Отражаясь в аметрине

Жаль, что нельзя одновременно быть в нескольких местах! Спасают письма. Одно летит в Обитель, к юному Цензору. Второе — в обители, к знакомцу давнему, недавно ставшему их новым теневым владыкой.

Незваный вечно по жизни — связной.

Связывал тех, кому связываться, может быть, и не стоило. Связывался сам — и разрывал путы. Подбирал разорванные концы чужих оков...

Мэй отбрасывала условности как одежду. И не слишком сочувствовала тем, кто не может так. Даже Старейшина Лунь в её глазах был неудачником: он-то отрекся от рода, а они от него — нет. Кто мог упрекнуть их в нежелании оборвать столь полезную связь! Лунь не мог запретить их потомкам поступать в Обитель на общих условиях. Как не мог и запретить избранным знать о кровном родстве.

Однажды Цао решил, что это необходимо использовать. Решил, что гармоничней ничего не придумаешь — если конец Ордену положит выходец из того же рода, что и его основатель! Начал он, впрочем, с малого — просто завлек юнца в сеть.

Хорошо, что сейчас его замыслы похожи на прошлые только по форме! Да, очередной молодой человек скоро попадется в силки. Но не в интриги, не в холод железных оков — в сладость медовой ловушки. Просто молодость Куна, прозябающую в спокойствии поместья Цинь, скрасит окончательно созревшая Сюэ.

Насколько помнит Незваный, они почти ровесники. Когда у Тана появился сын, в семействе Сюина тоже ожидалось пополнение. Служители Ордена почти не поддерживают связи со светской родней, но Сюина всегда интересовали детишки — даже до Цао тогда донеслись слухи о рождении его племянницы.

Но к неполовозрелым особям Незваный равнодушен совершенно! Сюэ он заинтересовался позже... Когда из-за ссылки Сюина положение её семейства пошатнулось, его попытались восстановить за счет выгодной женитьбы. Хотела ли этого невеста? Незваный решил уточнить... Познакомиться. И как-то так вышло, что шестнадцатилетняя девица предпочла роль массажистки и парикмахерши — в одном домике, среди живописных гор.

Незваный никогда не врал о любви — не пользовался этим словом. Имя и память в любом случае отданы были другому. И всё же с Сюэ они жили душа в душу — этому тоже научила его супруга Мэй. Быть свободными в своеобразной связи. Под одной крышей, в одной постели — не сливаться в единую суть.

Незваный учил, наставлял — но опекуном себя не чувствовал. В нем не было даже зачатков родительских чувств! Поэтому ничего не мешало им пользоваться плодами близкого соседства, проверять усвоенные уроки. Порой — Сюэ приглашала других. Порой и подруги подолгу гостили в горном домике. Хозяин не всегда вникал.

Ускользнув из лона семьи, избежав навязанного брака, Сюэ провела юность... интересно. Но, видимо, теперь она считает, что пора. Да, она готова к нестандартным решениям. Нет, Цао не удивится, если новообразованная ячейка общества оживит немного своим щебетом тихие угодья многострадального поместья Цинь.

Иронично, что предложенный Сюэ — и принятый ею — избранник, оказался настолько близким родственником того, кто был спутником жизни её близкого родственника. Тем интереснее — всё же смешать их кровь. Нет, Незваный не ревнует! Не жалеет, что в роду Цинь не рождаются больше девочки. Пожалуй, достаточно.

Достаточно размножений. Достаточно того, что сегодня всё же придется пренебречь риском увидеться с тем, причиной чьего рождения он стал. В миру это называется «отец». Лао, хвала небесам, никогда не называл его папой!

Пока письма летят — сообщают, что другая жертва и плод умопомрачительных замыслов о селекции духа и тела в порядке — отославший их связной собственной персоной направляется в логово заговорщиков. В замок Фэня, в который он сам же хитроумно-жестоким образом заманил Лао в легкомысленной надежде, что тот сумеет отвлечь... Не сумел. Бесполезный мальчишка. Даже жаль. Почти.

