Отражаясь в аметрине

Пасмурное утро не располагает к долгим посиделкам на веранде, но шум от молодой пары не докучает Незваному. Пока Кун и Сюэ что-то готовят на кухне, он, получив письмо, отправился в кабинет.

Утро не то чтобы раннее, рано хозяин и не встает. Но гонец, должно быть, был отправлен чуть ли не с первыми петухами. Добрался сравнительно быстро.

Между поместьем Цинь и домиком в горах годами отлажена связь. Когда-то весточки передавала Мэй. Этот райский уголок вообще её рук дело. У покойной супруги был тонкий вкус.

Она дарила лучшие подарки: опыт в обращении с женским телом, уверенность в себе и даже наставления о том, как оставаться собой, отдаваясь — всё пригодилось в деле! Кроме, может быть, приплода традиционной связи... Но это не её была идея. Цао решился на зачатие сына, поддавшись уговорам сестренки — возлюбленной Мэй, глупышки Цинь.

И всё же, самым главным, что подарила Мэй, была свобода. Она не признавала никаких оков! Помнится, она даже шутила, что чем-то похожа на прародителя Луня — тот тоже отрекся, бежал от семьи... Именно от супруги Цао узнал, чем многострадальное семейство, из которого произошли и Минь, и Мэй, и Юань, и Фэнь, а первоначально сам Старейшина Ордена, может быть полезно тайной ложе.

А потом она умерла.

Этого не должно было случиться. Когда Цензор отдал приказ об уничтожении рыжего рода, предполагалось, что дальние и некровные родственники не пострадают. Цао и вовсе считался двойным агентом, Цинь пощадили, а Мэй...

Нет, Цинь вовсе не пощадили! После гибели близких она была совершенно разбита. Ушла в себя. Впала в скорбную кататонию.

Цао вынужден был покинуть горный домик, вернуться в поместье, в котором практически не появлялся несколько лет. Заботиться о сестре. Заботиться о безопасности выживших. Отдать двенадцатилетнего сына на воспитание в Орден не было спонтанным решением. Цензор, прознавший, что Цао, которого приставили следить за Энлэем, докладывал далеко не обо всём, потребовал нового доказательства лояльности. Цинь не спорила — просто не замечала никого вокруг.

Тогда, в тридцать два года, Цао пришлось повзрослеть. Немного. Ненадолго — принять роль хозяина поместья и отца семейства, заботливого брата и... одного из активнейших участников тайной ложи. Ещё ярче в нем разгорелось пламя мести. Да, в те годы он не стеснялся называть это чувство именно так.

Однако ещё несколько лет — до пожара — он провел практически в бездействии. Организация никогда не спешила действовать. Она и существовала будто только затем, чтобы существовать! Чтобы жаждущие краха Ордена, попадали в её сети — и ждали, ждали, ждали. Поддержанные непримиримым осуждением орденской жесткости нравов, неистребимым гуманизмом, дежурной пламенностью речей... В организацию легче было вступить, чем из неё выйти. Казалось, легче ускользнуть от Ордена! Но — не совсем.

Тан вот тоже в свое время многое сделал для того, чтобы освободиться. Или чтобы помочь освободиться ему?.. Он искал способ обеспечить себе безопасность, не связанный с непосредственной службой старому Цензору. Неформальная связь со светским Столичным Прокурором могла бы в этом помочь. Тогда самому Тану в Обители ничего больше не угрожало бы, он перестал бы быть просто марионеткой с фиктивной должностью — связи со светской верхушкой уважал даже Чен! И стало быть, это развязало бы руки Цао. Он ведь никогда не скрывал, как жаждет порвать все оковы! Как мерзко ему служить...

В итоге тайный брак Тана с сестрой Столичного Прокурора почти не повлиял на прочную негласную сеть. Но своеобразные плоды эта связь всё же дала: на свет появился Кун, а его мать... Интай тоже слишком ценила свободу — выбрала смерть, а не участь затворницы. А скорее всего — просто не готова была к материнству. Не все женщины для него созданы. Не все — прирожденные хозяйки, как Сюэ. Не все так любят заботу о живом, как Цинь.

