Отражаясь в аметрине

От Фэня сегодня так и веет замогильным спокойствием. Поэтому Ли не боится — почти — разжечь пожар. Подбросить дров, подлить масла...

Только вот нет никакого огня. Вместо пламени — льдистая пустошь.

Изумрудные льды смотрят вдаль и в себя. Смотрят сквозь. А Ли так любит зелень его глаз! Во всех видах: и со злыми искрами, и с ядом насмешки, и с неуверенностью дрожащей, и светящуюся несгибаемой гордостью. Все оттенки зеленого — любимый цвет! — сегодня обратились в тину. В ил запустения. Мертвенный замерзший пруд.

Ли прождал его целый день. Никуда не отлучался из спальных покоев. Особняк у старой ивы не покидал. Юаню не хотелось показываться на глаза, да и вообще... Ли почти решился.

Решился же он рассказать! И теперь нужно пойти до конца. Но эта лютая стужа!..

Очевидно, переговорив с Цензором, Глава Стражи отправился к себе в казематы. На рабочее место. Ли не стал бы отвлекать его там. Хотя и непонятно, какие такие заботы могли удерживать там начальника целый день! Если основные заботы теперь исходят от основных же помощников...

Фэнь не хотел никого видеть и вовсе не обрадовался, когда застал дома Ли, вернувшись к ночи. Наверняка просто сидел в кабинете. Или бродил мимо устрашающей утвари. Интересный способ искать успокоения, но явно провальный. По глазам видно — не нашел.

— Почему ты здесь? — вопрос мимоходом.

Даже голову не повернул, прошел дальше. Не снимая верхней одежды, не отстегнув кобуры, Фэнь тяжело опускается на кушетку, тянется за кувшином с вином. Всегда на столике. Необходимость? Привычка.

— Налить тебе чаю?

Не предложение — вопросительный ответ. Но чай и правда заварен, а Фэнь, как ни странно, не отказывается. Хотя по вечерам обычно предпочитает согревающие напитки другого рода.

Впрочем, Фэнь и без того не выглядит трезвым — по-прежнему сверля взглядом пустоту, спрашивает ни с того ни с сего:

— Ли, а ты не в курсе, — заминка, поиск слова, — у подопечного твоего воспитателя не бывало каких-нибудь... припадков? Как у него со здоровьем вообще?

Как же славно, что он сам первый затронул эту тему! И сразу так удачно! Но... при чем тут здоровье?

— Хилый, болезненный, — Ли поводит плечом. — В общем, проблемный достался. Сюин много с ним возился. Но про припадки не знаю. А что?

Они сидят рядом, но Фэнь откинулся почти в угол, явно избегая контакта. Странная отчужденность. Недостаточно зол, чтобы прогнать. Недостаточно расслаблен, чтобы подпустить ближе. Похоже, они оба не очень хорошо понимают, какие отношения вне постели должны у них быть. А тут ещё и проблемы чужих людей!..

— Ничего.

Фэнь, конечно же, от них отмахивается. От проблем. Пытается прогнать, как ядовитую муху. Пытается одурманиться хотя бы чаем. Увы, Ли не должен этого допустить.

— Я как раз собирался... — запинается перед сложным, непривычным словом: — попросить тебя кое о чем.

Помощник Цензора никогда и ни о чем не просил Главу Стражи. От Фэня Ли не нужно ничего. Ничего, кроме — постели, ласк и плетей, зелени взгляда и буйства крови — ничего, кроме него самого. Целиком.

Но не в этот раз.

— Просить? — Фэнь удивлен тоже. — Думаешь, подходящий момент? Так ты поэтому меня поджидал?

Ли чудится разочарование в голосе. Фэнь довольствуется кивком, не дожидаясь другого ответа.

— Ну так что? Чем, по-твоему, могу я тебе помочь?

Ли явственно слышит горечь. Как будто помочь Фэнь не может вообще никому. Особенно себе. А уж Ли — не стоит и пытаться! Что такого важного может просить Ли?