♠♠♠

Жаль, что действие снадобья оказалось настолько недолговечным! Сюину — подумать только, сам не ожидал — неловко смотреть обманутым бывшим лекарям в глаза.

Они связаны прочно — пока это необходимая мера, но гуманно: в специальные рубашки с длинными рукавами их нарядили ещё во сне. Во сне же связали, несколько раз обмотав рукава вокруг талии. Гуманность — теперь навсегда.

— Как ты мог, Сюин? Предать доверие, предать память главы Канга!..

Конечно же, к авторитету усопшего лидера взывает никто иной как «молодой» Лэ! Остальные помалкивают, только прошивают злобными взглядами. Да, так режим содержания не скоро придется смягчить!

Хорошо, что охрана и прислуга темного замка давным-давно перешла на сторону заговорщиков. Подкуплена? Ну, можно и так сказать...

Пришлось положиться на посредничество Незваного. О чем-то он уведомил юного Цензора, на что-то убедил закрыть глаза... В итоге Юань помогал со средствами и дал гарантии неприкосновенности. По крайней мере рядовому персоналу: прислуге, охране. Те не были заинтересованы в несменяемости власти и незыблемости методов. Обезличенные статисты оказались человечнее безликих черных лекарей.

И Цензор обещал главное — невмешательство. По крайней мере, если выгорит основной план.

План удался. Теперь в подвальном помещении — другом, более оборудованном для жизни, чем тот, в котором проводили украденные у смерти дни и месяцы «лишние живые» — размещены четверо обезвреженных, обездвиженных, уже, к сожалению, не одурманенных, лекарей. Тускло горят факелы-светильники на стенах. Мгла черного камня съедает их скудный свет. Сырость не победить полностью в темном замке. Но Сюин постарается! Медбрат... Или можно — теперь уже — вернуть свое имя себе?

— Ох, Лэ, молчи лучше, тогда и я промолчу!.. — отмахивается Сюин.

— О чем?

Праведное негодование во вскинутом злобно-кареглазом взоре заставляет горячиться в ответ:

— О том, о чем не должны знать твои коллеги! О твоей специфической преданности общему делу.

Лэ умолкает. Черноволосая голова свешивается будто бы без сил. Устал держать? Засмущался? Нет, Сюин без понятия, что творится в этой голове! Так рьяно изображать преданность главе Кангу — и при этом быть лазутчиком из тайной ложи! Как у «молодого лекаря» получается совмещать?

Лэ оказали честь быть принятым в темный замок на несколько лет раньше, чем в обители попал Сюин, поэтому он не знал подробностей о том, как тайной ложе удалось внедрить сюда своего человека. Естественно, они не могли оставить без внимания столь чувствительный для Ордена институт. Не удивительно, что лазутчик, в принципе, ничего не предпринимал, ни во что не вмешивался. Просто по мере своих сил сливал данные о внутреннем устройстве. Подменить его поможет Незваный — говорит, дело нехитрое. Говорит, опыт есть...

Но мог ли Лэ и вправду поддаться очарованию безумного главы Канга? Усвоить бесчеловечную мудрость его идей? Убежденность в абсолютной порочности тела. В отравляющем воздействии фантазий ума на бессмертную душу. В неприятии жизни и её страстей.

Возможно, за эту твердость убеждений и приблизил к себе младшего родственника Лианг. Выдернул из Ордена, основал для него вторую обитель. Разлучил с тем, с кем никак и никогда больше не мог быть сам.

Да, где-то на семейном древе был узел, связывавший их кровью: Лианга, фиолетовоглазого основоположника чудовищных медицинских практик, изобретателя панацеи, и Канга, талантливого лекаря-вивисектора с глазами цвета обсидиана и душой темнее черного камня замковых стен. О, если бы это было единственное примечательное родство!

