Отражаясь в аметрине

— Что ты можешь объяснить мне, Юань?

В цензорских покоях воздух вибрирует от напряжения, но холод тона не высекает искры. Интересно, сколько мятного чая выпил Фэнь, что ему удается держаться настолько... уравновешенно? Отстраненно.

Он явился после обеда, хотя Юань поджидал пораньше. Ли вчера удалось ускользнуть незаметно, но ведь нельзя втайне от Архива отправить гонца. Юань знал, что Ли услышал лишнее. Что, наверняка, всё не так понял. И конечно же, помчался докладывать единственному своему авторитету и кумиру!

Как-то так получилось — Юань замечал постепенные изменения, да что там, Юань подозревал об этом с самого начала! — что пристрастие Ли к более зеленоглазому брату пересекло чисто постельную черту. Это не испортило ни близости, ни единодушия Цензора и его помощника, но сейчас эта обостренная преданность толкнула Ли на опрометчивый шаг. Передача власти в обителях должна была состояться тихо. Главе Страже вовсе ни к чему было знать, кому именно она перешла.

— А что конкретно тебя интересует?

Юань так и не снял ритуальный наряд, в котором посещал пристанище Великого Старейшины, поэтому не может откинуться расслабленно на спинку кушетки — парчовые одежды мешают, побрякушки, пояс, манжеты... Нет, Юань любит украшения, любит их роскошь и блеск. Пестрота серебристых нитей и приглушенных тонов ему к лицу — он знает.

Он не знает, как далеко готов зайти Фэнь.

— Конкретно? — усмешка на смуглом лице. Бледность придает землистый оттенок коже. Каштановые пряди падают на лоб, скрывая незагорелый рельеф клейма. Устрашающе естественный вид... Фэнь никогда не показывался без повязки. — Почему я не должен прихлопнуть эту шайку прямо сейчас? Почему для тебя это так важно, Юань? Почему ты скрывал?

С каждым вопросом всё больше горечи в тоне. Уже не мята — полынь. Но Фэнь не выходит из себя. Он не вспылил — молчал и слушал — когда Юань рассказал, что старые лекари в темном замке отстранены от дел. Что Сюин воспользовался моментом смены власти, чтобы... поменять её более основательно. Получить официальную грамоту. Продолжить наследие, изменив методы. И полностью освежив состав.

Фэнь молчал, пока Юань объяснял, что эта ротация не заслуживает внимания Главы Стражи. Хотя бы потому, что для внешнего мира ничего не изменится! Из темного замка и так информация не просачивалась почти никогда... За одним седовласым исключением. Отдаленные обители продолжат принимать узников. Какое кому дело до их дальнейшей судьбы? А самое главное, они продолжат поставлять продукт.

Чудодейственное средство для того, кому оно уже не поможет. Панацею, благодаря которой существует Орден. Именно поэтому о смерти Старейшины Луня никто не должен был знать! Старец ведь всегда был затворником. Всегда не от мира сего. Ушел от мира — основал праведную Обитель. Ушел из мира. Значит ли это, что Обитель должна последовать за ним?..

Фэнь был посвящен в эту тайну, и они вместе скрывали её от организации. Тем сложнее объяснить, почему переворот в обителях Юань так тщательно скрывал от него самого! Сложнее, но Юаню казалось, он справится. Фэнь, казалось, готов выслушать. И сделать по-своему. Ох, да вот поэтому и тяжело!

— Потому что...

Нельзя, чтобы об этом узнали в тайной ложе. Нельзя было заранее принимать сторону в безумном и совершенно отчаянном плане — он легко мог провалиться. Чудо, что вообще удался! Никто в Ордене не смел никоим образом вмешиваться в дела отдаленных обителей — это отдельная сила, третий игрок. Организация — и та почти не касалась их. Теперь всё изменится?

— Потому что, — вздыхает Юань, — ты первым делом берешься рассуждать, как бы кого прихлопнуть! Что тебе до новых лекарей? Или ты так хочешь освободить старых? Они, кстати, живы — Сюин не приемлет насилия.

