Отражаясь в аметрине

Этой ночью им не суждено было расслабиться до конца. Юаня вызвали по служебным делам. Приехали гонцы из обителей. Ли даже не считал, что подслушивает. Считал, что обязан и хочет — обязательно хочет! — теперь уж всё обо всём разузнать.

Ли устал от недомолвок и игр. Не для того он обхаживает обоих братцев, чтобы оставаться послушной декоративной собачкой. Для забавы. Для интерьера.

Ли ведь просто предлагал им расслабиться — зря, что ли, так славно выучился угождать! А взамен... Бесконечная скрытность. Цензор уверен, что помощнику не нужно многого знать. Юань ушел от прямых ответов, надавив на жалость, переведя всё обратно в постельную плоскость.

А теперь опять убежал. По делам. Пренебрегая услугами помощника, отправился принимать депешу. Из обителей — тех самых, с которыми у него, конечно же, нет никаких контактов!

Фэнь... Фэнь не держит его так далеко. Да, тоже не принимает слишком всерьез, зато позволяет помогать с делом! Вести расследование, вникать в тонкости. Лучше быть ищейкой, а не левреткой. А ещё лучше — быть его лисой...

Высшей формой верности Ли считает доверие. Когда держат в неведении — это обидней всего. Досадно, порой очень досадно, что нельзя быть одновременно верным больше чем одному хозяину!..

Бархатная завеса поглаживает щеку шершавостью, аромат благовоний слишком густой, а голоса доносящиеся из-за перегородки — тихие, эфемерные: «Новый Главный Лекарь... Прошло успешно... Передать ордер на правление... Больше не потревожат», — кристаллизуются в подозрительно ясные смыслы.

Ясные. Понятные. А каких-то полчаса назад Юань уверял — а Ли верил! — что не поддерживает с обителями никаких контактов. Что не знал даже, жив ли Сюин. И что Глава Стражи не должен этого знать. Это его не касается. В обителях свои законы.

А Ли почему-то обидно. Ли не верит, что неведение — выход. Не для того, кто жизнь положил ради, черт его подери, общего дела! Не верит, что сделав выбор в пользу прошлого хозяина, сможет услужить нынешнему. Ох, да дело ведь вовсе не в службе! Просто... разве заслуживает Фэнь не знать?

А вот Юань знал! Да и Ли должен был догадаться раньше — у него-то тоже был доступ к Архиву. В последний год в список для ссылки попадали только бывшие высокие чины. Они были кое-чем связаны. Да, теперь очевидно, а тогда могло показаться лишь совпадением — Ли был в курсе, что приближенных бывшего Главы Стражи часто назначали на высокие должности — а теперь идут гонения как раз против них, так что не удивительно...

Не удивительно, что Сюин подбирал бывших питомцев Янлина. Служитель, с которым вступил в связь Зиан, отвечал за очередность расправ. Теперь в темном замке новая власть... Как посмотрит нынешний Глава Стражи на такой обновленный контингент?

Сможет ли Ли объяснить? Понимает ли сам, что на уме у Сюина? Понимает только, что его раздражает неведение! Когда от истины держат подальше, как неразумное дитя — это не может не раздражать. Ли хочет поделиться этим с Фэнем. Фэнь тоже будет раздражен...

Ли понимает, что вряд ли угодит этим кому-нибудь. И вряд ли кого-то спасет. Но ложь во благо — это просто ложь. Молчание неотличимо от прямого обмана.

И Ли не будет молчать! Опуская щель в занавеси, отступая вглубь покоев, он собирается написать письмо. От него... Послать со срочным гонцом — тому, кого это точно касается. Тому, кто называет его хитрым лисом, о том, кто когда-то звал котиком, но потом... завел другого.

Ли не знает, кому он хочет служить. Ли просто хочет хоть для кого-то быть значимым! Особенным. Близким. Ли считает, что без доверия близости как таковой не может быть. Так уж учили!