Сюин знал, что у владыки Канга был родной брат, дослужившийся до чина Столичного Прокурора. И была сестренка — Интай. Столичный Прокурор покрывал незаконные практики, дозволял Ордену вершить свое правосудие автономно. И не гнушался никакими мерами для того, чтобы укрепить свое влияние в Обители. А Интай, познакомившись и сблизившись с Главным Прокурором Обители, в этом ему помогла.

Тайный брак укрепил узы Орденского и светского правосудия. Смерть Интай не оборвала эту связь — она успела дать плод. Нового живого человека. Нового служителя Ордена — впоследствии, но ненадолго. Свободного и черноглазого — навсегда.

Сюин видел его на церемонии посвящения — невинным двенадцатилетним птенцом. Знал, что конец его служению положила другая публичная церемония... Сюин так и не познакомился с Куном лично, но в свое время часто слышал о нем. Тан не слишком вникал в роль отца и о редких визитах рассказывал, скорее, с удивлением.

О, он вовсе не хотел, чтобы мальчишка пошел по его стопам! Так уж вышло. Этого желал другой Прокурор — дядюшка. Люди смертны, а воля живых всегда превыше. Когда Тан умер, незаконного сына соизволили облагодетельствовать допуском к служению. Славно всё же, что в итоге он смог его избежать!

Другому мальчишке отделаться от груза мертвой крови тоже было непросто. Сюин прикусывает губы и вжимает ногти в ладони всякий раз, вспоминая о нем. Всё ещё никаких известий. Никаких гарантий. Но нельзя же переживать впрок!

Да, Юань рассказал в письме, что Глава Стражи поймал обвиняемого в убийстве. Да, скорее всего, ему досталось...

Ничего. Зиан умеет выдерживать боль! Научился — и в корчах после припадков, и в стоицизме душевном. Убедил себя, что не может испытывать чувств. И поэтому не умеет — ни бояться, ни ненавидеть. Ни любить.

Сюин знает, что так ему проще. Сюин знает, что это не так.

— Что же, господин Лэ? Не хотите больше укорять меня памятью об ушедшем? А своей дальнейшей судьбой — тоже не поинтересуетесь?

Хочется выплеснуть тревожный яд, и почти нет причин себе в этом оказывать. Не упрекать же себя в том, что давление на поверженного врага мало похоже на гуманизм!

Лэ гордо молчит. Отворачиваясь, вытягивает шею.

Медбрат вздыхает. Уходя из подвального помещения, он не станет гасить им свет. Кормление... Придется пока с ложечки. Но пусть подождут! Воздействие замедляющего обмен веществ состава позволяет отложить этот вопрос до завтра.

♦♦♦

Сплетаться в объятиях и поцелуях. Скользить по волнам новых чувств. Отметать старые докучные мысли.

Многое можно делать одновременно. Многое нужно успеть — до завтра.

Вне этого момента ничто не имеет значения. Ничто не может отменить сиюминутного слияния. Разных — по опыту, взглядам, стремлениям. Похожих — по возрасту, неприкаянности и неуверенности.

Перемешать, взболтать и... выплеснуть.

Да, хотелось бы вместе со всплеском телесных чувств излить наружу и душевное смятение, и неразбериху ума. Хотелось бы на самом деле — совсем — не помнить о прошлом. С Зианом ведь не должны мерещиться больше — эшафот, экзекутор, столб... Нет. Хотя бы ради него! Это его... огорчило бы.

Не для того он так старается — медленно-медленно, обращая внимание на каждое сокращение, постепенно всё глубже — погружать смазанный палец в уже подготовленную плоть.

Вечером, в купальне, наедине с самим собой — было проще. Просто гигиеническая процедура. Вэй знал, как эффективно очиститься, знал, что мышцы нужно растянуть. Готовился сознательно и дотошно. И было проще — потому что возбуждение не примешивалось к действиям тонких пальцев. Не возникало желания от прикосновений. Не приходилось скрываться, зажиматься, чтобы вдруг... не потерять контроль?