— Да? Какая прелесть!

Насмешка освещает лицо, но взгляд заволакивает темной тенью. Узнавания?

Фэнь порывисто встает, отходит к окну. Из цензорских покоев открывается вид на кленовую аллею. Юань запрещает подметать опавший рыжий ковер.

Вдруг — резкий поворот и взмах рукой:

— А ты понимаешь, что это шанс? Взять наконец обители под свой контроль, освободиться от... дани. От необходимости посылать им узников. От постоянных угроз, что если что-то пойдет не так, поток панацеи прервется?

— Угроз не будет. Поток не прервется, — уравновешенная меланхоличность дается тяжело, прерывается подавленным вздохом: — Дань... Только Главе Стражи решать, сколько нарушителей Устава должны провести остаток дней в отдаленных обителях. Просто теперь их там не будут кромсать по частям! — От нервного жеста широкие манжеты сверкают серебристой искрой. Оказывается, Юань может быть ещё вспыльчивей брата... С трудом обуздав свой порыв, он продолжает тихо: — Но служить Ордену Сюин не согласится. Он не доверяет никакой власти. Он и в организацию в свое время не вступил...

— Никакой власти... — Фэнь очевидно подавлен, терзается чем-то своим. Долго уже скрывает... — А как с этим чертовым переворотом связан Зиан? — выдал наконец.

Голос правда чуть слышен, имя произнесено через силу, сквозь зубы. А Юань даже боялся спрашивать, жив ли ещё паршивец! Значит, да? Или — значит, нет?..

В обители Фэнь его не отправил. Сюин интересовался, а Юань ничего не мог обещать! А теперь... Не знает, как ответить правильно. Никак, в сущности, не связан. Просто дал воспитателю цель. И сам в конце концов поставил всё под угрозу!

Юань выбирает первое, пожимает плечом:

— Да никак. Они поддерживали связь через таможню. Ну, о том, что он влиял на списки, ты знаешь...

— И теперь там заправляют те, кто был обласкан и прошлой властью. Отлично сложилось! Но я не об этом. Зачем он попался Страже? Отвлечь меня? Помочь тому последнему узнику? Он чем-то особенно ценен? Чего он хотел, Юань?

На явную жалобу в вопросе, Юань отвечает со всей искренностью:

— Ох, ну откуда я знаю, Фэнь? Мне известно не больше твоего! Я-то думал, что хоть какую-то информацию тебе удалось извлечь...

— Как же! Кто ещё из кого извлек... — смуглые пальцы тянутся ко лбу, касаются кремовой печати. Не сразу отдергиваются, поглаживают слегка. Привыкает? — К черту!.. Я еду в обители. Сориентируюсь в обстановке сам.

Пружинящим шагом Фэнь направляется к выходу. Вместо прощания взмахивает рукой.

— И что ты собираешься делать? — догоняет Юань вопросом в спину. Об этом легче спрашивать не в глаза: — Ты... отпустишь его?

— Устроить акт невиданной щедрости? — Фэнь не оборачивается, замирает. Плечи под форменным одеянием расправлены напряженно, а голос громче с каждым витком: — Принять новую власть и узника им привезти в подарок? А с какой стати, Юань? Почему я должен...

— Ты ничего не должен, — лучше перебить. Равнодушно, спокойно: — Так он хотя бы жив?

Видно, что Фэнь собирался ответить быстро. Обернулся резко и уже хотел бросить привычные упреки в лицо. Мол, с чего ты взял!..

Но изумруд стекленеет. Разбивается на осколки в едва различимой дрожи:

— Я... не знаю.

Вот чтó он скрывал. Вот почему скрывается, ускользает. И даже дверью не хлопает.

Тишина оглушает. Сегодня Юань потерял где-то баодинг — ни звона, ни стука, ни гладкой тяжести на ладони.

Не такого ответа ждет от Цензора славный Сюин.

♦♦♦

Принять чувства того, кто их не чувствует? Беспризорные чувства — почему бы не приютить?.. Всё в Зиане трогательно и непонятно, честно и просто. Фиолетовый. Желтый. Сплошная дихотомия фраз.