♠♠♠

Сюин — так уж вышло — часто кого-то чему-то учил. А вначале учился сам: и искусству плотских утех, и тонкостям в отношениях. Многое узнавал: сначала — тяжелую правду об обителях, затем — степень помраченности рассудка их владык. И то, что узнавал, использовал.

Искусству смешивать снадобья и благовония учил ещё первый хозяин: важно было равномерно и действенно распределить в воздухе дурманящие вещества. Теперь — Сюин лишь обогатил состав.

Лекари не умрут — проснутся, как и Чжоу. Побудут пока в оковах. Потом — Сюин надеется поработать над их осознанностью. Но ему не нужна их боль. Не нужно лишней крови. Точнее... Немного даже наоборот.

Безболезненно пускать кровь Сюин научился тоже — уже здесь.

— Шин, твоя ставка сыграла, — Сюин улыбается мягко, но глухой голос, как натянутая струна. — Изобразишь Главного Лекаря?

— А что в итоге решили, голову брить? Если да, то я ещё подумаю. Может, и откажусь. Мне, знаешь ли, мои залысины дороже условного статуса!

Лишние живые покинули убежище в подвале. Насовсем? Вероятно. В темном замке нет особенно светлых и просторных мест, но всё лучше, чем прошлое!

Сюин собрал всех в своих покоях. Четверо увечных со скрываемой неловкостью расположились на мягких подушках. Светильники освещают их бледные лица обманчиво теплым светом, зеленые растения в нелепых горшочках что-то о хрупкости и вездесущности жизни молчат.

Почти все присутствующие, кроме самого Сюина, были причастны к страданиям других безвинных существ. Впрочем... нет, медбрат не вправе вычеркивать из списка себя: он знал, на что шел, и его руки тоже теперь обагрены кровью. Во всех смыслах. В первые годы прибывающие в обитель заключенные после его бесчеловечных вмешательств — Сюин ведь учился! — продолжали умирать. Они умерли бы в любом случае. Медбрат просто выполнял приказ. Ради благой цели! Сюин давно запретил себе оправдывать себя.

— Ты когда-нибудь перестанешь ерничать, Шин? Не по чину! — огрызается Сюин.

Вспоминает, что и раньше часто на него ворчал. Совсем-совсем раньше, когда длинные пальцы оставляли на запястьях особенно яркие отпечатки страстных оков... Вместе с Шином они часто развлекали наставника. Янлин одобрял яркость чувств.

— Кстати, а какую должность ты выберешь себе?

— Так медбрат же, — Сюин подергивает плечом. — Для меня ничего не изменится.

— Нами будет командовать медбрат?

— А вами нужно командовать? Мы разве не заодно?

В одной лодке — давно уже и, видимо, насовсем — повязаны и кровью, и тайной. Умершие для мира, вычеркнутые Орденом. Изувеченные душевно и телесно. Им ли не быть заодно?

— Сюин... — Шин с укором качает головой. — Тебе не идет быть серьезным. Или ты правда думаешь, что после всего, что ты для нас сделал, мы в чем-то можем не поддержать тебя?

— Я...

Ком в горле. Вспышки перед внутренним взором: судороги, конвульсии, крики. «Что ты для нас сделал...»

— Я просто придумал, как сохранить вам жизнь... Но я...

Новая власть всё равно добралась бы до них. Сюин надеется, что Шин и другие тоже это понимают. Сюин не рассказывал им прямо, что приложил руку к тому, чтобы все оказались здесь... именно в этом году.

Сюин не был уверен, что с другими — с теми, кто не был в учениках у Янлина, с теми, чьи руки уже не обагрены кровью невинных — он смог бы с такой же легкостью найти общий язык.

Сюин понимает, что стал причиной страданий. Да, чтобы их прекратить... Но старые оправдания со временем перестают работать. Когда-нибудь он расскажет?.. Пока — приходится лишь избегать благодарностей, ломанной улыбкой стирая серьезность с лица:

— Я надеюсь, вы поможете мне всё исправить.