Да, Вэй немного боится себя. Боится испортить всё неуместной реакцией тела. Он не хотел бы терпеть боль и страх — хотя бы ради Зиана. Он хочет, чтобы этот момент был только между ними двумя.

Да, их именно двое — не только чувства Вэя важны сейчас, но и того, кто, склонившись лицом к лицу, лишь руку отведя пониже, шепчет тихонько:

— Вэй, расслабься.

— Знаю.

— Не получается?

— Мгм. Но всё в порядке. Продолжай.

— Вэй... — Зиан покачивает головой, умолкает. Принимает единственно верное решение — спасительный поцелуй.

Спасительный — от разговоров, от взгляда глаза в глаза, от ожидания напряженного. Смелый и непристойный — терзает увлеченно и губы прикусывает. И почти незаметно, настолько одновременно, проникают глубже — и ищущий упругий язык, и аккуратные пальцы. Проникают, скользят, поглаживают изнутри и впервые начинают удовольствие приносить. Зиан и правда мастер в теории!

Стон вплетается в поцелуй сквозь вздох и трепет. Заставляет Зиана почти отшатнуться. Но он спохватывается, улыбается тут же. Так не хочет пугать!

— Тебе... хорошо сейчас? Или всё-таки не очень? — спрашивает виновато.

— Хорошо, — Вэй отвечает уверенно, но преодолевая смущение. Правдиво, но... недостаточно. Не совсем. — Хорошо, только... Зиан, ты слишком осторожничаешь! Всё ведь... должно быть просто. А ты со мной возишься, как с больным.

Совсем не хотелось его отчитывать! Видно, чувства смешались. Видно, всё же ускользает контроль.

Но Зиан не обиделся, смеется почти с облегчением:

— Нашел здорового! И вообще... Человек не обязан быть здоровым, чтобы оставаться человеком. И тем более, чтобы получать человеческое отношение.

— Да... Да, конечно.

Что-то тихо скребется в уголках подсознания, проклевывается мысль. Её сложно расслышать — в такой момент... Когда вцепляешься пальцами в плечи, а глазами снова в глаза. Когда балансируешь на тонкой нити: отвлекающих разговоров и осмелевших движений пальцев там.

— Зиан... — Ощущения помогают мысли оформиться. Прозвучать в улыбке: — Зиан, расслабься.

— М? — потерянное, почти возмущенное удивление.

Вэй хмыкает, пытаясь объяснить:

— Ты выглядишь таким сосредоточенным! Разве... нам обоим не должно быть приятно? Просто приятно.

— Приятно! — посмеиваясь, Зиан запрокидывает голову, прикусывает губу. Напряженной плотью прижимается плотнее к бедру. Бормочет, полузакрыв глаза: — Безумно приятно. Но не просто. Так не хочется причинить боль!

— Боль сама по себе не пугает. Я же знаю, что ты не хотел бы навредить.

— Не хотел...

Тихие слова слетают с губ невпопад, адресуясь собственным мыслям. Зиан так и замер: чуть дышит, прижавшись, откинувшись, прищурив глаза. Он неподвижен — застыли даже пальцы — не пользуются отвлекающими беседами, чтобы проложить путь... Впрочем, Вэю кажется, что всё давно готово!

Он обнимает Зиана за шею и притягивает к себе. Целует сам, чтоб чуть меньше оставалось пояснять. Мягко отводит занятую деликатным делом руку. И прижимается так, чтобы позу ненадолго изменить — побыть сверху.

Зиан чувствителен к малейшему намеку и жесту. Он восприимчив и податлив, как в танце. Пальцы легко выскальзывают, оставляя чувство пустоты. Гибкое тело льнет ближе. Дыхание с губ вливается в поцелуй.