Иной раз кажется, что понятнее он становится, когда молчит! Когда спит и лишь вздыхает лихорадочно. Когда, сверкая глазами, дразнит кисточкой черного кота, вынуждая сновать по кругу. Или — когда его рот был занят...

Вэй старается не шарахаться больше хотя бы от таких мыслей. Хотя и понимает, что вряд ли... Если бы у них было больше времени... Если бы они...

— Зиан... — остаток вечер проходит в неспешных беседах. Они то вспыхивают, то угасают. Вэй ценит и молчание тоже, не стремится все истины тащить на свет. Разве что некоторые совсем уж не дают покоя: — Что всё-таки случилось между тобой и Фэнем? Как до такого дошло?

Вэй не стал бы расспрашивать, если б не был уверен, что Зиана подобное не смутит, но отвечать прямо тот явно не собирается — сидя на постели вполоборота, не отвлекаясь от возни с котом, уголком рта снисходительное пренебрежение демонстрирует:

— Кое-кто, возможно, просчитался. А может, и нет. Как посмотреть! — Змеится улыбочка: — Помнишь же, пациент рассказывал тебе, как связаны жестокость и наслаждение? У некоторых желание осуществлять свою власть намертво спутывается с сексуальным влечением. Подменяет его. В обычных актах не находит выхода. Но вечный поиск виновных и самые строгие кары тоже окончательной разрядки не приносят. Хотелось показать это Главе Стражи. Хотелось, чтобы он понял. Проверил, до чего способен дойти. Вот только...

Зиан не знает, но выглядит сейчас совершенно смущенно. Не чувствует, но так старается не задеть чувств Вэя!

— Как бы тебе объяснить?.. Для полноценного удовлетворения в этой игре необходимо эмоциональное взаимодействие с партнером. — Зиан ласкает воздух пальцами, подбирая слова: — Нужна полная отдача. Контакт. — Сдается, резко пожимая плечами: — А этого сложновато добиться с бесчувственной куклой в постели!

— А?.. — оторопь из-за неприличия слов отходит на второй план на фоне несуразности услышанного. — Это ты о себе опять? Но ты же не... Мы ведь уже говорили об этом, Зиан! Твои чувства скрыты только от тебя самого. Думаю... — Вэй снова сбивается, возвращаясь к непристойной теме: — думаю, господин Фэнь всё же был... удовлетворен.

Горечь, прозвучавшая в тоне, заставляет Зиана полностью обернуться. Окутать мерцающим желтым вслед за стрелой аметиста.

— Думаешь?..

Шелест слов — шипение присмиревшей змейки — улыбка угасла. Аметрин померк.

Зеркало смотрит в себя?

Вспоминает. Как боли и стонов оказалось недостаточно. Как пик удовольствия плоти не стал концом игры. Как холодная сталь прижималась — сначала к одному горлу, потом к другому. Смешала кровь.

— Есть и другая проблема. Зеркало не учло. Не догадалось. Хотя казалось бы!.. — бормотание прерывается знакомым, в отражении застрявшим смешком. — Дело в том, что большая часть его жестокости, его ненависти направлена на него самого. Чего-то он себе не может простить или... В общем, твоему хозяину и правда нелегко.

— Хозяину?.. — Ты растерялся. Переспрашиваешь — то ли невпопад, то ли о том, что в самом деле тревожит.

— А кто он для тебя теперь? Всегда ведь был больше, чем просто господином, да? А смог бы ты принять его снова? Таким?

— Принять? — поводишь плечом. — Как будто у меня будет выбор! Фэнь не прощает предательства.

Предательства... Может, и не прощает. Может, считает, что предал себя?

— Посмотрим. Увидим. В любом случае твой выбор зависит только от тебя. Ты уже доказал, что способен его сделать.

Зеркало любит простые решения. Говорить и рассуждать всегда проще, чем смотреть в себя. Проще — давать советы, а не вспоминать пульсацию теплой жилки под клинком. Проще — укутать лицо улыбкой, чем бороться с цепкими пальцами, сковавшими пальцы дрожащие на рукояти и прижимающими лезвие к загорелой шее.