Кое-что невозможно исправить. Новые пальцы, к примеру, не отрастут. Зато — и новых обмороженных не будет.

А вообще, прогресс уже налицо: раньше заключенные поступали из Обители оскопленными. В орденских застенках несколько лет бесчинствовал новый стражник. Сюин жаловался на это в шифровках Зиану.

Сюин подозревает, что это не совпадение. Поступивший последним Чжоу оказался цел. А Зиан пропал! Сюин понятия не имеет, что он затеял. И не уверен, что это стоило того. Впрочем, Чжоу, конечно, не согласился бы с этим... А сейчас именно он подает голос:

— Поможем, Сюин. Не знаю, почему ты сам решился на это... Но если мы сможем прекратить этот кошмар, то, может быть, искупим...

Хохот Шина прерывает неуместные формулировки. Сюина коробит от самого понятия «искупление»!

— Ох, Чжоу, — сквозь слезы выдавливает Шин, — не болтай ерунды, ради неба! Ничего ничем нельзя искупить.

Голос серьезнеет постепенно — становится отчетливее клейма, красующегося на лбу у каждого, выжигает глубже:

— Мы поможем ему просто так. Так же просто, как он зачем-то нас спас. И не только нас. Просто прекратим то, что не должно было начинаться. В конце концов, кто, если не мы?

♥♥♥

Кто, если не... «А ты уверен, что подходишь?»

Если не Зеркало... «Что ты такое, Зиан?»

Да кто бы знал! Это сознание не знает себя, просто стремится... быть — во всей своей полноте, как умеет; отдавать — всё, чем не по праву владеет; отражая — существовать.

И это больно.

Боль тела так груба и банальна! Больно. И совсем не до метафоричных фраз...

А ведь наставник учил расслабляться!.. Почему-то теория всегда отстает от практики. Голое знание не помогает. Не получается.

Получается лишь... отвлечься. Ловить искры пламени в твоих глазах. Опять изумруды. Ярость уводит их почти в хризолит. Золотой пожар!

Пожар...

Разбитое зеркало. Языки пламени. И — ненависть, ненависть, ненависть...

Даже в тебе её оказалось не так много. Ты жадно впитываешь чужую боль, но никак не отпустишь себя. Так и не вошел до конца... Поощрить?

Отвлечься. От образов давних и чересчур ярких ощущений нынешних. От далекого, от... своего. Уцепиться — за того, кто, нахмурив брови, вглядывается в лицо. От боли закусить губу, но положить ладони на бедра. Подтолкнуть.

Получить жгучий холод в ответ:

— Не смей меня трогать! Не та игра, Зиан, — то ли язвительность обжигает, то ли бездонная пропасть сквозит...

Сквозняки раздувают пожары.

Горит всё. В этом теле сейчас — снова пожар.

В этом сознании тогда — был такой же холод.

«Не подходит», — сказал, как отрезал, папенька.

«Не подходи. Не смотри. Не прикасайся!» — всегда говорила мать.

Приходилось смотреть лишь украдкой. Издали. Приходилось не прикасаться. Получалось слушаться и — молчать. Молчать. Молчать!

Зато теперь никто не заткнет! Хватит.

— Свяжи, будет та. Колодок нет, но есть же лента! Или для тебя это слишком священный предмет?

Атрибут упомянут уместно — последний призрак контроля становится маревом, развеивается в прерывистом дыхании, в резких движениях. Хватаешь запястья и отводишь за голову. Сжимаешь до синяков.

И наконец срываешься с цепи.

Толчок — глубокий, обжигающий, страстный. Ты содрогаешься, прикрываешь глаза и зубы сжимаешь. Ещё толчок. Ещё глубже.

Ещё больнее.

Его боль — настоящая. Его слова — ранят. Кому больнее? Разве... это имеет значение? Странное единение: разная одновременная боль на двоих.

Слишком разная.

Зиан содрогается — внутри и снаружи. Неконтролируемо кривится лицо. «В чем смысл скрывать чувства, которых не испытываешь», — так он недавно сказал, а теперь... Теперь так отчетливо ясно, насколько это пустая бравада!