Впрочем, связь со Столичным Прокурором — в виде сына, оставшегося у него на воспитании — осталась. Тан оставался полезен Ордену. А вот Цао, видимо, нет. Очевидно, Цензор решил, что теперь он не так уж важен, если после жалоб Лианга на мнимые интриги Энлэя не посчитал нужным даже предупредить... Своеобразно покарал за своеволие. Попытки освободиться приводили только к затягиванию поводка — душно, кроваво, грубо.

Увлеченный собственными несчастьями, Цао не замечал страданий других. А ведь истинная драма в те годы разворачивалась не только в поместье Цинь, не только в отношениях двух поздновато повзрослевших вдовцов, не только у лазутчиков и заговорщиков.

Между чисткой и пожаром произошло рождение и прошло детство ещё одного существа. О котором теперь из заповедного поместья в тайный уголок доносятся письма. От трепетного создания, которое оказалось способным удивлять.

И что же должен предпринять Незваный? И должен ли?

Всё пошло немного не по плану. Он не рассчитывал, что Лао настолько недостаточно отвлечет Главу Стражи. Не особо рассчитывал и на побег. Разве этого можно было ожидать от Вэя!

Казалось, что присутствие возлюбленного смягчит вспыльчивую натуру, что Фэню будет не до того... И он по-быстрому отправит провинившегося в обители. Там его поджидал бы с сюрпризом любимый воспитатель! Чем не счастливый конец?

Интересно, игры Незваного когда-нибудь шли по плану?.. Сложновато вспомнить. Разве что нового Цензора посадил на престол. Тот вроде бы сотрудничает, да толком ничего не решает. И уж точно ему-то Незваный не смог бы доверить свою истинную цель! Единственное, что их объединяет — оба считают и старую орденскую власть, и заговорщиков из организации двумя сторонами одной медали. Недоверие к силам вокруг заставляет стремиться хотя бы друг к другу.

Снова обратиться к нему? Уговаривать повлиять на брата? В прошлый раз, когда Незваный рассказал о том, что Вэй досрочно покинул поместье Цинь и выхаживает больного узника, Юань должен был выторговать гарантии скорой отправки в обители. Но оказалось, что Главой Стражи не так-то легко управлять. А что теперь? Не запрет же его Цензор в собственных казематах! Фэня больше не посадить под замок.

Остается только вмешаться лично. Кое-что рассказать... У Незваного много правды — на любой вкус — но какой эффект её горечь может возыметь на огненную натуру, на бедовую голову с выплавленным клеймом?..

♦♦♦

Кошки. Живые, пушистые, теплые. Такие настоящие, что... чересчур! И так много!

В темном замке животных не было — оно и к лучшему. Любимый воспитатель, к сожалению, никогда не держал больше одного-двух. Зато рассказывал много! Быть может, это из его рассказов так сложилось — а может, всегда жило в глубине души — стойкое убеждение, увлекающая греза, что только стая, которую и подсчитать с трудом можно, и есть идеальный размер.

И вот она — наяву!

Уже наяву, но теплые бока и во сне согревали тело, а блестящие глаза и усатые мордочки овладели рассудком, стоило переступить порог. Зачем тот рассудок, если рядом живет прекрасное! О чем ещё думать, подлаживая сердцебиение под урчание, подставляя ладони под молочный шаг?

— Смотри-смотри, Вэй! Как щурится! Совсем спит на ходу, мелочь бестолковая.

Рыжий котенок, двух-трех недель от роду, пошатываясь, клюет головой. Чуть дернется — просыпается. Но не до конца. Их притащила на постель мамаша — трехцветная элегантная мадам. То ли похвастаться решила, то ли доверилась. То ли просто посчитала этот уголок самым мягким и теплым в поместье. Нечего подозрительному гостю наслаждаться всем уютом одному!

— Зиан!.. — качаешь головой укоряюще, но улыбаешься зачарованно. — Вы, конечно, чудно смотритесь вместе, но всё-таки... Что ты решил?

Опять от котейки требуют решений, с собратьями поиграть не дают! В момент, когда, в сущности, решать нечего:

— Я еду в обители, Вэй.

