остались только формы. Обитель с забальзамированным старейшиной. О смерти которого никто не должен узнать, иначе рухнет вся экономика Ордена! Обители, поставляющие панацею. Её чудодейственный эффект так ценится светскими правителями! Вот был бы конфуз, узнай они, что она не работает! Что же тут разрушать?!

Фэнь горячится — злоба и смех сочетаются в нем органично, до танца судорог на непривычно обнаженном челе. Впрочем, в день срыва покровов подобает сорвать и повязку.

Этот мальчишка всегда умел удивлять.

В данный момент Незваный удивляется собственной слепоте. Сколько же лет он боролся с тенями? И как братскому альянсу удавалось скрывать?.. Юань!.. Госпожа Ю ни словом не обмолвилась! Словно отблеском — тик на правой щеке — дрожит родинка:

— Основатель мертв? Наш дорогой прародитель почил с миром, и вы не доложили тайной ложе? Восхитительно! — ладонь похлопывает колено, обтянутое черной кожей одежд.

— Полагаю, тайная ложа дала бы сходные рекомендации. Им же так важен налаженный рынок сбыта! А что до согласования, мы позволили себе пропустить этап. Как вы выражаетесь, действовали на опережение, — Фэнь криво ухмыляется и омывает горечь глотком вина.

Родство со старейшиной Лунем — не афишируемое, почти непризнанное, он ведь отрекся — было единственной нитью, на которой зиждилась негласная легитимность новой власти. Вероятно, узнав о смерти основателя, тайная ложа могла подобрать более подходящие кандидатуры. А братцы крепко уцепились за власть! Только... на что она им? Впрочем, не помешает попробовать сыграть на этом:

— Если сейчас производство панацеи перейдет под контроль организации, вы станете ей не нужны...

— Господин Незваный! — Фэнь перебивает разочарованно. — Это действительно вас волнует? Тоже хотите, чтобы всё оставалось как прежде? Понравилось «разрушать» Орден постепенно? Или, может быть, смысл жизни опасаетесь потерять?

Фэнь всё посмеивается, вопросы выскакивают вспышками искр — обожгли бы, будь под броней сердце, а под маской лицо. Будь у незваного всюду гостя имя.

— Фэнь... — спокойный вздох. Цао часто говорили, что у него мягкий, олений взгляд, очевидно ложно невинный. Он пытается если не обаять, то хотя бы разозлить им Фэня ещё больше. Клин клином. — У всех свои игры. Я же не спрашиваю, что за радость ты находишь в управлении Орденом.

— Игры!.. — вспышка поярче, смех погромче. — Ра-адость... — протяжно, с присвистом. — Господин Незваный, вы же понимаете в насколько безвыходном положении я нахожусь. Сами как думаете, в чем можно было найти отдушину? Когда ни исправить, ни отменить ничего невозможно... Мы оказались меж двух огней. Без нас — всё всё равно продолжилось бы в том же духе. Я пытался хотя бы... отплатить злом за зло. Тошно было жить и знать, что все причастные к смертям и страданиям других проведут остаток дней в комфорте и покое. У меня появилась власть хотя бы воздать им по заслугам! Хотя бы доказать, что нельзя безнаказанно обрекать на мучения других. Я уже давно не борец с системой. Я понял — её не победить. Но вот конкретные люди... Они же делали выбор! И должны за него отвечать.

Выбор и ответственность. Расплата и заслуги. Борьба! Слова сливаются в белый шум. Перебор пальцами по лакированной столешнице не помогает собрать россыпь озвученных банальностей в цельный посыл. Точнее, куда лучше они были сфокусированы в одном емком слове: «месть». Когда-то Незваный считал ее отличным инструментом для разрушения. Но Обитель оказалась гнилушкой — червивым плодом, разрушенным, изъеденным изнутри. А месть — разрушает по-прежнему, да... Но кого?

Ответ очевиден.

Вопрос только в том, кого ещё зацепит и увлечет за собой летящая в пропасть стрела

♣♣♣

— Сюин, что пишет великий Цензор?

— Не такой уж великий... — бормочет Сюин, потирая ноющие виски.

Пора бы поспать, но Шин пришел прояснить волнующие его вопросы прямо в комнату медбрата. Коты тоже постепенно подтягиваются с ночной охоты. Ответственная миссия, выпавшая на их долю, была презрительно ими проигнорирована. Усыпляющие газы не успели подействовать на юрких существ.