Испытывает. С каждым жестким толчком слышны тихие горловые стоны. Зиан явно пытается сдерживаться, а они всё равно переходят в плач. Почти плач, почти всхлипы — им не дают оформиться беспрерывные, жадные, резкие пронзающие толчки.

Злость помогает двигаться дальше, быстрее. Злость не на упоминания ленты, «мишени», «кругов» — на себя. За то, что позволяет себе поддаваться. За то, что слышит и понимает — понимает отчетливо — что Зиан, назло себе и вопреки всему, специально старается усугубить.

И Фэнь даже понимает зачем: думает, что иначе он опомнился бы, овладел бы собой, спрятался снова под маску самоконтроля. Но маски больше нет, как и ленты. И Фэнь прекрасно знает, что остановиться уже не сможет, а поощрения — всё равно звучат. Тем обиднее. Больнее.

Зиан считает его слабее, чем он есть? Или — сильнее? Зеркало так часто ошибалось!.. А сейчас?

— Глупый, глупый мальчишка, кому нужна твоя нелепая жертвенность? Стоило это того?..

Слова слетают сквозь зубы, пока распаленная плоть пронзает тугое отверстие. Зиан так зажат, что ощущения Фэня тоже на грани — слишком яркие, чтобы остановиться, слишком интенсивные, чтобы кончить быстро. Боль всё же отвлекает.

И Зиана отвлекает, и голос его сорван, чуть слышен, но слова всегда наготове:

— Ты это сейчас о ком?

О ком?.. О глупом мальчишке... Фэнь сам когда-то был таким вот нелепо жертвенным. Но до сих пор не позволяет себя жалеть! А что задумал Зиан, до сих пор не понимает. В то, что понимает, не верит. Зиан будто бы взялся исцелить его, столкнув с прошлым лицом к лицу? Как будто можно смыть и очистить!.. Чужой, непонятный мальчишка. Беспощадные слова — в ответ на беспощадные действия.

Имеет право? Равновесие. Баланс. Аметрин.

Фэнь цепляется взглядом за двухцветные озера слез — ручьями к вискам струятся, и щеки уже намокли. И брови в жалобном выражении сведены ко лбу. Совсем как у Ли... Чужой мальчишка? Можно ли так поступать с человеком потому только, что он чужой?..

Движения замедляются. Фэнь опускается на локти, прижимается грудью к груди и — почти — губами ко лбу. Шепчет:

— Считаешь, мне всё ещё необходимо поощрение? Всё норовишь сравнить себя со мной? С такой чувствительностью ты не перенес бы и самую обычную пытку! Что уж говорить о... — переводит дух. — Что толку, Зиан? Всё уже свершилось. Мой опыт навсегда со мной, а ты... Тебе даже сейчас достаточно всего лишь сказать слово!

Зиан вскидывает бровь, на взмокшем лбу проступает бледный шрам над левым глазом. И смутное подозрение, догадка:

— Напоминаешь? Жалеешь?.. Кого ты жалеешь сейчас? Кто заслуживает жалости?

Едва успел перевести дух, но голос ещё дрожит от слабости. Возмущает мнимой силой. Умиляет наивностью дерзости. Хочется дёрнуть за волосы — серебряный шелк. Хочется поцеловать эти тонкие губы, искривленные в непримиримой борьбе духа с плотью. Хочется — и нет преграды к тому, чтобы воплотить желания в явь.

Впервые — чувствовать соль и мягкость. Чувствовать удивление не сразу приоткрытых навстречу губ. И как кольцо рук обвивает шею. Зря не связал?.. Нет. Зиан вспоминает — не трогать — и убирает руки. Позволяет целовать с упоением — сминая, прикусывая, оттягивая — капризный изгиб вечной улыбочки, выразительное украшение не в меру болтливого рта.

Низ живота ощущает движение восстающей плоти. Отзывчивый. Живой. Не кукла и не чужак. Фэнь чуть меняет позу, протягивает руку — дотронуться, доставить обычное удовольствие.