Теперь Вэй проводит ладонью по телу — всё ниже. Изучает-вспоминает. Соскучился — уже. По острым лопаткам и упругим ягодицам. По щекотной дрожи боков и по тому удивленно-подавленному вздоху, когда ищущая ладонь заканчивает наконец свой путь.

Лежа на боку, это не совсем удобно, а хочется ласкать его всего. Приходится слегка навалиться, чтобы Зиан откинулся на спину. Приходится оторваться от губ, а устремившись к шее, слушать самокритичные оправдания:

— Поторопился, да?

Зиан сегодня слишком строг к себе! Вэй будет терпелив:

— Нет. — Не прерывая россыпь поцелуев, будет говорить, касаясь губами ключицы: — Я сам хотел начать поскорее. Ты всё сделал правильно, — спускаясь к соску. — Ты всегда всё делаешь правильно. Но сейчас я хотел бы... — движения ладони добавят доходчивости: — хотел бы ласкать тебя сам.

Каждое твое слово и каждое движение — слишком в точку. А ведь ты даже не ведаешь, что творишь! Или всё-таки?..

Легкими невесомыми поцелуями осыпаешь всё тело. Плавиться заставляешь, пока беспокойный разум цепляется за отзвуки слов:

«Ты не хотел бы навредить».

Не хотел. Но кажется, всё испортил. С самого начала и — почти — до конца... Всё, на что решился ради борьбы с бездействием, возможно, привело к краху. Руки обагрил кровью потерявшего человечность стражника. Шаткий рассудок Главы Стражи к пропасти подтолкнул. На что он решится теперь?..

А ты говоришь: «не хотел»... А ты спускаешься ниже, языком проводишь вокруг пупка. Щекотка отвлекает от мыслей. Можно погладить твои волосы — без повязки падают на глаза. Но прозрачность серебряного блеска сияет в памяти. Кажется, теперь навсегда.

Ведь ты единственный, от кого можно было услышать:

«Ты всегда всё делаешь правильно».

Ох, неправда, конечно! Но порой и неправда — греет.

Теплые пальцы обхватывают ствол — немного неуверенно, но неизменно нежно. Ты — нежность на кончиках пальцев и сладость на кончике языка.

— Вэй...

Взгляд вскидываешь исподлобья — уже почти приготовился впервые коснуться губами. Шепчешь:

— Зиан?..

— Вэй, если хочешь... быть сверху... Давай. Даже если будет немного больно. Это такая ерунда, когда хочется слиться полностью! С тобой — хочется.

Улыбающаяся щека прижимается к возбужденной плоти — непосредственно и невинно. Принимаешь всего.

— В другой раз, Зиан. — Принимаешь всегда? — Мы же договорились. А ты просто опять отражаешь! Это я хочу с тобой слиться. Это я хочу тебе отдаться. А боль... действительно ерунда.

И ты всё-таки целуешь изнывающую твердость — средоточие чувствительности, налитую кровью головку обволакиваешь губами, скользишь языком...

Не получается не задохнуться от нахлынувшего вала — из облегчения и нежности, из тянущего желания и... благодарности? В такой момент не очень уместна, но ты ведь — удивительный. Почему так льнешь к этому телу? Почему принимаешь всего?

Принимаешь в себя.

Ты очень осторожен: твоя неопытность мучительна аккуратностью. Медленно, легко и скользяще — не доходишь и до половины длины. Дразнишь. Может быть, даже без умысла.

А никто и не скажет тебе, что и в этой позиции не слишком-то опытен. Вот разве что твой хозяин — в весьма напряженных обстоятельствах — и то до конца не довел...

Ты тоже не доведешь. Помешают. Прикосновения дрожащие, слова жаркие:

— Хочу тебя. Безумно. Сейчас.

Распаленную головку выпускаешь изо рта с хлопком. С первого раза получился вакуум! Хочется похвалить за способности, но всё ещё страшно смутить. Лучше уж жестами показывать. Приподняться, обнять и, покрывая поцелуями — и губы, и шею, — на подушки опять уложить. Легче пера, пушинкой. Падение — тебе к лицу.

