Отражаясь в аметрине

Кошки вернулись с задания благополучно — проникли в зал для всенощного бдения через одно вентиляционное отверстие, выбежали из другого. Вероятно, даже остались незамеченными. Лекари и без того совсем сонные, а жидкость, пролитая из подвешенных на шею животных перевернутых колб, поможет им уснуть окончательно. Сейчас она испаряется с каменных плит в ставший слегка удушливым воздух — вентиляционные отверстия были предусмотрительно заткнуты, как только последний хвостатый лазутчик, недовольно топорща измазанные в пыли и паутине усы, вынырнул из лаза.

Сюин поглаживает любимого — серенького. Нет, он, конечно, любит их всех! Ни один не лучше другого, но всё же... Этот пепельный — самый несчастный и самый похожий. И ластится к хозяину больше других. Выражает взаимность? Или просто шерсть его слишком короткая — не может согреться, пытаясь согреть.

Совсем как тот, которого Сюин приютил однажды. То был питомец его странного наставника — один из многих, но особенный. Редкой породы, с большими ушами и курчавой шерсткой. Обитавший, в отличие от прочих, прямо в рабочем кабинете Главы Стражи. После смерти Янлина его некуда было девать.

После смерти Янлина стало можно его не бояться. Получилось осознать, как в сущности был несчастен этот уникальный человек. Как щедро делился он болью, которой даже почувствовать не мог! Не чувствовал, оттого и делился... Сложно. Сложную прожил жизнь, сложных оставил после себя питомцев.

И на появление ещё одного живого существа — не так уж косвенно — повлиял.

Через тринадцать лет после его гибели в Обители появился Зиан — странный и удивительный — абсолютно несчастный и вполне себе пепельный. И, конечно же, гораздо больше, чем кот! Точно не хуже.

Сюин приютил и его, не задумываясь. Решил, что это судьба. Тоже, кстати, достался ему через Тана — у Главного Прокурора сохранялись связи с самим Цензором, и Чен доверил ему секрет. У Янлина, оказывается, появился племянник. Ему окажут честь стать служителем Ордена, но никто не должен знать...

Чен не хотел ворошить. Чен не мог бросить мальчишку на произвол судьбы: ведь также он был племянником самого Энлэя!..

Чтобы устроить геноцид рыжего рода, Лианг сыграл на страхах Цензора и вынудил уничтожить то единственное, на чем держалась его человечность. Энлэй, возможно, действительно пытался повлиять на единокровного брата, когда узнал подробности о деятельности обителей. Но, конечно, он вряд ли стал бы шантажировать доносами светским властям. Хотя бы потому что они совершенно бесполезны — все давно повязаны. И уж точно Энлэй не стал бы подставлять семью, но Лианг уверял, что он сообщил всей родне первым делом. О том, что на самом деле происходит в обителях. О том, что беглый лекарь, которого до сих пор разыскивает светская власть, оказался их основателем. Что рыжее семейство всегда недолюбливало «приемыша» и готово на любую подлость.

Чен — не мог рисковать. У всех власть имущих легко развивается паранойя.

О, наверняка потом он тысячу раз пожалел! Но отданные приказы выполняются быстро. Легко. Чужими руками.

Не так уж много оставалось от рыжего рода — Энлэй, Яньмэй и их престарелая мать. Не смущал Орден и сопутствующий ущерб — Мэй, соратница Энлэя, погибла вместе с ним. Более дальнюю родню, принимая во внимание особые заслуги, снисходительно решено было пощадить.

Яньмэй же оказалась в руках Лианга. От обрушившихся гонений он великодушно укрыл её в своей темной обители. Приютил сестренку. Единокровную, по отцу. Младшенькую — к той поре ей ещё и сорока не исполнилось. Лианг был старше на двадцать лет.

Зиан — поздний ребенок. Но родился он совершенно нормальным! Слишком нормальным для папеньки. Категорически ненужным Яньмэй.

Зиан оказался нужен Сюину. Как память о кошмарном наставнике? Как любовь к кошкам. Зиан оказался невероятным котейкой! А как ластился!..