— Фэнь... — невнятно, поцелуй не заканчивался. — Не надо. Опять ты чем-то не тем занимаешься!

Самоуверенный сварливый укор — Зиан настоящий, вечно чуть ли не пальчиком грозит. Поучает!

— Слово, Зиан. Сам же назначил... — усмешка звучит почти нежно.

Умелые движения старательно возвращают упругость члену, пока собственный сдавлен в тугом отверстии, но милостиво неподвижен.

— Не для того!.. — разочарование, растерянность, почти отчаяние в усталом тоне.

— А для чего? — Фэнь тоже теряется.

— Ты ещё не понял?.. Не ощутил, насколько тебя влечет боль? Не обязательно смешивать её с наслаждением. То есть... тот, кто наслаждается чужой болью, не обязан доставлять удовольствие в ответ.

Двухцветный взгляд пронизывает. Прерванный поцелуй горечью холодит губы. За кого он его принимает? Ошибается?.. Уточняет:

— По крайней мере сейчас, с этим Зеркалом, так можно. И слово не будет сказано, Фэнь. Это просто... — Зиан пожимает плечами, — условный знак к началу игры. Но он не станет её финалом. Финал определишь ты сам.

Фэнь извлекает член — с неохотой, плоть протестует, хотелось бы наоборот вонзиться глубже. С достоинством — опять победил. Кого?..

— Какого черта, Зиан? Ты правда считаешь меня... настолько монстром?

Не получилось сдержать обиду. И притяжение — хрупкого тела, манящего взгляда, завлекательных речей — не отпускает. Фэнь ложится рядом и ладонью скользит по гладкой, как слоновая кость, бледной, как мрамор, коже. Фарфор? Кукла. Живая.

— Ты должен узнать это сам. Проверить.

— Каким образом?

— Подумай. Что ты собираешься делать с преступником дальше? Что ты будешь делать с тем, кто знает о твоей тайне? Кто мог бы рассказать...

Фэнь морщится непроизвольно:

— Ты опускаешься до банального шантажа! Грубо. Что и кому ты собрался рассказывать? О жестоком обращении с узниками знают примерно все, кто когда-либо интересовался...

Зиан покачивает головой:

— Мог бы рассказать Вэю о твоих методах дознания. Мог бы рассказать орденским о том, что Глава Стражи не был в отдаленных обителях. Мог бы... — Чтобы не перебили, успевает перебить себя сам: — В конце концов ты в постели со смертником, Фэнь! Я же убил твоего человека. Осуществить «воздаяние» своими руками — твое право. И всё равно придется. Так зачем поручать другим?..

Фэнь молчит. Руку, замершую на пути между мягким боком и твердой подвздошной косточкой, убирает.

— Или ты мог бы... просто отпустить? Довериться, Фэнь.

— Понять и простить? — Фэнь наконец не выдерживает, скрывается за защитным хохотом. — Так в этом был твой гениальный план, невероятный? О небо! Нет, нельзя быть прямолинейным настолько! Помилование за разделенную постель и разговор по душам, Зиан? Отпустить и поверить? Во что я должен поверить? Ты же так ничего и не рассказал! Ни о себе, ни о...

— Фэнь... — Зиан улыбается. — Тогда хотя бы закончи то, что начал. Доведи до конца. А дальше... Всё равно решать только тебе.

До конца... Довести дело до конца помогает не гнев, не ненависть. Не возмущение даже. Обида. Зиан настолько его недооценивает? Считает, что из-за стыда перед собственным прошлым Фэнь готов уничтожать всех подряд? Всё подряд... Считает, что, обнажив старые раны, Глава Стражи расклеится настолько, что забудет свой долг? А долг мира перед пострадавшим?..

«Ты это сейчас о ком?»

Нет, не похожи. Фэнь не стал бы ни соглашаться на близость с надзирателем, ни преступать черту условности в игре. Зиан не хочет принимать его ласки... Зиан, в отличие от Ли, не получает утонченного удовольствия от боли, но требует ярости. Требует... честности?