Пренебрежение. Ли не уверен, что это именно оно — просто особенно к этому чуток. Просто постоянно опасается с ним столкнуться. И готов видеть в каждом неосторожном жесте.

Фэнь отставляет чашу. И поднимает глаза. Торопит взглядом.

И Ли торопится — захлебывается в ворохе беспомощных в своей наглости просьб:

— Фэнь, прошу тебя, не трогай Сюина. Он был хорошим воспитателем. — Ох, ну кому это важно!.. — Он мухи не обидит. — Впрочем, реальность могла внести коррективы... — Уверен, вы сможете поладить! — Фэнь и дружелюбие? — Просто... не надо рубить с плеча.

Ли выдохся. Выдыхает. Смотрит выжидательно. А Фэнь — против ожидания — не вспылил. Зеленая муть непоколебима, как и усмешка прогорклая:

— Приму к сведению. Конечно, только добрейшее создание могло быть с малых лет ближайшим прислужником Главы Стражи! А потом — помощником Прокурора. А потом — восстать с того света и перетащить к себе для компании ещё горстку таких же пройдох! Что-то ещё?

Как и следовало ожидать, просьбы Ли — как об стенку горох. Осыпались, отскочили. Только эха такого же шквала возражений добились. Что-то ещё? Почему нет!

— Зиан. Фэнь, пожалуйста, помилуй его. — Удивившись серьезности собственного тона, Ли всё портит вдогонку апелляцией к букве закона: — Я мог бы написать прошение официально, но ведь он у нас внесудебно проходит... Цензор не возражает.

Нет, упоминание Юаня — точно не то, что могло бы его смягчить!

— Фэнь, — тяжелый вздох, — что бы ты ни решил по обителям... Сюин хотя бы не должен потерять того, о ком так заботился. Зиан же ему почти как сын!

— Ммм, ничего себе! — тянет Фэнь с преувеличенным удивлением. — Хороша сыновья преданность! Торговать своим телом ради затеи наставника? Хотя о чем это я!.. Он же и с тобой таким промышлял. А ты, я смотрю, не в обиде!

Судороги злого смеха привычно искажают лицо. Непривычно лишь отсутствие повязки... Оскорбления?.. Ли пропускает мимо ушей.

А хотя... Нет. С какой стати! Готов и в ответ колоть:

— Не в обиде, Фэнь. Если ты чего-то не понимаешь, так и не стоит говорить так, будто что-то является непреложным для всех. Да, Сюин устроил меня к Прокурору. И я был счастлив с ним! Это были лучшие годы в моей жизни! Какие обиды? Не у всех юность прошла столь же целомудренно и целеустремленно, как у заговорщика из знатной семьи!

Тень на смуглом лице смывает отблески вымученного веселья. Видно, как сжимаются зубы, как губы подбираются в тонкую нить. Красивые губы... Даже в самой мрачной своей ипостаси Фэнь инфернально красив.

А сейчас... Возможно ли, что он ревнует? Ли было бы... интересно.

— Ясно, — сдавленный голос постепенно подсвечивается иронией: — Так значит, я должен помиловать убийцу. Просто так. Просто потому, что ты попросил.

Ли чувствует, как подергивается в ухмылке уголок рта, как подрагивает в пренебрежении плечо — сегодня он не пытается сдерживать реакции перед Фэнем. Сегодня — так и быть — день абсолютной честности. Стоит напомнить:

— Убийца! Так страшно звучит, да? А кто сейчас рядом с тобой? По чьей милости в Обители теперь новый Цензор? Да и сам Цензор...

Ли запнулся. Как будто он выдал бы что-то новое Фэню, если бы напомнил, что его собственный брат принимал в устранении Цензора Чена вполне непосредственное участие! И Фэнь это всё не то что одобрил — инициировал!

Вспомнит же?

Вспоминает — даже чуть ожила зелень глаз, искрой турмалиновой сверкнула. Обожгла — воспоминанием о первых встречах. Обожглась — надеждой и чрезмерной интимностью во встречном взгляде. Спряталась снова, угаснув за тенью ресниц.

