Отражаясь в аметрине

Октябрьские ночи бывают звездными. Черное небо пылает. Контраст.

На открытой веранде становится холодно, и хозяин возвращается в свои покои. Можно расположиться в гостиной, разглядывать отражение свечей в бокале с вином, не пить, но, развалившись в кресле, думать, мечтать, вспоминать... Не ложиться же до рассвета!

Не все разделяют его привычки — молодой гость с юной прислужницей уже затихли.

О, Незваный, конечно же, не подслушивал! Но почему-то уверен, что всё у них получилось. Сюэ нельзя не поддаться. Пылкой девушке нужна молодая ретивая кровь. А Кун не из тех, кто будет блюсти бесполезную верность. Верность вообще под запретом. Может, это у них в крови?

Кровь. Род. Пылкая девушка с заботливыми руками. Сюэ умеет многое и, если только захочет, станет прекрасной ветвью на древе темноглазого рода. Каким может быть её плод?

Забавно, но Незваного никогда не интересовала тема продолжения рода собственного, а тут вдруг стало интересно. А ведь он даже не знает, не унаследовал ли Кун и болезнь... В любом случае поездка в домик в горах всегда случается вовремя! Цветение Сюэ обещает урожайный год.

Годы... бывают разные — безумные, смазано-скучные, трагические. А бывает, и не год вовсе — крах. Полный.

Да, заигрался. Все ставки сыграли не в его пользу. Один толк, что остался жив. Впрочем... Ладно, живым интереснее. Да и просто — он слишком живучий! Пусть будет — пока, в его честь.

В тот год он потерял Тана — единственного своего возлюбленного, отца этого непутевого мальчишки, что греется сейчас под покровом случайных ласк.

Он потерял Тана — тот предупреждал о своей болезни, и Цао подарил амулет... А он его отдал! И кому!..

Ладно. В мистику Незваный не верит. Надеется только, что, может быть, ему было не так одиноко в конце.

И свою роль, пожалованную в насмешку и за сотрудничество — должность Главного Прокурора — Тан отыграл до конца. Организация не сообщила ему, что гибель Цао — всего лишь инсценировка. Главный Прокурор никогда напрямую не был связан с враждебной Ордену тайной ложей, но Цао всё же рассчитывал на исключение. Зря.

Почему так вышло на самом деле, Незваный узнает позже. Поначалу они просто великодушно предложили укрыть его от расправы со стороны Ордена. А Цао так хотел выскочить из-под колпака! С самой ранней юности под ним — вынужден слать доносы Ордену, вынужден жить не своей жизнью — он был готов на что угодно, чтобы разорвать эту связь! На что угодно, кроме...

Организацию не устраивали никакие «кроме». Организация вынуждала его поддерживать связь с одним из завербованных учащихся Ордена — раз уж он сам поспособствовал тому, чтобы на отпрыска из этого семейства обратили внимание и приняли в сеть. Своей личности, как и имени, Цао, конечно же, не раскрывал — лишь принимал и отправлял шифровки. Выходит, в каком-то смысле имени у него почти не было уже тогда.

В тот год они посчитали, что Фэнь созрел окончательно. В тот год в Орден поступал его младший брат.

Нет, Цао не предполагал изначально, что они на такое способны — подставить своего агента для того только, чтобы привязать к себе его родню. Чтобы своими «услугами» и «благодеяниями» вынудить вступить влиятельный род в борьбу против Ордена.

В тот год юный идеалист превратится в узника с изломанной судьбой и психикой.

Цао пытался этому помешать! Предупредить... Тщетно. Его вывели из игры ещё до того, как произошел арест. Даже до того, как мальчишка по иронии судьбы связался с его.... сыном. Да, до сих пор с трудом, даже в мыслях, получается это произносить.

Впрочем, не важно. Важно, что тогда Цао не знал, что никакого покушения на него Орден устраивать не собирался. Поверил организации, что Цензору надоела его бесполезность. Поверил тем, кому поперек горла встала его несговорчивость по вопросу судьбы выбранной на заклание жертвы!

Фэнь не был ему безразличен: кровь, текущая в его жилах, связывала неразрывно — не только семейство и Орден, но и знакомую зелень глаз. Вдвойне знакомую, у обоих ушедших — и у Мэй, и у Миня — радужка сверкала порой изумрудом.

Впрочем, самый чистый его оттенок Незваный увидит лишь после — спустя десять лет — беспросветного заключения для утратившего свободу, беспробудного отчаяния для потерявшего имя. Для обвинявших только себя.

А виновна на самом деле была извечная вражда двух совершенно бессмысленных сущностей: якобы праведного Ордена, якобы справедливой тайной ложи. Якобы — против всего плохого. Та самая, когда все средства хороши.