Ты немного оторопел, говоривший не сразу осознал своеобразность фразы. Ну да, вы все так цените первое лицо! И вот, когда голова занята совсем другим — слетает... Но нелишне поправиться для доходчивости:

— Наследный принц вернется в темный замок. Его место там.

Говорит по-прежнему Зеркало. По-прежнему не в своем уме. Беспокоиться не о чем!

Беспокоиться некем. И ничего другого на душе быть не может. Когда вокруг — покой временного прибежища и немыслимые создания во плоти. Когда там, вдалеке — удавшийся план незабвенного наставника и учителя. И помощь, и защита, и способности — всё могло бы пригодиться ему! Хотя будущее пока смутно. Прошлое же — слишком темно. Ещё даже не вспомнил...

— Что было в письме от господина Незваного? Что такого он может сообщить тебе, а не мне?

Ты хмуришься и покусываешь губы. Теплая стая не расслабляет тебя. Надо бы попробовать расслабить иначе, да только... Теперь — примешь ли?

Остается отвечать, слегка пожимая плечами, баюкая на коленях рыжую мелочь — уснул наконец!

— Нечто, касающееся нашего общего товарища. Ты с ним не знаком, Вэй.

— Мне он написал, что попробует уладить всё с Фэнем лично. Но нельзя исключать, что Глава Стражи скоро сам наведается в обители. И ты...

— ...именно поэтому должен быть там. Всё верно, — кивнуть для важности.

— И ты говоришь, что в обителях тебе ничего не угрожает? — пауза, недоверчивый взгляд. Вспышка: — Зиан, ну я же не спрашиваю, в каком это смысле ты наследный принц! Не спрашиваю, не повредит ли ваш заговор Ордену и... — «Господину Фэню», — звучит в твоих мыслях, а вслух упрек жалобный и просьба: — Я же только о тебе беспокоюсь! Неужели я не заслуживаю хоть что-то узнать... что-то понять о тебе?

— Теперь обители никому не угрожают. Теперь обителям угрожает только сам Фэнь. — Монотонные поглаживания распластывают истины по гладкой шерстке. Смешно натягивается шкурка на лбу, будто бы удивленно приподнимая кошачьи брови. Не получается сдержать умиление в журчащих ручьем словах: — Это наша с ним история. Наша борьба отражений. Если он явится туда, чтобы всё испортить... Нужно хотя бы быть рядом. Нельзя допустить полный крах.

Воспоминание о возможности неудачи вынуждает сменить интонацию — задор, будто камень, взрывающий водную гладь:

— А если уж крах — так всего и сразу!

Двухцветный взгляд вспарывает сумеречную дымку — день выдался пасмурный. Ужин подали в комнату. Зиан почти до вечера спал.

Вэй тоже прилег, но после обеда его разбудили. Срочный гонец обернулся скоро. Письмо от Незваного добавило новых тревог. Но хотя бы сняло груз ответственности...

О, не до конца, конечно же! Вэй по-прежнему осознает — что предал своего хозяина, что, скорей всего, поссорил возлюбленных, что пользуется гостеприимством чужих людей и обременил посторонних своими проблемами. Но — чтобы спасти Зиана. А он...

— Получается, всё было зря? Если ты всё равно стремишься туда, где решать в конечном счете будет господин Фэнь... И вмешался я во всё это дело зря, так ведь? Ведь если обители тебе не страшны...

— Он не отправил бы туда узника, — Зиан покачивает головой, струящимся серебром волос успокаивает в очередной раз: — Он прямо об этом сказал, Вэй. Как только вбил себе в голову, что всё вертится вокруг того, как бы усложнить его службу Ордену! — Жалуется привычно: — Представляешь, решил, что этот котейка — лазутчик обителей и только и мечтает свергнуть его драгоценную справедливую власть! Или даже ликвидировать собственноручно...

Пока Зиан пренебрежительно поводит плечом, Вэй спешит уточнить:

— А это не так?

— И ты туда же! — искреннее возмущение будит котёнка — снова щурятся дымчато-голубые младенчески-мутные глаза. Зиан продолжает язвительно: — Нет, Фэнь даже проверил. Не сработало.

Вэй правда чувствует себя виноватым. Перед обоими.