Перестрелка взглядами заставляет Ли смягчиться:

— Я к тому, что иногда... ликвидация кажется необходимостью. А наказание... Похоже, что мы с Юанем поплатились за преступление против человечности?

И улыбнуться получилось в конце.

Увы, свое обаяние Ли в очередной раз переоценил!

— Нет, не похоже! Что ж вы все норовите сравнивать то, что нельзя сравнить! Вы устранили диктатора, источник зла. А Зиан... всего лишь убрал мелкую сошку, исполнителя. А тирана... так и не смог.

Тихо и неразборчиво в конце. Ли не понял, хотя и расслышал.

— Тем более, — он пожимает плечами. — Какой с него, с убогого, спрос. Отпусти и забудь.

Тяжелый вздох в ответ:

— Я не могу, Ли! — восклицание. И чуть слышно: — Я не могу ничего обещать.

— То есть... Все мои просьбы для тебя — пустой звук? А я ведь... — ничего и никогда... — я всегда давал тебе всё, что мог. Как умел...

Горечь клокочет в горле, мешает договорить. Что, может быть, Ли и умеет не многое — чай, постель, поручения на побегушках — но это и было всем, что он мог. Отдать себя — всего, целиком — оказалось недостаточно.

— Это первая и единственная моя просьба! — срывается всё-таки. Взгляд цепляется за зелень вскинутых глаз. В них и растерянность, и боль, и... немножко тепла, быть может? Ли рискует спросить: — Ты откажешь?

Фэнь молча качает головой. Медленно — Ли даже не сразу понимает, что это значит. Нет, не откажет?

Или — нет, отказ?..

♦♦♦

Черный кот был явно недоволен тем, что его величественную особу потревожили. Серый котейка гордо ушел сам. Корзинку с рыжей мелочью и пестрой мамочкой передали прислуге. Им нужен особый пригляд — доставят в гостиную в лучшем виде.

Спальня осиротела без кошачьего духа — по Зиану это явно видно. Он мнется на постели, наёжившись. Чаще обычного опускает глаза — только скользит аметрином, но не впускает внутрь. А раньше ведь никогда не пытался скрывать своих чувств! Обращался с ними как ребенок малый: мол, если я не вижу, то и меня не видно.

Возможно, конечно, виною всему не только кошки...

Вэй сам понятия не имеет, к чему всё идет! То есть... Готов-то он на многое, только подозревает, что это будет чудовищно неуместно! Что если шутки Зиана на этот раз действительно просто шутки? Что если и раньше можно было не поддаваться им?..

— А ты не выспался, Вэй? Говоришь, пора ложиться, но кое-кто ведь почти до вечера спал...

Фраза звучит отстраненно, дежурно. Умышленные маски безыскусны. Зиан снова не смотрит в глаза — он откинулся в постели, опираясь на локти, и взгляд устремил в балдахин. Не все покои поместья Цинь поражают яркими красками — в этой спальне царит приглушенный янтарь. Простыни персикового оттенка, занавеси на окнах — охра. Вэй проверяет, плотно ли затворена рама, не ползет ли в щели стылый октябрь.

— Я?.. — поводит плечом, не оборачиваясь до конца. — Да нет, было время поспать. Мне хватило. А вот тебе надо бы отдохнуть перед дорогой.

— Думаешь, отдохнется лучше, если полночи пролежать без сна? — капризный тон дается Зиану естественно.

— А твой приступ? — Вэй решается обернуться и не спеша направляется к кровати, по пути безуспешно ловя двойной взгляд. — Разве тебе не нужно поберечь силы...

— Обычное дело! — перебивает. — Когда голова перестает болеть, о нем можно забыть. До следующего раза.

Легкомысленность тоже получается непринужденно. Вэй присаживается на постели рядом, ищет, ищет и наконец впивается взглядом в растерянный, шалый, совсем не соответствующий тону взгляд. В нем видно... страх? Да не может быть, чтобы Зиан боялся Вэя!

— А что это за приступы, Зиан? — Вэй проводит по шелку постели рукой — ближе — будто и не ожидая, не надеясь на то, что её поймают, пожмут... — Это выглядело... серьезно. Из-за чего так?