А теперь на письма не отвечает... В такой момент! Когда всё почти получилось!.. Когда то, на что он подтолкнул Сюина своими рассказами, почти претворилось в жизнь, и уже скоро... Скоро. Темный замок станет просто исследовательским центром, просто местом пожизненного содержания. Просто местом — не кошмаром, — в котором можно жить.

♥♥♥

Как с этим можно жить? Как ты справлялся, так долго скрывая в себе этих монстров? Впустил в сознание, но не заметил. Думал, они овладели лишь телом, а они душу твою подменили собой.

Но ты оказался сильнее. Ты борешься до сих пор. До конца... Только боль уже не можешь скрывать. Перламутр семени стекает по кремовому цветку клейма, будто кислотой разъедая утонченно-сумрачные черты. И изумрудный взгляд потемнел, помутнел, стал гелиотропом — добавились красноватые прожилки в белках. Ты весь — кровоточащая рана.

Больно, больно.

— Больно, Зиан... — беззвучно шевелятся губы — не услышать, а вот догадаться совсем легко. — Почему так больно?..

Ты не хотел бы, чтобы узник расслышал. Ты не хочешь, чтобы он отвечал. Ты просто не можешь больше молчать. И не можешь справляться с этим один. Тебе нужен тот, кто рядом. Кто едва пришел в себя от разрывающего, раскалывающего смешения — пик наслаждения плоти совпал с апогеем твоей боли. С механической неумолимостью ты завершил погружение. Достал до дна...

А теперь не можешь вынырнуть. Взгляд блуждает — ты больше не избегаешь аметрина, но будто бы не замечаешь его. Смотришь сквозь. Зовешь, но не можешь дозваться.

Попробовать вытащить? Помочь.

— Потому что так неправильно, Фэнь! — сварливых ноток добавить в тон, и погромче, чтоб услышал ядовитый упрек: — Узник же говорил: не ищи в нем своего палача. Роли распределены неверно. Так не сработает!

Ты всё ещё стоишь на коленях, хмуришься недоуменно. Пытаясь стряхнуть оцепенение, в силах только ладонью утереть лоб.

— Что ты несешь?.. — бормочешь едва внятно, но с претензией на насмешку: — Какие роли, Зиан? И что, скажи на милость, было неправильно? Почему вздумал вдруг отпираться? Говорил ведь, что готов на любой контакт...

О, а это уже похоже на оправдания! Оживаешь. Значит, ритм пойман верно...

— А чтобы проверить, насколько тебе важно согласие. Судя по всему, недалеко ты от них ушел.

Жестоко? Грубовато, пожалуй. Но как тебя ещё пробить?!

Боль на лице оживает, разливается недоумением. Смуглая кожа блестит подсыхающей коркой. Если бы сейчас пролились слезы, никто и не заметил бы...

— Что?.. Я...

Видно, как от стесненного дыхания вздымается грудь. Ты в безвоздушном пространстве. Ты не справишься, не выплеснув боли. И для тебя существует единственный способ — расплавить оковы вечной мерзлоты пожаром гнева.

— А что такое, Фэнь? Ты что, хотел, чтобы тебя пожалели? Тебе ещё не надоело себя жалеть? Думаешь, это оправдание для всего? И все теперь тебе должны, потому что...

— Заткнись, — говоришь тихо, встаешь резко.

Нет, не собираешься ударить. Отшатнулся и готов сбежать.

— Фэнь! Хватит. Хватит бежать от себя. Хочешь убежать от того единственного, кому ты смог доверить свою боль? Потому что, на твой вкус, он как-то не так отреагировал? Но чего ты ожидал? Полной индульгенции? Понять и простить? Принять как факт, что ты теперь готов к любым жестоким мерам потому только, что когда-то плохо обошлись с тобой?

— Плохо обошлись!.. — стон тонет в смехе.

Ну, тоже выход. Хотя нет, твой истеричный смех — очередная маска. Мешает принять и боль, и гнев. И себя.

Но ты хотя бы не уходишь! У узника не так много шансов, а этот — нельзя упускать.

— Плохо обошлись, Зиан? Вот как это называется! — Посмеиваясь, садишься рядом, нашариваешь бутылку — на донышке осталось пару глотков. — И с чего ты взял, что мне нужно чье-то прощение? Уж не твое ли? За что?