Не получается только удержаться в текущей реальности, когда реальность прошедшая опаляет ручейками воспоминаний, молниями сквозит.

Два обнаженных тела на подстилке вместо постели: одно, получившее разрядку, другое, испытавшее боль. Два растерзанных сердца: одно — чрезмерной откровенностью, другое — внезапным открытием. В ту ночь оба стремились дойти до конца. Оба жаждали смерти. Своей.

Осознание не принесло просветления. Ослепило вспышкой черного пламени. Слишком ярко.

Цепкие пальцы не церемонились — кровь уже стекала по смуглой шее, дорожкой по старым шрамам. Любимый клинок обратился против хозяина — его волей, чужой рукой. Вместе, но не заодно, две пары рук помогали выпустить жизнь из тела. На сопротивление не было сил, только на беспомощные слова:

— Нет. Не хочу. Не могу. Не так.

Слова дрожали, глаза жмурились. В сознание проникал пренебрежительный холод:

— Да ладно! Ты знаешь, как с ним обращаться. Не в первый же раз.

— Тогда... я тоже не хотел убивать!

Внезапная, важная истина — возникла как факт, и уже не отменишь.

Оказывается, не так просто пролить чужую кровь. Даже если это единственный способ. Даже если нет никаких моральных преград. Даже если... заслужил? Нет, это чуждые категории!

Не так просто обмануть доверие, назначить встречу. Заморочить голову. Почему в людном месте? Почему не как обычно в притоне? Передать пилюли. Стражник в них до последнего верил. До последнего не верил в то, что острое лезвие и жгуче-тянущая боль — реальный финал его жизни. Один краткий взмах, попадание меткое. Сероглазый взгляд угасает медленно-медленно. А крови много. Так много, чтоб увидели и сбежались все, кто был в парке. Чтоб задержали прямо на месте. Прямо с ножом в руке. Сложно оказалось держать — обжигал пальцы. Потом выронить — никогда больше не прикасаться! Никогда. Сейчас.

— Ладно-ладно, верю! Не болтай только. — Голос заглушался не физической болью — отчаянной жаждой, смешком: — Если наша игра — не изнасилование, значит, и клинок милосердия — не убийство. Так ведь? Просто поможешь дойти до конца. В собранном узоре нужен последний штрих.

Интонации искусителя. Да только всё опять перепутал! Невозможно искушать тем, что является подавленным страхом. Спрятанным от самого себя ужасом. Несмываемым клеймом — своими руками отнять жизнь.

Ведь раньше — всегда — Зеркало было лишь косвенной причиной чужих смертей. Многих и многих. Тоже не оставляющих в покое ни на мгновенье. Заглушаемых мудреным искусством, обманным маневром — не видеть себя.

Сцена в парке — то, чего никто никогда не желал бы повторить! Чего и быть не должно было. Непонятно, как так получилось... Казалось, что будет проще.

Казалось, это просто удачный повод, этап на пути к тому... чей шепот мольбой будет сверлить рассудок:

— Закончи. Мне ведь тоже больно. Я же тоже... не хотел...

— Так что, всё зря, Фэнь? Они победят?

— Они... всегда побеждают.

Они? Может, и стражник победил, если настолько отравил сознание? Кровью своей оплавил разбитое. Исказил искаженное, выплавил ложь в истину.

— Нет-нет. Фэнь... сейчас ведь не та игра! Помнишь?

Лихорадочная вкрадчивость не способна остудить пыл безумца. Резко дернуться невозможно: нож вжимается в горло, а по груди, словно отблеском от серьги, стекает рубиновая струя. Не получается и пальцем двинуть — их до боли впечатали в рукоять. Глаза в глаза — аметрин в изумруд. Аметрин. Нельзя не попробовать, вдруг сработает:

— Аме...

— Нет.

Чеканно.

— Поздно.

Холодно.

— До конца, Зиан!

Слишком ярко.