Ты уже подготовлен, но никогда нелишне добавить смазки. Нашарить флакончик в постели, перелить на ладонь. И даже прикосновения к собственной плоти кажутся слишком чувствительными. Не верится, что через минуту... что ничего не помешает...

— Зиан, всё будет хорошо.

Ты решил, что теперь твоя очередь успокаивать? Повадились отражать Зеркало! Рискуем провалиться в зеркальный коридор. Впрочем, должно быть, там интересно.

— Будет, — выпустить пар усмешкой.

Распирающая душу нежность с трудом входит в доверчиво предоставленную плоть. Но всё же легче, чем можно было ожидать. В твоих глазах ни намека на страх, ни тени — только доверие и принятие. И легкий туман. Вероятно, ты тоже сейчас возбужден как никогда. Вероятно, отражения и правда настроились. Вибрируют резонансом: предвкушение и желание. Тихий стон.

Чей?

От чего?

Ты говорил, боль тебя не пугает? Член почти до половины вошел. Слишком быстро...

— Зиан, да! — поощрительный выдох вместо страха, вместо отталкивания. Упоение вместо борьбы.

Низ живота скоро прижмется к твоему упругому члену — он ничуть не расслаблен, так же жаждет дойти до конца. Но ведь мы не спешим. Медленно, медленно — немного назад — стенки прохода сдавливают своей теплотой. Сладостью.

Стон мучительный. Немного понятнее — чей. Тело будто сопротивляется нарочитой неспешности. Подсказывает неправильное: будто, если войти чуть резче, если сразу на всю длину — быстрее привыкнуть получится. Хорошо помнить, что это... не всегда так. Теперь уже и по собственному опыту.

Немного вперед. Можно. Но не дышать почти, чтобы не изойти в плачущих стонах снова. Глубже. С каждым разом проникновение всё полней.

Невероятный — ты только раскрываешься больше, шире разводишь ноги, а кольцом рук за шею притягиваешь к себе.

— Всё хорошо, Зиан, — слова щекочут губы вместо поцелуя. Патокой в душу: — Мне хорошо с тобой. Отпусти же и ты себя!

Ты слишком заботлив. Могла ли старая травма исчезнуть настолько бесследно? И... только ли твои страхи так тщательно, так дотошно рисует Зеркало?

Снова прозрение, снова собираются кусочки калейдоскопа... Как всегда в подходящий момент!

Член впервые вошел до основания, и полнота проникновения выдает суть. Чем для Зеркала было совокупление раньше? Ещё не ясно, кто из двоих в этой постели имел более искаженное представление о нем!

Нет, слияние тел не похоже на подчинение. И не сводится к умению угождать. Не сводится даже к техникам! Хотя... теория никогда не мешает!

Слияние с тобой — это что-то про... открытость, ненасыщаемость эфемерности и — в то же время — безграничный покой.

Поэтому и получается двигаться так неспешно. Но всё же проникать — неотступно. И в глаза смотреть — чуть ли не жаднее, чем прочее всё.

Не видеть в них отвержения, неприятия. Ни малейшего ростка агрессии! Не видеть даже похоти — это слово не подходит тебе. Твое желание не подавляет, не присваивает. Масляный взгляд не пачкает. Ты весь — чистота. Роса.

С Зианом не получается помнить плохое. И с Зианом нельзя бояться. Он ведь отражает!

Вэй догадался, поэтому и предложил тот недолгий обмен. Получилось показать, насколько он ценит хрупкое тело? Насколько обволакивающей нежностью желает его согреть?..

Вэй мог бы догадаться и раньше... У Зиана ведь тоже был сложный предшествующий опыт. К тому же совсем недавно! А ему достался настолько проблемный партнер!