— Но вполне себе Цензор! — ухмыляется Шин, не позволяя отвлечься на поглаживания пушистой серой спинки. Любимец всегда оказывался на коленях раньше других. — Так что?

Сюин не собирается больше ничего утаивать. Он никогда и не хотел властвовать единолично! Но ведь... план ещё не доведен до конца. Как оказалось. Приходится вложить правду в тяжелый вздох:

— Глава Стражи скоро прибудет с ревизией.

Шин ничуть не удивлен, но хмурится недовольно:

— Они же обещали не вмешиваться! Что насчет статус-кво?

— Они... действовали разобщенно. Знаешь ли, мой помощник тоже не согласовал со мной кое-что...

— Помощник? А с ним-то ты разобрался? Жив твой птенец?

— Не птенец, — улыбка проскальзывает мимо воли. — Котейка. Он тоже скоро прибудет.

— Чудное воссоединение! Рад за вас, — Шин даже не пытается изобразить лицемерие. Его интересуют совсем другие вопросы: — Но что если Глава Стражи решит навести порядок по-своему? Что если мы все снова... окажемся на своих местах? Наши места, если помнишь, чуть пониже уровня склепа.

Усмешка Шина не лучезарна, как обычно. Есть шутки, поглощающие свет.

— Мы рисковали, Шин. Придется доиграть до конца. Ещё немного.

Отстраненный голос остужает мрачный пыл — Шин готов впечатлиться фатализмом и стойкостью, но его практичный ум тревожат и более приземленные моменты:

— А что если Глава Стражи потребует от нас присяги?

Сюин качает головой:

— Этого не будет.

— Чего?

— Обители не подчинятся Ордену.

— То есть, это ты всё же решил за нас, — Шин озвучивает это как данность. Будто бы даже хвалит за внезапно проявленную властность. — А про лазутчика тайной ложи ты подумал? Ты же говорил, что Глава Стражи один из них. Что если он бросится вызволять своего?

— К чему загадывать наперед...

— Сюин, ты не понял, — Шин перебивает серьезно. — Если с обычными лекарями у Ордена нейтралитет, и Главе Стражи нет до них дела, то своего они наверняка попытаются вытащить.

— Всё я понимаю! — Сюин нервно поводит плечом. — Но что ты предлагаешь, Шин?

— Действовать на опережение.

— Каким образом?

— Это усыпляющее снадобье... Новый состав... Лэ вполне мог бы и не проснуться.

— О чем ты? Он проснулся, я недавно был там...

— Ты всё-таки не понял, — неприятная фраза выворачивает неприглядную изнанку смысла.

Понял.

— Нет, Шин.

— Сюин, гуманизм — это, конечно, прекрасно, но...

— Нет. Не для того это всё затевалось.

— Значит, ты готов его отпустить?! — голос срывается на дрожь.

Сюин знает, что не только жестокость подталкивает Шина на крайние меры. Точнее, не только его жестокость. Лэ — лучший ученик, достойный продолжатель наследия Канга. Шин собственной израненной шкурой и собственной надломленной душой постиг его методы.

Ладонь, скользившая по спинке кота, тянется успокоить другое дрожащее существо. Сюин берет Шина за руку — длинные пальцы, прохладная кожа. В обителях холодно.

— Нет, — он старается улыбаться, но старается говорить твердо: — Все лекари останутся здесь. Темный замок не присягнет Ордену. Мы не уподобимся ни тем, ни другим. Если мы хотим что-то изменить, нельзя начинать с их методов.

♦♦♦

Сильно за полночь, далеко до рассвета. Время между. Уже без, ещё не рядом с...

Сложно, сложно было оставить тебя — ты уснул так сладко, так безмятежно. Устал. Улыбался.

Улыбка ещё теплится в отражении. Тем легче, что перед глазами сейчас — наяву — сонная стая, пушистый блеск шкурок, прищуренные глаза. Один теплый зверь бодает ногу, другой подставляет под руку бока. Пепельные. Наставник уверял, что это редкая порода — короткие кудряшки, торчащие уши, изящная лепка от мордочки до хвоста...

— Господин Зиан решил покинуть нас не прощаясь? — тихий голос из-за спины заставляет сначала замереть. Потом обернуться.