Неподходящее время для рефлексии. Для осознаний и раскаяния. Для... зависти? С какой стати ты должен уходить первым?! А ведь вначале пообещал... Поманил. Растревожил — жаждой небытия.

Тоже своего рода открытие, но не столь неожиданное. Никогда ничего ужасного не видел в стремлении к смерти. Так бывает, если жизнь страшней. Плохо только, что ты уловил это влечение. Уловил и воспринял. Решил повторить.

Всё-то ты повторяешь! И совсем не умеешь играть! Нарушаешь правила, меняешь цели. Упрямый. Непрошибаемый. Перед самым крахом умудрился переиначить. Ловкач!

Ты не остановился бы? Если бы не стук в дверь? Если бы не дела неотложные, интриги глупые? Неужели тебе в тот момент было до них? Или просто воспользовался поводом?

Что иначе позволило бы прекратить? Ты не сворачиваешь с избранного пути. А у Зеркала просто сил не было — ни обратить клинок снова против себя, ни отбросить. Ни даже пальцы разжать. Твоя жажда контроля достигла апогея: и собственная жизнь в твоих руках, и совесть чужая, и судьбы двух.

Двух и более. Но ни о ком в тот момент ты не думал. Ни о том, кто, ни о чем не подозревая, ждет тебя в спальне. Ни о том, кто помнит и ценит, посылая спасительное письмо. Ни о стучащем в дверь, перепуганном, но стойком создании.

Ты опомнился ради него? Как ты справился, столкнувшись с эссенцией ужаса, отвращения и разочарования в дрожащей серости? Когда в серебре запутался аметрин, к зашкаливающей яркости добавился беспощадный контраст. Разные.

Вынырнуть. Теплые пальцы ложатся на подрагивающие ладони. Кисточку выронил. Кот недоволен.

Кисточка? Кот?

Настоящее.

Фантомные отражения так легко его затмевают! Яркость бушующих чувств увлекает. Штиль да гладь — успокаивают. Необходимы ли Зеркалу контрасты? Закаляют или раскалывают?

Неужели тот, кто рядом, всегда менее значим, чем тот, кто далеко?..

Нет, неправда. Этой ересью не заразить Зеркало! Воспримет, но не сохранит. Отражения задержатся ненадолго.

— ...благодаря тебе.

— М?

Выпадение из реальности от тебя не скроешь, а ты делаешь вид, что не видишь, что тебя и не слушали вовсе:

— Я говорю, если я и сумел сделать единственный в своей жизни верный выбор, то только благодаря тебе.

— Ну, это громко сказано, — усмехнуться и опять ладонь к губам приложить.

Простая дозволенная нежность. Предложить большее... кажется слишком рискованным. Предложить большее — страшно. Тем более стоит пользоваться тем, что есть!

— Да нет, правда. Теперь понятно, что всё мое служение ничего не стоило.

— Опять преувеличиваешь! Зачем же бросаться из крайности в крайность? Твоя преданность спасителю была важна — и тебе, и ему. Вы были друг для друга опорой.

— Да он меня практически не замечал!..

— Замечал, Вэй. Фэнь не из тех, кто выдает свои чувства, ты же знаешь. Но ему важно было знать, что хотя бы одно безусловно доброе дело в своей жизни он совершил. Причем — действуя от души, повинуясь порыву... Верь Зеркалу — оно при первой же встрече считало, как он тобой дорожит.

— При первой?..

— Фэнь очень старался тебя не пугать. Не открывать неприглядных сторон своего ремесла. А потом вообще услал из поместья! А потом... Разве ты был наказан за ту нашу шалость? Да он даже прислушался к твоей просьбе не причинять боль! Ну, своеобразно, конечно, и не до конца... Но таковы уж правила игры.

Зиан улыбается странно — одновременно заискивающе и покровительственно. Как будто объясняет что-то ребенку малому, смутить боится. Как будто понимает что-то лучше. Как всегда.