Пытаешься вернуться в норму. Пытаешься говорить как обычно. Не нужно. Не выйдет! На кону — всё. Зеркало тоже умеет быть неприятным.

— Да хотя бы за то, что пришлось выслушать всю эту грязь! — фыркнуть презрительно, пожать плечом. — Под презанимательные сопроводительные эффекты. Так стремишься управлять тем, от чего пострадал? Так хотелось унизить?

Снова вскидываешь резкий внимательный взгляд. Снова видна пульсация: «Больно. Больно».

— Чего ты сейчас добиваешься, Зиан? — голос усталый, низкий, серьезный. — Не хочешь, чтобы я уходил, но хочешь задеть посильнее? Сам же просил рассказать, а теперь... Это что, твоя месть? За... уязвимость?

Никому не показывать своей слабости — главное твое свойство. Но чью уязвимость ты имеешь в виду сейчас? Узника ли, чья плоть была в твоих руках, а семя — твоей же рукой — направлялось «в цель»? Или себя, открывшего душу так безоглядно. Так жадно. Впервые.

Так искренне, что ускользать ты начал ещё тогда — Зеркало уловило, потому и предложило остановиться — тогда, когда сам нечаянно сравнил свой опыт и свои же действия. Кажется, это наиболее болезненно для тебя. Но ведь часто самое горькое лекарство — самое действенное. Нужно было вернуть тебя, заземлить. К тому, кто рядом. Кто посмеет сопротивляться. Кто, вообще-то, тоже живой!

— Месть, Фэнь? Месть, как тебе должно быть прекрасно известно, — это только твое. Это то, что ты называешь справедливостью. И этого нет в Зеркале.

Покачиваешь головой почти смиренно, принимаешь игру:

— А что есть? Ты ведь вообще отрицаешь собственные чувства, да? И желания контроля в тебе нет, и веры в справедливость. Но что-то же осталось? Твое собственное? Почему ты считаешь себя лучше меня? — уголок рта подергивается, изображая улыбку. Изображая насмешку. Изображая.

Да будь же уже собой!

— Ну например, анальная девственность пока неприкосновенна. Воспользуешься узником по назначению, как научили? Кажется, твоя очередь кончать. Хоть что-то доведешь до конца? Сам.

Больно. Больно. Гелиотропы темнеют.

— До конца... — остальное пытаешься игнорировать, будто не слышал. Учишься слушать Зеркало? Молодец! — Что, по-твоему, я не довожу до конца?

— Ничего, Фэнь! — колоть взглядом, усмешкой душить: — Ни реформы в Ордене, ни близость в отношениях. Не делаешь выбор, не принимаешь решений. Застрял. В колодках. По кругу...

— Зиан!..

Ты явно готов разрыдаться, но никак не сорвешься с цепи. Ещё чуть-чуть:

— А может, они были правы, и ты способен на соитие только в пассивной позиции? Ну уж прости тогда, чем богаты!..

Больно. Больно. Сложно улыбаться, когда так отчётливо резонирует боль. Ведь Зеркало отражает... Замечает, как влага дрожит в глазах, как подергивается кадык, унимая ком в горле. Замечает, как сильно ты пожалел, что открылся. Что тебя не поняли, а точнее... поняли слишком хорошо — всё, сказанное тобой, обратили против тебя. Ну, а как ты думал?..

Удар прилетает в стену — молнией мимо лица — и в кровь расшибает костяшки пальцев. Нет, Фэнь, от боли так не избавиться. Не стены смогут прочувствовать твою боль, не их ты желал бы уничтожить.

Но уже лучше!

— Мразь, — тихое презрение затыкает обиду, душит отчаянье.

— Фэнь... — тихая вкрадчивость досаждает наивностью: — ты, кажется, промахнулся? Ну, стоит ли так расстраиваться? Всегда можно попробовать ещё разок. Или тебе так уж необходимы подручные инструменты? Плети? Щипцы? Пытка огнем? Что вы там ещё используете?..

Горечью кривятся четко очерченные губы, еле шевелятся, чтобы хоть что-то сказать:

— Зачем?.. Это же не допрос... — глухо, сквозь зубы, невнятно.