Чума на оба ваши дома — так, кажется, говорится?.. Когда Цао осознал масштаб обмана, он уже мог выставлять организации условия. Так поместье Цинь приобрело свой иммунитет — от обоих. Чен дал гарантии неприкосновенности ещё раньше, а потом в Ордене действительно поверили в его смерть. Никто ведь не знал. Никто.

Но домой человек без имени не вернулся. Не было больше дома. Разве что домик в горах сохранил. И уверенность укрепил, что только уничтожение этого бессмысленного, беспощадного, неизбывного зла — каковым является и Орден, и те сущности для борьбы с ним, которых он порождает — имеет смысл.

А когда Фэнь вышел на свободу, Незваный вернулся в организацию. Просто чтобы посмотреть в глаза. Несломленные. Горящие. Обещающие возмездие. Понимающие многое — почти всё, но слегка иначе. Незваный не собирался раскрывать перед ним карты, не собирался каяться в грехах. Собирался помочь. И использовать его пламя. Да, нездоровое, да, безрассудное. Но ведь чем хуже тем лучше!

Так Главой Стражи Ордена стал участник тайной ложи. Стал тот, кто хотел отомстить. Всем.

Нет, Незваный не любит месть, не любит ни слово, ни чувство, но считает, что Фэнь имеет на неё право. А Обитель — заслужила принять.

♥♥♥

Принимать в себя — и боль твою, и ярость, и лихорадку. Принимать, не будучи способным защититься ни словом, ни делом. Любимую черную ленту сжимать в зубах.

Это ли было целью? Этого добивалось Зеркало?

Может быть, наконец, получится разобрать?..

Обрывки, осколки... Нет, это тело не любит боль. Да и пожары, по правде говоря, смущают сознание. Все видят в нем разное, только Зеркало не видит себя.

Ты горяч и порывист, и сдерживаться уже не пытаешься. Но распирающий огонь всё же немного отступает — становится фоном — освобождает пространство для аналогий. И другое насилие проступает на передний план: она всегда сопротивлялась вначале, но в какой-то момент замирала — не сдаваясь, отсутствуя; он получал свое без страсти, без огня — напором ледяной ненависти. Непохожи.

Так почему же Зеркало так «вцепилось» в тебя? Может, потому что боится пожаров? То, чего мы боимся — влечет.

Твои жаркие выдохи, горячие руки (трогаешь сам!), движения резкие — всё это вьется и кружит-кружит вихрем боли. Мешает... мешает думать. А лента мешает спросить: «Нравится?» О, это было бы лишнее! Сейчас ты весь — жажда.

Твои шрамы не исчезнут, клеймо не разгладится — зря ты думал, что Зеркало пытается исцелить. Не умеет. Всего лишь отразит целиком. Всего лишь...

— Добился своего, Зиан? — ты наклонился ниже, почти в ухо шепчешь, а движения не прекращаешь. Толчок. — Так просто: предложил отыграть роль истязателя и думаешь, это что-то изменит? Что с того, даже если... — Толчок. — Если что-то такое о себе пойму... Может, мне понравится ещё больше?

Подло спрашивать, зная, что не ответят! Впрочем, возможно, ты это специально. Элемент игры.

Из последних сил опираться на руку, тщетно стараться расслабить мускулы — никогда не сдаваться! И улыбнуться не получается. Да, ты всё равно не увидел бы... Зеркалу неуютно без своих защит.

— Может... я сам стану ходить к обреченным узникам... и брать свое. Раз уж... ты показал.

Каждая пауза в речи пронзает внутренности. Тело подается вперед рефлекторно, будто пытаясь сорваться с крючка. Не позволяешь — держишь крепко. Ещё крепче. Фарфор покроется синим узором от цепких пальцев неласковых рук.

Не тем ты пугаешь Зеркало! Пытаешься посеять сомнения? Взрастить чувство вины? Переложить с больного на здоровое? Было бы смешно, если бы не было так... больно. Где ты тут наблюдаешь здоровье?! Не тем...

Раньше ты закрывал глаза на бесчинства стражников: твои люди — продолжение твоих рук. Сейчас — твои руки скользят по взмокшей коже, твой член с каждым движением посылает волны боли, твой сорванный голос пытается нащупать брешь. Сейчас ты — сам.

В этом и терапия. Искупление Зеркала в стойкости. В азарте снова пережить пожар.

А ещё — в необходимости что-то предпринять. Такое желание должно быть тебе знакомо! Сделать — хоть что-нибудь. А Зеркалу и пример известен. Если смог хозяин, сможет и его котейка. Не может только расслабить мускулы... Кто б знал, что это так нелегко! Да уже наверное и не получится — пылкий партнер, скорее всего, до крови разодрал внутренности. Не получается и сдержать плач...

Несимметрично: с лентой не улыбнешься, а в слезы — пожалуйста! Но не критично — не меньше боли тебе ценна эта искренняя, судорожная дрожь.