Первый раз Вэя он называет шалостью. Срыв Фэня — игрой. Может быть, Зиану самому проще считать, что всё это он спровоцировал специально? Что был готов. Но ведь не был! Иначе не случился бы приступ, иначе не пришлось бы бежать. И теперь... Вэй не вникал, но что-то важное сейчас происходит в обителях, раз Зиан туда так торопится, раз так тревожится, что может выкинуть Фэнь. Не попадись седовласый преступник под руку Главе Стражи, Ли не стал бы расследовать и выяснять... Но Вэю не хочется представлять даже, что было бы, если бы Ли не прислал тогда то письмо. А Зиан только и говорит, что о Фэне!

— А ты к нему неравнодушен, да? — собственная прямота смущает Вэя, он опускает глаза и торопится пояснить: — Я имею в виду... Ох, ну ты опять сейчас скажешь, что не чувствуешь своих чувств! Но ведь тебя к нему явно тянет. Какое-то нездоровое влечение...

Вэй умолкает, поводя плечом. Не ему рассуждать об извращенных материях.

— А ты?

Удивление заставляет поднять глаза обратно. Зиан, оказывается, ничуть не смущен, не задет. Явно смеется! Спрашивает:

— Готов признать, что твои чувства — чуть больше, чем просто преданность? Готов услышать нотки ревности в благородном букете праведного осуждения? Фэнь нравился тебе, но теперь возвышенный образ пошатнулся, да?

— Опять перескакиваешь на других! — укоряет Вэй с нервной усмешкой. — Может, и так. Что с того?

— Ничего. Никто не пытается уйти от ответа. Наоборот, объяснить. Чувства бывают разные. Разные отражения меняют картинку в Зеркале полностью. Один наполняет болезненной страстностью, другой — трепетной чистотой. И то и другое — важно. Зачем отрицать? Зачем отбрасывать куски мозаики, части того, что составляет личность? В общем... — Зиан прерывается, щекочет взглядом и улыбочкой: — Не ревнуй, Вэй!

— Никто не ревнует, Зиан! — Вэй покачивает головой. Он готов рассмеяться. Невыносим. — Ты... ты удивительный.

— Нет, — мотает головой, — ты перепутал. Удивительный у нас ты. Этот котейка — просто странный.

— Нестандартный.

— Неподходящий, — ухмыляется.

— Альтернативно одаренный.

— И душевно ущербный, — Зиан кивает, продолжая памятное определение.

Это его не задевает? Не принимает всерьез?

— Нет. Душевно... избыточный. Просто душевный. Души в тебе ничуть не меньше, чем... плоти.

Наконец удалось добиться растерянности во взгляде. Зиан называл себя «бесчувственной куклой». Уверял, что к сексу относится легко. Жаловался на грубость и холодность тех, для кого близость — грех и грязь. Вэй не хотел бы быть таким. И не хотел бы, чтобы Зиан считал, что ему ценно только его тело. Но отрицать его привлекательность — значило бы соврать.

— Возможно. Что есть душа? — Зиан отмахивается, отшучивается неуместно: — Во всяком случае плотью понятней как пользоваться.

Не выдержав заданный тон, двухцветный взгляд ускользает, окидывает комнату.

Трехцветная мадам с приплодом примостилась в углу на кушетке. Черный кот чинно лежит-сидит на постели — поза ленивой статуи. Ещё один, пепельный, ждет у двери — тихим протяжным мяуканьем открыть просит.

— Скоро пора ложиться, — бросает Вэй как бы между делом. Между прочим же решается уточнить: — Не против, если мы всё-таки выставим котов?

При них было бы совсем неловко!

— А ты берешься согреть взамен?

До неприятного ощутимо, какого напряжения воли стоила Зиану привычная шутка. Для него всё должно быть просто. Должно быть играючи. Легко. А иначе — теряется совершенно!

Вэй тоже справится. Нужно только чуть-чуть постараться. Быть искренним:

— Как захочешь, — пожать плечами невозмутимо, смотреть прямо: — Сегодня всё будет так, как хочешь ты.

Аметриновая растерянность похожа на подозрение и благодарность. Зиан — душа нараспашку. Застава без ворот.