Пятно пестрых одежд чуть подрагивает перед глазами. С глазами вообще беда... А ведь Зеркало плачет только от боли. Значит, это всё же она? Сковала сердце в тот миг, когда стало ясно, что основательного прощания не будет. Не нужно это тебе. Нечего нам сказать.

— Госпожа Цинь, прошу... — и голос срывается. Совсем никуда не годится!

— Зиан, я не стану его будить. Если ты считаешь, что так будет лучше...

Чудная женщина в малиново-желтых шелках передумала говорить. Застав сбегающего, подобно ночному вору, гостя в своей гостиной, хозяйка не нашла ничего лучшего, чем... просто его обнять. Такая... теплая, мягкая, невысокая. Такая пожилая и хрупкая. Надежная. Синоним слову покой.

Маменька, должно быть, на несколько лет была старше. Впрочем, навсегда запомнилась относительно молодой.

Впервые за много лет заботливые руки гладят спину и волосы без какого-либо подтекста: без похотливого оценивания, без агрессивной жадности. Без восторженной нежности. Просто — гладят.

Слова — лишь сопроводительный фон, щит от неловкости:

— Не беспокойся, я передам, что ты попрощался с котами.

Потом она вдруг отстраняется, заглядывает в лицо. Вроде бы успокоившееся — обошлось без осадков.

— Слушай, минутка же у тебя есть?

— К задним воротам скоро пришлют карету, — прочистив горло, удалось прозвучать легко. — Ваш братец договорился...

— Всюду он поспел! — перебивают. — Подожди здесь, у меня кое-что есть для тебя.

И вихрь цветных одежд скрывается в коридоре. Некуда и незачем бежать.

Почему же Зеркало бежит от тебя? Знает ведь, что это только сильнее тебя заденет! Но, может быть, так будет легче ему самому?..

И так слишком нараспашку и слишком близко. И так навылет и мертвым узлом душа. Что-то всё же осталось от личности? Да. Да, конечно. Ты доказал — окончательно. Собрал головоломку, решил задачку.

Ты даже ушибы все сосчитал!

— Зиан, что бы ты ни говорил об играх... — твой голос дрожал, твои пальцы невесомо поглаживали. — Ты же понимаешь, что не заслуживал такого обращения? Да и никто его не заслуживает! Но ты!..

— Все всё понимают, Вэй. — Пока тело нежилось в бережных — сытых, усталых — объятиях, разморенное сознание порождало ленивые возражения: — Что было, то было. Прошло. И сколько бы синяков он ни оставил, шрамов у него всё равно больше. Не только на теле... И они не сойдут.

— Это не оправдание!

— Это правда.

Ты не стал спорить — ты просто хотел согреть. Согревал. Объяснял, но больше показывал. Обмороженная душа оттаивает слезами. Кто б знал!

Что не всегда жестокость порождает жестокость. Что плотская близость может быть настолько... чиста.

Хрустальный лед обращался в росу, таял под пальцами и поцелуями. Когда ты окутывал объятиями и серебром взгляда. Когда принимал в себя — доверчиво и совсем без боли. Зеркало чутко прислушивалось! Может быть, чересчур... Но плоть раздвигалась мягко, ты подавался навстречу жадно. Стонал тихо, сдержанно. Тебе было — хорошо.

Удивительному созданию достался своеобразный партнер. Опытность специфическая, подкованность теоретическая, а практика... О практике особо и не помышлял — особенно в такой роли! Принял ведь и бесчувственность свою, и бесполый облик. Кто бы захотел такому отдаться? Какого удовольствия мог ожидать?.. А ты не раздумывал и не отступал — предлагал так же настойчиво, как соблазнитель в свое время предлагал себя.

Не в правилах Зеркала отказываться! Даже от нового опыта. Или даже — тем более — от него.

Принципиально нового: после того, как видел... насилие над собственной матерью, насилие на площади, само собой усвоилось, что соитие — насилие всегда. В той или иной форме. Личный опыт не скупился на подтверждения: услышанная недавно история выжгла каленым железом, пережитое на собственной шкуре отпечаталось четким клеймом. Спасало лишь знание, что в теории всё не так!