Прикосновение опровергает не-ожидание. Зиан касается кисти, не позволяя продолжать путь в одиночестве. Он всё чувствует и всё понимает.

— Вероятно, из-за пожара. Кто бы знал! Кто бы помнил. — Пренебрежение в пожатиях плеч, тепло в нежных пальцах. — Но с тех пор точно: чуть что, при малейшем озарении, включается полная яркость, — усмешка. Пауза. Голос глуше: — После зрелища казней бывало не раз. Начиная с самой первой...

Зиан, очевидно, не собирался продолжать — само сорвалось вместе с горечью. Жалобы получаются у него особенно трогательными. Зиан ругает этот мир — беспомощно и непримиримо. Вэй сразу понял, о какой первой «казни» идет речь.

— Сколько тебе было, когда сослали наставника?

— Пятнадцать где-то.

— Но ведь... — Вэй мнется, соображает, выдавать ли свою догадливость. Решается: — В конце концов всё закончилось хорошо? Это с ним ты так спешишь повидаться в обителях?

— Всё хорошо. Вот только, — улыбка холодная, — ничего не закончилось. Поэтому и надо спешить.

— Я понимаю. — Отяжелевшая голова наклонилась, опущенный взгляд скользит по шелку покрывал. — Я понимаю, что ты не можешь остаться. Я не могу тебя не отпустить. В конце концов, не для того я вытащил тебя из одного заточения, чтобы упечь в другое! Я только... надеюсь, что всё закончится действительно хорошо. И может, мы когда-нибудь ещё увидимся...

Вэй говорил так сосредоточенно и долго, так упрямо гипнотизировал персиковую ткань, что приближения плавной тени к плечу не заметил. Ладонь на плече — такой дружеский, простой, такой целомудренный жест. Да — всё, что он говорил, слишком похоже на прощание...

— Вэй... мы рядом сейчас. Разве время думать о будущем?

Взгляд резко окунается в мельтешащий калейдоскоп. Зиан опять говорит противоположное тому, что чувствует. Это видно — по неуверенности и жадности считывания. Ощутимо — по легкой дрожи пальцев на плече. И ухмылка его подрагивает. И так хочется обнять в ответ!

Но что если это станет неправильным ответом?

Вэй не в силах раздумывать дольше. Просто тянется к нему — рукой, ложащейся на плечо, телом, льнущим к груди, всей запутавшейся душой — и заключает в объятьях. Порывистых, но нежных. Крепких, но трепетных. Стук сердца слышит, а удивления в странных глазах не видит — не позволяет поза. Не видит, но чувствует. Кажется, вздох облегчения похож на судорогу, на всхлип...

Стоит воспользоваться моментом молчания — с Зианом они на вес золота. Его речь будто бы существует, чтобы скрывать суть! Простые слова заслоняют сложность натуры. А подрагивающие от частого дыхания плечи не способны скрыть ничего. Вэй гладит его по спине, по струящемуся пеплу волос. Хотелось бы что-то утешительное шептать... Но слишком ясно, что слова — мешают.

Смешиваются запахи: свежесть шампуня и мыла и естественный дымный запах волос. Смешиваются чувства. Близость тел порождает иллюзию единства душ. Живое тепло вызывает животный отклик в плоти.

Сладкой, коварной волной — тонким ручьем вначале, а после непреодолимым потоком — зарождается возбуждение. И уже не ясно, от каких переживаний больше захватывает дух, когда искренние объятья превращаются вдруг в ищущие поцелуи. Как-то так получилось — щека к щеке, губы к губам. Нежные смазанные касания становятся всё смелее, уже почти требуют — большего.

Вэй не был уверен, что это уместно. Решил не думать об этом. И пока — успешно справляется.

С тобой легко — растаять и раствориться. Но с тобой так сложно играть!

Какие тут могут быть игры!

Как можно было надеяться, что увиденное прошлой ночью не оттолкнет тебя? Что услышанное не обидит?