Что может дать ему Фэнь? Он ведь не такой... как те.

Не такой, но позу для наказания выбирает ту же. Подхватив поперек туловища, развернуть спиной. На колени, на четвереньки. Остатки одежд сорваны, колодки — не нужны.

Наказание? Ну да, обида требует искупления! Фэнь устал безропотно сносить его колкости! Устал увиливать, отшучиваться, насмешками защищать душу. Поддаться до конца...

Как Зиан, который покорно следует направляющим движениям: одной рукой упирается в постель, другую позволяет завернуть за спину. Позволяет? Ну, «аметрин» не звучит... Зиан отказался от стоп-слова, он только изгибается от боли, шипит сквозь зубы. Замирает, когда чувствует твердость члена, готового пронзать.

— До конца, невероятный?

Порой требование согласия звучит не лучше издевки.

В ответ улыбочка:

— Не сомневайся, узник примет любой конец, — в ответ Зиан оборачивается и уже с явным подтруниваем скашивает глаза.

В двухцветье ехидная уверенность — затапливает полиролью страх, раздражает. Пусть не совсем страх — всего лишь опасливое предвкушение. Пусть не совсем уверенность — привычная стойкость.

Чувства Зеркала неоднозначны, только неуязвимая насмешка — щедрая, блестящая, постоянная лакировка — вот, что на самом деле раздражает Фэня! Это несоответствие. И риск — услышать что-то новое, что-то лишнее — в странной игре.

— Тебе же не нужно стоп-слово? Но, помнится, ты хотел поиграть с моей лентой. Согласен... взять в рот?

— Слово не нужно, Фэнь. Делай как знаешь.

В голосе чудится досада — не мудрено, одного из игроков лишают преимущества. Лишают мнимого равенства, не позволят больше неуемной болтовней разум терзать!

Фэнь отстраняется, но напряженное запястье не отпускает. Нашаривает ленту — должна быть где-то среди сброшенных одежд... На подстилке в беспорядке разбросаны вещи: форма Главы Стражи — накинул перед тем, как идти к узнику; одолженное платье — это ведь Вэй поделился своим... Нашел.

Перед тем как заткнуть ему рот окончательно, Фэнь наматывает растрепанную косу на разбитый в кровь кулак. Да, глупо было бить стены! Но Зиана он не ударил ни разу, с тех самых пор... С тех пор, как позволил себе принять от него ласки. С тех пор, как об этом попросил Вэй. Фэнь не хочет вспоминать, почему он об этом просил.

Фэнь хочет Зиана — притянуть ближе, прижаться грудью к спине. Шептать в пепел прилипших к соленым щекам волос:

— Так хотелось почувствовать мою боль? Так уверен, что выдержишь? А может, я и правда решу, что ничего более полезного из тебя не получится вытянуть? Может... конец так конец, а, Зиан?

— Ох, Фэнь!..

Сотрясаются хрупкие плечи, ерзают ягодицы, потираясь о член — отродье смеется!

— Ты хотя бы начни!.. Давай! Как в последний раз. Последний круг! — отсмеявшись, понижает тон: — А за благополучие узника можешь не переживать. Но ты ведь и не за него боишься, да? За себя. Себя!

Зиан не может извернуться, чтобы взглянуть в глаза, но Фэнь знает — аметрин излучает летучий яд. Отравляет. Нельзя смотреть. Нельзя слушать!

Надо — просунуть меж зубов черную ленту. Шелк порой надежнее оков. Обезвредить желанное тело. Хлесткие фразы уже не сделают его более желанным — достаточно беспомощности, честной боли и искренних стонов.

Сорванная лента уравновесит баланс: Фэнь обнажен в своей сути, в своем прошлом, в предложенной вседозволенности. Молчание тоже сметает барьеры — шелухи слов, игры смыслов, искаженных отражений.

Их близость будет полной. Будет честной. До конца.