Пошатываясь, ты встаешь. Бутылку на полу нашариваешь. Но она пуста. И ты — опустошен. Кто бы мог подумать, что разозлить вспыльчивого Главу Стражи будет так непросто! Легче было бы довести до слез, вынудить сбежать, глубже клейма уязвить душу... Но Зеркалу это не нужно — приходится раскрыть карты:

— Не допрос, — согласиться, пожать плечами с улыбкой: — Это другая игра, Фэнь.

— Игра?..

Кивок, упавшие пряди не скроют взгляда:

— Игра. Ты, должно быть, знаешь такую. Только нужно правильно распределить роли. И выбрать стоп-слово. Пусть будет «аметрин».

Игра... Так долго сдерживаемое напряжение наконец вскипает. Раньше его удерживала растерянность, сковывал стыд. Сам факт чрезмерной откровенности оглушил чувства. Но теперь...

Игра! Значит, Фэнь вынужден был выслушивать всё это из-за того только, что щенок намеренно пытался его взбесить!

— Какого черта, Зиан? Игра?! Ты хоть понимаешь...

— Понимает ли узник, с каким он играет огнем? — Зиан перебивает, бесы в прищуре глаз: — Понимает ли, что Главе Стражи ничего не будет, если узник не выйдет отсюда живым? Хорошо ли разглядел те приспособления, что есть в темнице, и умеет ли вообразить недостающие? Что должно испугать смертника? А сам-то ты всё это понимаешь, Фэнь? Готов проверить, насколько далеко можешь зайти?..

Тонкая шея оказывается под пальцами, и Зиан умолкает. Кажется, это единственный способ его заткнуть. Прижать к стене и смотреть в глаза. Не видеть в них ни жалости, ни презрения. Ни страха, ни мольбы. Видеть «аметрин»... Хмыкнуть:

— Бесстрашный, так для тебя всё это только игра?

С груди будто оковы спадают, но под ними не покой, не свобода. Под ними — клубящаяся лава — сплав ненависти и боли. Океан огня — бежит по венам, волнует кровь. Шторм устремляется к органам наслаждения. Глупое тело так примитивно — будто считает, что в любой непонятной ситуации выход один!.. Вот и Зиан так считает.

Хочется посильнее сжать пальцы — так, чтоб почувствовал, чтоб задыхался. Допытываться:

— Игра?

А он всё равно умудряется выдавить шепотом:

— Началась...

А в глазах всё те же искры и водовороты. Не сломается?.. Не сломает? Фэнь не знает, насколько боится себя. Фэнь нервно облизывает губы, убирает руку с горла и касается его щеки. Другой рукой в волосы зарывается — шелковый пепел...

— И на что ты готов?

— Тебе решать. В такой игре сгодятся и плети. Разве что... может быть, других охранников для полноты эффекта на будешь звать? Справишься сам?

— Зиан!.. — тяжелый вздох переходит в хохот. Не истерика — облегчение. Непосредственность его провокаций подкупает, почти умиляет. В меру. — Какой же ты...

— Прямолинейный?

— Сложносочиненный! Свалился на мою голову, как будто мне без тебя было легко...

Привычным жестом ладонь соскальзывает ниже — вдоль косы, откидывая полы одежд — на грудь. Исследование предложенного. Зиан, такой ненастоящий и такой естественный, предлагает тело, вытягивает душу, разум дурманит. Или прочищает? Шепчет:

— Станет легче.

— С чего бы?

— Станет... правильнее. Ты... поймешь.

Голос прерывистый — ладонь снова нашарила член. Сейчас он уже напряжен, а тогда... так долго пришлось стараться.

— Что я должен понять? — Пальцы намеренно оттягивают мошонку, самую малость — проверить, какова на вкус его боль. Начать. — Что тебя возбуждает опасность? Мало слушать, хочется на себе ощутить?

Брови хмурятся, улыбка подрагивает. Сложная игра чувств на лице — настороженность, уязвимость. Боль совсем легкая и ласкающие движения умелые, но Зиан ведь не знает, как далеко и как быстро готов он зайти... Какой следующий шаг. Просчитывает? Болтает:

— Возбуждает... стихия. Которой нужно отдаться. Не думая о последствиях, принимая... всё. Давать то, что нужно партнеру.