Трепыхания завораживают. Странный морок: ускоряться, чтобы не спохватиться. Причинять боль, чтоб не начать жалеть.

Жалеть?.. «Кого ты сейчас жалеешь?»

Непохожи? А разница в чем?

Так же сотрясается в рыданиях пронзенный и прочно прижатый мальчишка, такие же жалкие стоны наполняют каземат. Без привычного словесного сопровождения болтливое отродье и вовсе не отличить от... нормального человека. От человека с одинаковым цветом глаз.

Всё, чего добился Фэнь — заставил из них литься слезы. Это совсем несложно, это удавалось и без таких мер.

Всё, чего добивается Фэнь — осознать вполне, что именно эта власть и эти страдания наполняют сейчас его душу такой возмутительной, такой неуместной легкостью. Правильностью! Это именно то.

Нет-нет, не возмездие. Нет, конечно же, не палача он в нем видит. Зеркало есть зеркало. Фэнь видит себя. Мальчишкой — упрямым и слабым, беспомощным и несломленным. Утратившим надежду и ожидающим только... конца. Хоть какого-нибудь! Какого угодно. Фэнь помнит — в такие моменты кажется, что ничего не закончится никогда.

Он сжимает хрупкие плечи, насаживая плотнее. Распаленный член никогда ещё не ощущал такой полноты погружения — с каждым толчком. Вперед — и сотрясается худое тело, и тихий всхлип лучшим аккомпанементом ласкает слух. Зиан сдерживает реакции, когда это наиболее бесполезно. А ведь раньше так хотел поощрить! Поощри он сейчас громким криком, может, и пошло бы быстрее...

Впрочем, нет. Фэнь не хочет, чтобы это кончалось быстро. Фэнь без понятия, какое его ждет потом. Поэтому — только сейчас — вперед, до конца, до основания. Содрогание. Стон. Выдох. Восторг плоти — грозовое пламя спутанных чувств.

Фэнь не вспоминает о других, даже о тех почти не вспоминает. Есть только он настоящий, он прошлый и... Зеркало. Глупый, глупый мальчишка!..

— Добился своего, Зиан?..

Фэнь что-то говорит, говорит... Почти как они, когда не знали чем, но очень хотели задеть. Что-то говорит, не опасаясь ответов.

После сопровождающихся толчками фраз рыдания становятся отчетливее. Всхлипы и стоны и выдохи сливаются в истерический пляс. Успокоить?

Легко. Легко скользит ладонь по мокрому, по липкому — запотевший фарфор — по впалому животу и худой груди, по острым ключицам к тонкой шее. Успокоить дыхание, сжав пальцы на ней — действенный метод. Ли научил... Впрочем, это не та игра.

Мальчишка не получит порочного удовольствия — другой рукой Фэнь проверил безвольно свисающий член. Да, в такие моменты не до того... Совсем-совсем другая игра!

Кислород перекрыт, и вот Зиан уже не рыдает. Не содрогается почти, только толчки неустанно вышибают ритм. Вперед — сладость дрожи — жизнь под пальцами. Назад — паническая жажда — не отпускать!

Вперед.

Страшно задуматься, отчего этот миг так сладок. Почему орган наслаждения полнее всего реализуется, причиняя боль? Орган, орудие, оружие... Где-то в складках сброшенных одежд спрятан любимый нож.

До конца?..

♡♡♡

Вниз, направо, ковровая дорожка сменяется камнем лестницы. Снова вниз. Вэй спешит. У Вэя важная миссия. Повод!

Повод, позволивший ему вначале заявиться в спальные покои господина. И обнаружить, что его там нет. Спящего Лао он будить не стал.

Это странно, это очень подозрительно и... понятно. Вэй не может больше не понимать.

Ночной допрос?

Но срочное послание должно быть передано, и вскоре Вэй разрешит все свои сомнения сам.

Ли прислал письмо как всегда вовремя — Ордену необходимо присутствие Главы Стражи, а Вэю необходимо последнее подтверждение, что... нечего больше тянуть!

Зиан не может и даже не пытается защитить себя. Зиан не может не провоцировать, а Фэнь, видимо, не слишком старается не поддаваться. Он ведь не понимает, как на самом деле хрупок Зиан! Не только телом и рассудком — сам характер его зыбок, сам дух чуть держится в теле, мерцает. Зиан как будто считает, что это делает его неуязвимым. Но разве это работает так?

Мерцание факелов режет сонный и напряженный взгляд — гонцы подняли управляющего с постели. Запах подвальной сырости обреченностью сковывает душу — в таких условиях глупо надеяться на лучшее — зато не позволяет больше обманывать себя.