Но теория не могла рассказать о другом... Как обмен трепетной дрожью порождает такую вибрацию, что сплавляются воедино не только душа и тело — растворяются и соединяются двое. Не ты и твое отражение. Не ты и благодарный узник. Не ты и навязчивый соблазнитель.

Ты и — я.

Ты вынудил проявиться настолько забытое, что будто и не бывшее никогда. Ты вынуждаешь скрываться теперь в ночи. Нужно... прийти в себя. А времени больше нет. Времени нет — для нас?

Ты был готов отпустить, но с тобой — не готовы прощаться.

Ты даже готов был шутить!

Когда тебя обнимали, прижимаясь смело всем телом. Когда прятали лицо в шелковистой паутине волос. Когда на ухо шептали — выстраданное, вызревшее — избыточно искреннее, так что невозможно сдержать:

— Спасибо, Вэй...

— Так ты всё-таки пошел на это только из благодарности?

По тону было слышно, что спрашиваешь не всерьез! Просто неловкость скрываешь. А всё равно возмущало. Вот так откроешься, а тебе язвят!.. Ну, Зеркало всегда найдет, чем ответить:

— А ты? Ты предложил себя только... из жалости?

Сомнение в уместности обозначилось легкой заминкой. Сомнение в том, что поймешь... Зеркало не сомневается в искренности твоих чувств, но их источник по-прежнему непостижим. Ты понял. Ты всегда улавливал горечь.

— Жалости? Зиан, ты что, считаешь, что вызываешь жалость? Ты, невероятный! И сильный. И... такой отзывчивый! — Обнимал крепко, говорил горячо: — То, что ты называешь отражением, другие назвали бы чуткостью. Мне ужасно повезло с тобой! А ты так не ценишь себя! Продешевил на этот раз, а?

— Разве? Ну, шкура этого котейки недорогого стоит... — защитные шутки давались с трудом, смешок щекотал твою шею: — А ты так старался её спасти! И осколки этого Зеркала одним взглядом склеиваешь воедино. Не только взглядом, конечно... Ты... — глубокий вздох смирялся с косноязычностью, губы касались нежной кожи, капитулируя перед единственным доступным признанием: — Ты удивительный, Вэй!

Ничего не получилось бы добавить. Долгие проводы ни к чему.

Не верится даже, что скоро простая повозка отвезет — почти на тот свет, почти в родовой замок — к тому единственному, кто тоже видел цельную ценную личность в этом заброшенном существе. Любил просто так, спокойно и тихо. Принимал без надрыва и без страстей. Словно так и должно быть, словно так всегда и было: приблудился котейка — свой собственный, отдельный, но — совсем не чужой.

Ход времени незаметен. Шаги хозяйки снова застали врасплох.

— Зиан, — тихий оклик вынуждает обернуться и обратить внимание на сверток в руках, — вот, держи. Можешь переодеться по приезде. Так и быть, эта ужасная форма сгодится в дорогу. Но вообще, синий тебе совсем не к лицу!

— Там одежда? — улыбка растягивает уголки губ, сверток с подарком невесомый. — Какой же цвет выбрали вы?

— Самый лучший, не сомневайся! — заносчивое движение подбородком. — Увидишь. Правильно подобранный цвет приносит удачу. Ни о чем не тревожься, Зиан.

— Не буду. Спасибо за всё, госпожа Цинь!

— Зиан... Я сомневалась, но теперь мне кажется... В общем, я могла бы тебе доверить... Котята уже могут обходиться без матери. Хочешь взять себе одного?

Предложение прозвучало до того неохотно — жадно, но тем более искренне, — что не расхохотаться невозможно! Приходится быстро оправдываться:

— О, ваша щедрость не знает границ! Но нет, госпожа Цинь. Этот пришлый не станет выдергивать дитя из отчего дома. К тому же есть основания предполагать, что там, куда он отправляется, есть своя усатая и хвостатая стая.

— Вот как. — Губы недовольно поджаты, но в глазах явное облегчение. — Что ж, желаю вам скорейшего воссоединения с теми, кого вы так верно любите. Впрочем, котиков не бывает много, могли бы взять и ещё одного.

Речь всё ещё о котах? В любом случае... туда не стоит привозить живых. Туда не попадают для жизни.

Об этом не говорят.

— Не в этот раз, — об этом получается улыбаться. И кланяться: — Простите. Ещё раз спасибо. За всё.