Зиан сидит, опираясь о стену. Фэнь спускается покусывающими поцелуями по гладкой коже — шеи, ключиц, груди... Под тонким покровом — кровь, боль, жизнь. Коснуться легко, выпустить страшно. Спросить лишнее:

— А что нужно тебе?

— М? — Зиан, кажется, тоже считает, что это излишне.

Да уж, подстраиваться под его запросы сейчас точно не будут! Но всё же интересно:

— Что от этого получишь ты?

— Тебя? — улыбается, запускает в волосы тонкие пальцы. Растрепались непривычно. Точно, на лбу ведь нет повязки. Клеймо сейчас скрывать ни к чему. — Вменяемого Главу Стражи для Ордена? Нормального господина для Вэя. Надежного партнера для... Для кого, кстати? Кому из них ты смог бы открыться — Лао или...

Стон боли скроет второе имя — Фэнь не позволит договорить. Зиан дергается, пытается свести бедра — пальцы на яичках сжимаются только сильней.

— Я спрашивал о тебе, Зиан! Какого черта ты ко мне привязался? Подставился ради встречи? Вывернул душу... Теперь и в постель пролез! Игра... Чем, по-твоему, меня исцелят эти игры? Думаешь, мы не проходили этого... с Ли?

С запинкой, но сам произнес второе имя. Зиан выворачивает душу... Фэнь облизывает два пальца, чтобы продолжить поддаваться игре.

— Разве... он знает о твоем прошлом? — Зиан запинается, когда пальцы входят внутрь. Резко, без подготовки, без подходящей смазки. Туго. Неужели про анальную невинность не соврал? Но Зиана не заткнешь! Надо было начать с минета... — Разве с ним бы ты мог пойти до конца?

— До какого конца?

Пальцы — шире, грубее. Сфинктер сжимается рефлекторно, боль сжимает тонкие губы на побледневшем лице. Зиан не может расслабиться, будто действительно не умеет. Нет опыта?.. Подстилка. Сколько раз Фэнь так его называл? Да и что это, в сущности, значит?..

— Выпустить всех своих демонов. Почувствовать, как опьяняет боль... — Зиан дрожит — и голос, и блики во взгляде, и мускулы вокруг пальцев. А эрекция, выдававшая и возбуждавшая желание, угасает.

— Но ты-то не любишь боль! — Фэнь всего лишь напоминает и сам удивляется прозвучавшему в тоне упреку. Как будто кто-то обязан её любить!

— Это тело не любит боль... Рассказы о чужих страданиях его тоже не возбуждают, но тебя же это не интересовало! Тебе же нужно было... окропить мишень.

И снова только стон может прервать язвительные речи. Пальцы внутри совершают резкий толчок. Пальцы другой руки ложатся на горло.

Взгляд жадно скользит по распростертому телу: одежды распахнуты, но не сняты. Зиан повержен — на подстилке, навзничь — но... не покорен.

Вот, что за игра: отдавая в полное распоряжение свое тело, Зиан продолжает вертеть его рассудок в чертовом колесе. Напоминает, напоминает. Проговаривает. И, озвучивая, всё более явно воплощает призраки давнего кошмара. Одновременно делает их всё более свершившимся фактом и — всё более прошлыми. Тем, что прошло.

Фэнь рассказал ему то, о чем и думать было немыслимо. Говорить — вовсе невозможно. А вот повторить... Вынутые пальцы поднести к лицу, с ухмылкой смотреть, как брезгливостью и обреченностью искажаются черты, едва разгладившиеся от прекращения распирающей боли.

— Увлажнишь?

На поверхности жестокая насмешка, а внутри какая-то жалость. Какая-то преграда, которая заставляет убрать руку от приоткрытых с готовностью губ. Зиан явно преодолевал себя, явно убеждал, что ничего особенного не происходит. Фэнь подхватывает настроение, сам плевком увлажняет ладонь и возвращается к процедурам. Да ещё и в оправдания пускается:

— Слишком узко, Зиан. Нужно же мне тебя подготовить. Уж извини, без смазки пришел!