Да, это Зеркало не обучено хранить верность. Отражает. Почти всех подряд. Только с вами это требует особого погружения. Слишком до основания. И — вспять.

Ты ведь совсем другой! Эта грязь, и жестокость, и грубость не пристает к тебе. А из Зеркала, должно быть, так и сочится... Во всех смыслах, увы! И физическая, и душевная грязь.

И всей правды открыть Зеркало не имеет права! Не врет, нет. Никто же не ожидает увидеть в нем чужое отражение! Кому бы стало легче, если бы ты узнал об играх с ножом? А уж тем более о том, что поведал несостоявшемуся смертнику несгибаемый твой хозяин! Нет. Эти тени лягут на самое дно, в глубину — такие черные, что твой невинный взгляд их не воспримет. Зеркало умеет — поглощать и хранить.

Зеркало почти не умеет плакать. Разве что от боли. Может быть, это она? Вибрирует на грани — с частым дыханием, с поверхностными поцелуями, с ощущением заботливых рук на теле. Гладишь.

Поцелуи не присваивают и не дразнят. Заменяют кислород. И друг за друга держаться необходимо, иначе течение увлечет... О, оно увлечет в любом случае!

Разве можно было надеяться...

— Вэй, ты... — Ты правда этого хочешь? — Ты удивительный.

Нечего прерываться надолго. Зеркалу прекрасно известно, какое воздействие имеет порой его речь! Оттолкнуть тебя сейчас было бы непростительно. Соблазнять — было воистину подло. Да только Зеркалу не впервой — не выучило других слов!

Но ты ведь... Ты всё понял правильно! Даже, будто бы, чересчур.

Целуешь взахлеб — тень над глазом, дрожащие веки, соль на щеках. И прикосновения осмелели — уже не невесомая бережность — и чуть ниже поясницы ложится ладонь. Ещё немного, и близость обнаружит жаждущую твердость. Тело ведет само — велит прижаться, чтоб хоть немного утолить зной.

Опасно? В прошлый раз ты подобного избегал. Когда впервые заметил, и вовсе испугался. Сейчас... словно и внимания не обратил. На поцелуи отвлекся, а объятия стали только тесней.

Нет. Обратил. Потираешься сам. Поза сплетает тела — бедро каждого меж бедер другого. Стон. Опять не хватает воздуха — поцелуй уже не замена...

— Зиан... — часто дышишь, оторвавшись, и отнимая часть души тихой просьбой: — Подожди-подожди...

Ну конечно.

Ослабить захват. Замереть.

Не сметь настаивать на продолжении!

Откинувшись на подушки, смотреть вопросительно и, хотелось бы верить, спокойно. Вряд ли вышло — ты очень спешишь успокоить ещё:

— Мне просто... надо отойти ненадолго. В купальный отсек.

На раскрасневшемся лице не видно румянца — ты весь сияние: влажного блеска взгляда и губ, прозрачной, эфемерной готовности. На что?..

Хмыкнуть утвердительно:

— Угу. Хорошо. Зови, если нужно будет потереть спинку.

Слова наизусть. Шторм в душе. То есть ты не одумался? Не отшатнулся? Не сообразил наконец, что рядом с тобой в постели совсем не тот?.. Неподходящий.

Очередной побочный эффект сомнительной терапии — Зеркало само осознало, что слишком часто отражало не то. Ожидания не оправдывались — только подтверждали неуместность всей деятельности неоправданного ожидания во плоти.

Кто мог ожидать, что собственные комплексы — давно отрефлексированные и изученные — найдут выражение в стремлении к небытию? Кто мог ожидать, что чужая ненависть — обличенная и разрушительная — обратится не наружу, а внутрь?

И кто мог ожидать, что невинность — в предрассудках погрязшая, в призраках прошлого заблудившаяся — сможет понять и принять. И искаженное сознание, и легкодоступное тело. Такими как есть. Целиком.

— Зиан... — зовешь из-за ширмы. Плеск воды поутих. — Присоединишься?..

Робость — лучшая приправа к соблазнению. Хотя ты, конечно, и в мыслях не имел соблазнять. Да?..