Вэй немного медлит перед тяжелой дверью. В такие апартаменты странно стучать, но всё же... Если он прав — а он ведь уже не маленький — то понятно, чем могут заниматься узник и Глава Стражи в такой час.

Ночной допрос.

Стук. Стук, конечно, никто не услышал. Не ответил. Ну, Вэй хотя бы предупредил! Пробует открыть, плечом налегает.

Заперто.

Вэй и не думал, что в подобных апартаментах есть возможность уединиться изнутри! А вот потребность, очевидно, есть.

Допрос.

Вэй презирает свою нерешительность и соглашательство. Вэй почти разочаровался и в идее служения, и в собственном хозяине. Но больше всего Вэй раздосадован на себя!

Всё, чего он осмелился попросить — не причинять боли. Всё, чем он смог помочь — подлечить немного предназначенное к уничтожению тело.

И был полностью согласен, что преступника непременно следует наказать!

Ведь Зиан даже не оправдывался. Но разве Вэй не вправе сделать свои выводы сам? И принять решение.

Стук погромче. Чем бы они там ни занимались — услышат. Прервутся. Вот сейчас — отопрется дверь.

Отопрется дверь, и зеленоглазый хозяин, отступив, позволит войти. Окинуть вороватым взглядом полумрак темницы — разворошенную постель, пустую бутылку на полу, плети на стене... Взирающее с подстилки двухцветье глаз.

Всё внимание сосредоточено на странной картине, и голос повинуется с трудом:

— Господин Фэнь, вы срочно нужны в Ордене. Вам послание от господина Ли. Это связано с обителями. Там... новый главный лекарь и...

— Понял, — хрипло отвечает Фэнь, ворот у горла поплотнее запахивает и привычным жестом тянется поправить повязку. Но повязки нет.

Вэй протягивает послание, и пальцы господина чуть подрагивают, принимая письмо.

— Вэй!.. — доносится с подстилки. Странный тон. Обвиняющий? — Зачем ты притащил столько факелов? Слишком ярко, Вэй!

Капризная интонация и упреки совершенно нелепые: в руках у Вэя нет даже лампы, в камере почти темно.

Вэй порывается подойти к нему, но непроизвольно взглядывает на Фэня. Тот тоже недоуменно хмурится, оторвавшись от письма. Но, кажется, неодобрения в глазах нет. Ох, Вэю до сих пор требуется разрешение!

Быстро оказавшись рядом со спальным местом, Вэй склоняется к Зиану. Он прикрыт тряпьем с подстилки, как покрывалом. Не успел одеться? Допрос. Он сидит на постели с краю, щурит глаза, как от яркого света, ладонью защищает лицо.

— Слишком ярко... — шевелятся бескровные губы.

На красивом лице нет увечий; на теле — не разглядеть, прикрыто; а вот на шее — отчетливая даже в полумраке полоса.

— Зиан...

Вэй протягивает руку, касается плеча, пепел волос поправляет. И чувствует резкую судорогу.

— Слишком... ярко, — последнее слово окрасилось розовой пеной.

Фиолетовый глаз закатился, желтый — устремлен в пространство. Ярко — пожар и факелы — там. Вдруг запрокидывается голова, и тело изломанной куклой кренится вбок. Конвульсии.

— Господин Фэнь!..

Ох, да неужели опять Вэй будет просить разрешения?! Нет. Он будет обвинять. Самое время...

— Что вы...

— Что — я?

Ну да, с чего он взял, что ему позволят? Фэнь стиснул зубы и сквозь зубы же брызжет ядом:

— Занялся с узником чем-то, чем ещё не успел ты? Не будь таким дотошным! Всё-таки у нас разные полномочия.

Откровенность насмешки — шутка. "У твоего господина отменное чувство юмора!.." Растерянно-разочарованный взгляд застыл на обнаженном шраме и зелени глаз. Вэй не знает, что отвечать. И что делать.

Фэнь развеивает замешательство порывистым жестом. Рванулся было подойти ближе, но только взмахивает рукой.

— Давай же, помоги ему! — командный тон, деловые инструкции: — Я должен ехать. Объяснишь потом Лао.

Сдавленное горло помешало договорить, но Вэй догадался. И Вэю сейчас совершенно некогда — слушать, как отдаляются шаги и оглушительно захлопывается дверь. Оглянуться и посмотреть вслед — тем более.

Вэй занят. Тем, что подхватывает бьющееся в судорогах тело и укладывает на подстилку. Пытается вспомнить всё, что слышал когда-либо о припадках. Важно, чтоб не западал язык? А как это сделать? Положить на бок. Сунуть что-то мягкое меж зубов.

Нашаривает первое попавшееся тряпье. Поглаживая мокрые щеки, приоткрывает рот и, сам чуть не рыдая, просовывает между уже прокушенных губ комок чего-то черного. Чего-то шелкового. Ленту.