— Комфорт партнера — не твоя забота, — облегчение Зиана выражается в возмутительных поучениях. — Это не та игра.

— Не та... А ты уверен, что для неё подходишь? В чем смысл терзать того, кто просто старается игнорировать боль? Кто не чувствует собственного стыда. Неуязвим для унижений. Что ты такое, Зиан?

На мгновение показалось, что в помутневших глазах отразилась такая же горечь, которую Фэнь совсем недавно испытывал при его словах. Получилось задеть за живое? Поверил, что не подходит? Зря.

Кто ещё смог бы выдержать и принять? Не унизить жалостью? Сказать... Сказать всё в лицо! Заставить услышать самое страшное и понять, что с этим можно... — жить? — продолжить существовать.

А сейчас Зиан впервые смолчал, только видно, как старается дышать ровнее, как старается и не может расслабиться, когда три пальца раздвигают горячую плоть. Не нужно никаких дополнительных приспособлений — кляпа, веревок, плетей — беспомощность Зиана окутывает шелком. Легким, мягким, скользящим. Да, пальцы наконец скользят...

Хочется прильнуть ближе, налитой твердостью прижаться к бедру. Хочется впитать до конца. Из-за хрупкого вида это тело хотелось бы утопить в ласках. Из-за дерзких речей это тело хотелось бы растерзать. Полностью желанное тело! Абсолютно неуязвимый дух. Можно ли задеть его словом?

— Тебе говорили, что у тебя очень низкий болевой порог? Слишком ты нежный!

— Да-да, конечно, у тебя выше, Фэнь!

Снова на лице тень, а на губах вымученная улыбка. Огрызается, недоволен, только словом защищает себя.

— Да не то чтобы...

Не с его нервной натурой быть устойчивым к боли! Но жизнь оказалась слишком суровым наставником, чтобы отлично выучиться её скрывать. Запереть, подчинить. Принимать одно за другое. Не считать своей.

Зеркало снова ошиблось? Или решил польстить для красного словца? Или просто, как обычно, спровоцировал на ещё большую откровенность? Сколько же ему нужно?! Жадный. Бесстрашный. Невероятный.

Целеустремленный, как назойливая оса — добился-таки своего!

Вожделение подталкивает приступить к делу без извращенных прелюдий. Сама их близость сейчас — патология, девиация. Нонсенс. Только Зиан мог думать, что к этому всё и вело! Фэнь каждый раз ужасался себе, оттого что заходил с ним всё дальше и дальше...

Дальше. Зиан зажмуривается, когда Фэнь, нависая над ним, прижимается головкой к наспех подготовленному отверстию.

— Не хочешь попросить прекратить? — в дрожащей насмешке толика искренности. Но Фэню просто необходимо видеть, что сейчас выражает безумный взгляд!

Фиолетово-желтый калейдоскоп кружится — от опаски к смирению, от подозрительной заботливости к злой издевке:

— А уже пора переходить к мольбам? Ты ж ещё ничего не сделал толком, даже плетью и огнем не угрожал! И вообще, разве это не после третьего круга?..

Резкий толчок — вспышка ненависти — и член входит наполовину. Головку сдавливает сладость. Естество наполняет легкость. Словно при спуске с горы — вниз.

Стон-крик — доносится гармонично. На аттракционах всегда шумят.

Зиан ловит ртом воздух и, задыхаясь, цепляется пальцами за край убогой подстилки. Первый раз Зиана — не на шелках. Не в уютных покоях. Даже не в ученической спальне!

В темнице, в камере смертника, зато хотя бы не в оковах. С Главой Стражи, зато хотя бы не с толпой охранников. Без любви, без заботы, зато хотя бы по согласию... Так?

С тем, кто хочет — жаждет — сломать его, растерзать. С тем, кто пьет стоны, как изысканное вино. Дрожь с покрытой мурашками кожи слизывает, как сахарную пудру.

Опьяняющий, сложный, простой — Зиан воздействует как сверхстимул на чувства. Чувства? Скорее, стремления. Влечения плоти и духа. Зеркало показывает. Себя?