— Хочешь закончить тем, с чего начинали? — спросить сначала, а после, так и быть, зайти за ширму.

И уже не находить слов.

Скользить по обнаженному телу взглядом. Стоишь вполоборота, рука прикрывает пах. Кожа белее снега, волосы чернее угля. Глаза серые поднимаешь будто бы через силу — тебе неловко, но слишком любопытно. Хочешь знать.

Как выглядит чужое возбуждение, восхищение. Как от тебя захватывает дух. Ком поднимается к горлу.

— Вэй?..

Грубостью легкомысленной шутки не хочется портить момент. Да и на ум не идут. Какие могут быть шутки!

— Тебе... — дрожь сглотнуть, — чем-то помочь?

— Ты... уже помог, — улыбаешься и запинаешься тоже. — Сегодня я хотел бы сделать что-нибудь... для тебя.

— Что-нибудь? — непонимание абсолютно. — Вэй, ты буквально вытаскивал эту шкурку из лап смерти! Не раз.

А ещё — спасал от безумия. От... одиночества — привычного, естественного. От самого себя.

Вихрь возмущенных мыслей мешает расслышать и понять сразу:

— Я не об этом. Прости, но я сейчас не имею в виду ничего сложного и... высокого. Я просто... хотел бы зайти дальше.

— А-а... Да... — Что-то заставляет опустить голову, прервать связь глаз. Ты, вероятно, назвал бы это смущением. Но есть причины... А причин отказывать нет: — Конечно. Только надо бы подготовиться. Иди пока в кровать, подожди там.

Приводить тело в порядок лучше бы в одиночестве. И ничего с ним не случится! Подумаешь, ещё раз!.. А ты так невинен, что мог и не сообразить о... некоторых неудобствах. Ни разу не повод отказаться от близости!

Решительные рассуждения прерывает торопливо-неловкий тон:

— Нет-нет, Зиан, ты, наверное, не так понял! Достаточно ополоснуться. А подготавливаться... сегодня научился я.

Вэй готов сквозь землю провалиться. Ужасно неудобно вышло! Ну кто мог ожидать, что Зиан заподозрит его в такой нечуткости! И ещё непонятно... С чего Вэй решил, что Зиан готов будет взять на себя активную роль?

До чего непростое дело!

Остатки возбуждения улетучиваются вместе с плохо вытертыми брызгами на коже. Зябко... Холодная плитка пола намертво приковала взгляд.

— Вэй... — Теплая ладонь легла на плечо. Зиан сделал шаг вперед. И делает ещё один. Ближе. — Ты... правда этого хочешь?

Кивок не заменит ответа — не утолит жадное любопытство в двухцветных глазах. Они будто пульсируют, будто ощупывают. Не неприлично — едва скользнут по телу и вновь разгадывают лицо, вычитывают что-то в глазах. Торопливые пояснения звучат легкомысленней:

— Просто... есть же другие способы, другие виды близости. Ничуть не менее приятные! И если ты пока не готов...

— Готов, — Вэй перебивает, чтобы не углубляться в болезненное. Перебивает, чтобы собственное смущение опередить: — Потому что доверяю тебе. Потому что хочу оставить прошлое в прошлом. Потому что хочу... тебя. А ты?..

Видно, как хмурятся тонкие брови — сложные чувства, пробивающиеся сквозь смятение, пытаются обуздать. Но всё равно видно — и неверие в нежных чертах, и нежданную радость, и какой-то возмущенный восторг:

— Я? Вэй, ну о чем ты!.. — уголок рта растягивается в ухмылке, Зиан нервно отворачивает лицо.

Вэй поддается притяжению и стирает мельтешение эмоций, прикоснувшись ладонью к щеке. Остается только чистая нежность. В касаниях и во взглядах. В словах:

— Ну тогда... можно болтать поменьше, правда же? И может, ты наконец разденешься? Нечестно, что я один тут мерзну!

— Согреем!

Многообещающе. И уже теплее. А стоило алому шелку халата соскользнуть с мраморного плеча — становится кристально ясно, что скоро будет совсем... горячо.