Кажется почему-то, что Зиана это недоверие зацепило особенно сильно: взгляд уходит в себя, сцепленные зубы поигрывают желваками. Он и хотел бы быть легким, расслабленным. Так старается раствориться в котах! Смешаться с ними. Но после той ночи и суток ещё не прошло...

— Прости.

— А?.. — Зиан словно проснулся. — Нет-нет, Вэй, эта реплика точно не твоя!

Он смеется и вдруг плавно протягивает руку, которой только что гладил рыжика. Раскрывает ладонью кверху. Предлагает прикоснуться к себе?..

Вэй не торопится действовать, вглядывается в аметрин, как в загадку. Собирает мозаику. Изгиб тонких губ отдает горчинкой — на вид, не на вкус. На вкус Вэй почти не помнит... Хотелось бы освежить?..

— Вэй, ты просил рассказать что-нибудь о себе... Ты, конечно, имеешь право знать, с кем имеешь дело. Да только, честное слово, это всегда так непонятно! Что говорить, когда основным вопросом, который слышал всю жизнь, был: «Что ты такое?»

Не так уж о многом приходится умолчать. В сущности, нельзя говорить только конкретных имен и целей. А собственное прошлое не такая уж великая тайна! Да, неудавшийся эксперимент. Да, чтобы заполучить нужную женщину для зачатия безумному ученому понадобилось уничтожить весь род.

Возможно, он покарал этим ещё и Цензора. Мстил за то, что тот так легко принял уход того, в честь кого и затеялся этот эксперимент. Цензор отдал приказ о ликвидации единственной своей уязвимости, последней толики человечности. Ведь говорят, что Энлэй...

Да, сложно говорить о себе! Но ты услышишь — и о рождении насильственном, кровосмесительном, и о детстве несчастливом, отверженном. О пожаре, который повлек... Не перескочить бы опять на других! Повлек многие перемены.

После пожара — об обителях узнали лишнее. После пожара — вовлекли в организацию нового члена.

Это, конечно, важно, но тебе ведь почему-то важней, что это после него ослеп левый глаз. Аметист стал цитрином. После него волосы усеяла седина. Медь выплавилась в серебро.

Зато подпаленному котейке достался лучший в мире хозяин!

Но пожалуй, лучше тебе не знать, чем несуразный подопечный отблагодарил его. Научили говорить на свою голову! Всё рассказал — как есть. Слишком впечатлил сердобольную натуру. Сдвинул что-то в стремящейся к покою душе. Подтолкнул к недозволенной активности. Совсем нового, особого рода.

Уже к пятнадцати годам с воспитателем пришлось распрощаться. Он запретил смотреть на зрелище публичной казни, но подопечный не всегда был послушен во всем.

Лишившись надзора, но не пристанища, не удушающей опеки Цензора, малолетний служитель нашел, чем себя развлечь...

Ну, о «таможенной связи» с обителями и говорить не стоит. Известно. Но можно покаяться в других сомнительных связях... Почему нет? Ты ведь и так знаешь о своеобразной опытности.

Да, этот служитель никогда не относился к сексу как чему-то сакральному. Не стеснялся пускать свои умения на пользу делу. Чужое вожделение открывает многие двери. Хотя наставник совсем не тому учил. Точнее, учил и тому — да только не для того!

Учил не видеть в естественных влечениях греха. Учил избегать принуждения. Но принуждения и не будет, если всегда предлагаешь сам! А грех... От греха не отмыть того, кто истово желает в него верить! И ведет себя соответствующе.

Впрочем, может быть, в эту тему тоже углубляться не стоит?

Ты совсем погрустнел, побледнел. Рука, стискивающая ладонь, похолодела и взмокла.

— Ох, прости! Совсем засмущал тебя, да?

Заглядывать в глаза, посмеиваясь, и руку осмелиться поднести к губам. Тело будто живет своей жизнью! Сам же только что о смущении говорил!

— Зиан... — Ты покачиваешь головой. — Мне так жаль!..

Слеза в голосе, но руку не отнимаешь — позволяешь покрыть поцелуями. А другой рукой — сам! — гладишь вымытый пепел волос. Не противен? Жалеешь. Вообще, сложно это — принимать жалость. Но от тебя — почему-то легко. Легко на душе: там, где сердце, как будто бутон распустился — беспечно, бесстрашно — как будто больше никогда не будет зимы. Пора цветения?