Захотелось оправдаться, залечить обожанием его раны. В полумраке спальни почти не видны синяки, но некоторые участки — на запястьях, на бедрах, на шее — удавалось даже не задеть.

И вот сейчас — всё это обожание, осторожность, почти восторженность — Вэй стократ получает обратно. Зиан действительно, как всегда, всё делает правильно: призрак боли то ли так и не вспыхнул, то ли сразу же в возбуждении утонул.

Желанный член входит на всю глубину, наполняет с томительным давлением, скользит... Но конкретные ощущения тоже меркнут, блекнут — на фоне сияния глаз. Аметрин в восхищении — осоловелый и по-хорошему жалостливый. Словно бы недоволен. Словно не может поверить, а его заставляют. Почти такой же, как когда впервые увидел котов.

Зиан — трогателен до мозга костей. Такой чудной, такой чудный. Невероятный! Как он мог сомневаться, что его примут таким?

Примут насколько смогут. Поймут в меру сил. И — отпустят. Потом. Никогда, рассуждая пределами этой ночи. Важно лишь то, что сейчас.

Руки обвивают шею, бедра обхватывают талию. Такая естественная поза! Никто и не предложил другой вариант. Нет, кощунственно было бы избегать двухцветного взгляда, даже если угол проникновения был бы верней.

С каждым плавным толчком массирующий эффект нагнетает ощущение полета. Беспомощности сладостной и... неполноты. Недостаточности. Каждый толчок — порождает ещё большую жажду. Вэй подается навстречу, возбужденной плотью прижимается к его животу. Но этого тоже мало!

— Зиан!..

Вэй больше не опасается, что плачущий укор будет воспринят, как призыв остановиться. Всё так. Так. Только ещё немножко...

— Ммм... — Зиан не пытается ответить.

Он так и не позволил себе ускориться до предела. А Вэй не стал бы его вынуждать. Теперь-то он понимает: им обоим необходима эта безусловная нежность. По крайней мере этой ночью — так.

Зиан подается назад — пепельные пряди растрепаны, лицо сосредоточено и расслабленно одновременно. У Зиана всегда двойной взгляд... У Зиана всегда теплые пальцы. Умелые, тонкие — они снова обхватывают ствол.

Вэю кажется, что и половины движения будет достаточно! Совсем кругом идет голова. Совсем теряются ориентиры...

— Ты... невероятный. О небо, Зиан, как же мне с тобой повезло!

Кажется, Вэй даже не успел договорить. Зато успел заметить выражение лица Зиана — страдальчески искаженное, недоверчиво-радостное. И он будто прислушивается к чему-то, исходящему изнутри... К тому же, что так оглушило Вэя.

Словно лопнувшая преграда. Словно разбитое стекло. Или как когда выныриваешь после глубокого погружения — воздуха вдруг слишком много, и учишься снова дышать.

После последних толчков — действительно глубоко и вовсе не больно — Зиан замирает. Отстраняется медленно и сразу же извлекает член. Никак не забудет о бережности!

Струя семени, которым окропил его Вэй, стекает по поджарому животу. Зиан проводит рукой — будто бы бессознательно — отереть остывающую жидкость. Но вдруг наоборот — растирает, размазывает — от живота по груди. Потом и ко рту подносит.

— Что ты делаешь? — Вэй пока не может говорить без улыбки. Рваное дыхание похоже на смех.

— Омовение и причащение. Ты очищаешь, Вэй, — изрекает непонятные глупости, а после тоже смеется: — Раз уж лишил другой возможности отведать на вкус, нельзя упускать эту! Ну, я так и думал...

— Что?

— Ты стал ещё слаще. Слаще любого меда. Слаще сладости.

— А ты не говорил, что такой гурман!

— А я и не знал.

Простая шутка со спокойной улыбкой. Простые объятия после обычной близости. И слова тоже — самые обычные. Для них даже слишком? Да нет, сейчас — в самый раз. Для них.