Вздох теснит грудь:

— Вэй, не жалей ни о чем. Никогда и ни о чем не стоит жалеть. А уж тем более — о том, на что не мог повлиять!

— А ты?.. Получается у тебя не жалеть?

Тихо спрашиваешь, но угадал метко. Что-то смутно зашевелилось в груди. Отрицание и проекция — не всегда неотразимый щит.

— Когда не получается не жалеть, лучше отвлечься на то, на что может получиться повлиять.

— Как с убийством того стражника?

Снова что-то прокручивается в груди от бесхитростного вопроса. А ведь ты не хотел причинить боль, не хотел провернуть в рваной ране фантомный кинжал. Зеркало блестяще скрывает сомнения — даже от себя самого. Только вот прошлой ночью — пришлось догадаться. И вспомнить.

— Угу, — с трудом дается кивок. Но старательно собрав себя по частям, получается даже продолжить: — Да и вся эта операция в целом... Будущий узник очень рассчитывал, что расследовать дело Глава Стражи возьмется сам. Хотелось повлиять и на него.

Ты чуть морщишься. Ничего не поделаешь — легко напомнить о неприятном. Искренность — не только бальзам. Но и лезвие.

— Фэнь... — запинаешься и торопишься заглушить сорвавшееся имя: — Я бы мог хотя бы его попытаться остановить! Ты не заслужил... всего этого.

— Вот как? Ну, зато многое сделал, чтобы заслужить!

— Хватит с тебя! Ты же и без того...

— Не совсем в себе?

— Альтернативно безусловно одаренный, но душевно явно ущербный.

— М? — удивление вскидывает бровь.

Потом разгадка находится. Это его слова. Что ж, нельзя отрицать — вы двое видите Зеркало насквозь.

— Я говорю, «не в себе» — это мягко сказано. Ты в ком угодно, Зиан! Ты готов без конца рассказывать о других, просчитывать каждого, но никогда — ни разу! — от тебя не звучало каких-нибудь собственных желаний. В обители ты стремишься ради воспитателя. К Главе Стражи тянулся из жажды действия. Ко мне... Вероятно, сработал привычный механизм — предложить, чтобы не принудили. Интенсивно так предложить! — посмеиваешься, почти кокетничаешь. Не может быть, что ты и правда веришь в то, что говоришь! — Ну и, может, немного увлекся. Я про... азарт соблазнителя. Так?

Когда видишь кого-то насквозь — пусть даже это собственное отражение — неизбежно приписываешь ему лишние, чужие черты.

Не додумывать надо, а чувствовать! Раз уж умеете...

— Не так. Не знаю, дар это, по-вашему, или ущербность, да только свойства этого Зеркала таковы, что оно ведет себя с другими... соответствующе. Так, как они ожидают. Так, как показывают. Каждый задает свой тон. С тобой невозможно было не стать... искренним. Помогающим. Честным. А в остальном... Вэй, ну какое принуждение! И какой у котейки мог быть азарт? Нашел соблазнителя!

Действительно кажется искренним. И правда помог. Честность? Очевидно, Зиан не говорит всего, но то, что говорит, слишком вычурно, чтобы быть ложью. Он ничего не обещает, ни в чем не признается, но явно обиделся, когда Вэй предположил, что это был рядовой инцидент.

— Нашел, — Вэй улыбается.

— На свою голову? — Зиан улыбается тоже.

— На счастье.

— Счастье... Ну хоть кому-то... — голос отчетливо дрогнул, блеск аметрина дрожит тоже. Тяжело складываются слова: — Этот беспутный уж думал, что всем вокруг приносит... одни неприятности! Ты, например, лишился места службы, в хозяине разочаровался, — кривая улыбочка и вспышка уверенности: — Нет, на самом деле ты всё сделал правильно! Но не хотелось бы... чтобы ты об этом жалел.

К концу фразы тон снова угас.

— Не жалею, — Вэй покачивает головой, пожимает согревшуюся ладонь. — Если ты говоришь, что всё было не зря... Мне хочется тебе верить. А насчет разочарования... Это, наверное, не то слово, Зиан. Я просто не понимаю. Как он мог? После... после площади, после всего, что с ним было...

— Из-за того, что было, — акцент припечатывает настойчивостью, двухцветный взгляд мечется — в сторону, на котенка, обратно: — Вэй, я же говорил, ты — особенный. Не все, кто перенес страдания в прошлом, остаются так же чисты душой.

Замысловатый рассудок опять забыл подменить слова. Вэй не знает, хороший ли это знак. Зеркало не исцелить?

Вэй знает, что хотел бы говорить сейчас о другом. Или вовсе не говорить. Ведь у них осталась одна только ночь... Зиана с трудом удалось уговорить повременить с отъездом. Набраться сил. Надеяться, что Фэнь тоже не ринется в обители сразу — Незваный обещал задержать.

— Не все... Но ты вот тоже не обозлился. Ты даже готов его защищать!

— Я!.. — сорвалось, может быть, не случайно, поясняется бойко: — Знаешь, почему этот котейка не любит слово «я»? Почему не говорит о себе? Не осталось того, кто не обозлился бы. Не осталось даже памяти, было ли так всегда. Кто знает, может, эксперимент папеньки отчасти увенчался успехом? Ну или просто кровь дает о себе знать. Что если приплод в отца?.. А он был... своеобразным. Нормальный человек не мог бы всего этого затеять! Отдаленные обители, геноцид рода, одержимость собственным младшим братом — целый набор отклонений! По наследству вполне могли перейти...

— Ерунда! — Вэй морщит лоб возмущенно. — Ты не такой. Разве ты сам не видишь?

— Не такой как папенька, — всегда это слово будто выплевывается. Резкой ухмылкой, горечью оттягивает уголок рта: — И не такой как все. Речь не об этом. Зеркало выучило свои особенности. Училось, расшифровывая других. Смотрело, что видят в нем. Усвоило — все видят разное. Фэнь, к примеру, старался найти то ли своих истязателей, то ли самого себя. Убедился, что видит того жертвенного бунтаря, каким был он сам. Но никогда не был приблудный котейка! — возмущение хмурит брови, но следующее воспоминание разглаживает черты: — Воспитатель... ему было достаточно собственной нежности! А он думал, её источник в пепельной шкурке. Впрочем, родственное сходство сыграло не последнюю роль. — Мнимое равнодушие пожимает плечами: — Должно быть, черты начали проявляться с возрастом. Папеньке вот сходства недоставало. Маменька же — видела в Зеркале его. И не хотела видеть. А кого пытаешься увидеть ты, Вэй? — Зиан устал от своих излияний и резко перевел взгляд. Пригвождает догадкой: — Спасенного узника, да? Тоже себя видишь?

Вэй оторопело качает головой — на возмущение его уже не хватает, на спонтанные объятья пока не осмеливается. Но что он несет!

— Нет! — Хочется быть честным: — Ну, может быть, только в самом начале. Может, поэтому захотелось помочь, но потом... Ты ведь такой... странный! Невероятный. И ты... наверное даже сам не понимаешь, насколько чуткий!

Зиан дергается слегка, резко отводит взгляд.

— Зеркало расшифровывает, — холодная усмешка контрастирует с очевидным волнением, речь угнетает монотонностью: — пришлось научиться считывать...

— Нет, — перебивает Вэй уже мягче. — Человек, который настолько сопереживает другим, не может быть черствым сам. Ты ведь об этом твердишь? Будто все твои чувства — всего лишь отражения и ожидания? Но это не так! Ты часто реагируешь непредсказуемо, у тебя уникальное мышление, поведение парадоксальное. Это вовсе не пустота! Это — ты сам.

Прерывистый вздох сотрясает легкие:

— Вот и Фэнь что-то похожее говорил... Всё-то вы понимаете, да? Других вообще как-то проще понять... Не суть важно. Может быть, Зеркалу даже проще не видеть себя. А чувства... если для тебя это важно, Вэй, и если ты сам считаешь, что видишь их, тогда... просто прими их. И больше не говори ерунды — ни про привычку, ни про азарт.

Это было признание? Замысловатое, ничего не скажешь! Шедевр от мастера шарад.