Отражаясь в аметрине

Клеймо на лбу появилось заслуженно — оплату вперед не взыскали. Страж порядка в тот раз оказался на удивление честен и человеколюбив. Что впрочем не спасло его от расправы впоследствии. Вернувшись в Орден, Фэнь милосердием не отличался.

Находясь в застенках Обители, он не отличался кротостью, но и взывать к страху перед влиятельностью своего рода не пытался. Чего она стоит, было видно по положению, в котором он оказался. Не напоминал о догмах Устава Ордена. Если бы верил в них, то не стал бы бороться с системой. Не попал бы туда, куда попал.

Оказавшись в темнице, на многолетнее заключение в которой заменили «ссылку», Фэнь не надеялся — ни на помощь тайной организации, ни на сочувствие мирян к разжалованному служителю, ни на... человечность надсмотрщиков. Он ни на что не надеялся. Старался принимать неизбежное. Не бояться и не умолять.

У него почти получалось!

Только стоны не всегда удавалось сдерживать: во время пыток, во время «казни» и потом, когда врата Обители сомкнулись за изгнанным в вечную ссылку служителем, казалось бы, навсегда.

Потом, день за днем — по кругу, по кругу — вокруг серые стены, серые лица. Бессрочная пытка утекающим временем. Бесконечная ломка духа — надменное молчание узника наскучило надзирателям быстро, им веселее когда...

Когда три пары рук прочно удерживают обездвиженное оковами тело. Когда пронзающая боль сплавляется с безысходной злобой, омерзением, унижением. Когда резкие толчки вышибают дух. В такие моменты сложно соблюдать тишину. Порой сохранить остатки достоинства помогали зажимающие рот грубые пальцы.

— ...с чего ты взял, что в жизни узника за десять лет заключения случилось только одно «исключение из правил»?

Восковый голос — мягкость внутреннего жжения застывает до ломкости, облачаясь в слова.

Странно, но Зиан не торопится уточнять. Не переспрашивает, не удивляется, вообще никак не реагирует. Замер и не дышит почти, не чувствуется даже движения ребер под тонкой тканью. Он так и сидит на коленях у Фэня, спиной к нему, и не стремится заглянуть в глаза. Не хочет спугнуть откровенность? О, вряд ли теперь ее что-нибудь остановит! Этот вал захлестнул с головой...

Будто и не выныривал. Будто до сих пор слышит: глумливые фразы, пошлые грубости, беспочвенную жестокость.

«Все вы в вашем чокнутом Ордене заднеприводные! Чего ты ломаешься?»

«А правду говорят, что вся Обитель видела тебя в деле? Такие у вас там обычаи? Так покажись и нам!»

Тайная организация сдержала слово: после обвинительного приговора, после его исполнения на главной площади, узника не отправили в отдаленные обители. Ад на земле устраивать умели не только там.

Простые светские надзиратели, не отягощенные манерами, не связанные лицемерным ханжеством, поначалу искренне недоумевали, отчего это он отказывается от щедрого, на их взгляд, предложения: «Если хорошо попросишь, можно сообразить чего-нибудь поинтереснее на ужин. Думаю, ты знаешь, как расплатиться».

Потом были другие вариации, условия постоянно менялись: «Отсосешь сегодня — сможешь поесть завтра. Сегодняшнюю баланду я уже отдал псам. Они, кстати, жрать не стали».

«Три дня уже в позе раком. Давай, присуну разок — и можем оковы снять».

Ответ всегда был один. Точнее, небогатая россыпь. «Нет». «Отвали». «Больной ублюдок, убери от меня свои лапы».

Позже он вовсе отмалчивался. Не нашелся, что ответить на более изобретательное предложение: «Что выбираешь, щенок: позволишь наконец кончить в твой паскудный рот или просто обоссать?»

Фэнь никогда не соглашался добровольно.

Фэнь никогда никому не рассказывал о том, что ему пришлось пережить.

Никому и никогда — до этого самого момента. До этого самого Зиана, который так и не отмер в руках, так и не дышит почти.

Слушает. Ведь Фэню каким-то образом удалось выговорить отпечатавшиеся в памяти фразы и образы — вслух.

Речь бурным водопадом, без перерывов на вдохи и выдохи, размывала рухнувшую плотину:

— ...он тогда сразу показался мне каким-то неуместно веселым. Я уже мог примерно догадываться, что это значит. Гордится очередной своей выдумкой. Но я же не мог знать, что в этот раз... В общем, это был последний раунд игры в добровольное согласие.

Фэнь ухмыляется и наконец позволяет себе перевести дух. Знает, что заткнуться уже не получится — слишком много сказано слов. Знает, что рано или поздно встретить разноглазый взгляд придется. Но лучше позже. Пока — лучше промочить горло оставшимся красным вином.

— Ты так и не согласился, — Зиан не спрашивает. Не поворачивается, хотя Фэнь не держит. Не позволяет догадаться по голосу, что означает его тон. Ровный, тихий. Насмешки нет, но нет ни сочувствия, ни шока. Зиана — нет?..

— Нет, — лишний ответ беззвучно слетает с губ. На них вкус вина, терпкая горечь неуместно подкрашена сладким. На коленях у Фэня — столь же неуместно — теплая тяжесть живого тела. Зиан — есть.

— Поэтому так бесишься, когда узник сам себя предлагает?

— Игра на опережение, жалкий прием! — усмехается Фэнь и бутылку передает из рук в руки. У Зиана холодные пальцы — согреет ли их вино? — Спешишь предложить, чтобы не взяли силой. Настолько страшно потерять контроль? Сейчас... ты что-то контролируешь?

— Контроль! Так вот, что ты увидел в Зеркале! Нет, Фэнь, контроль — это только твое.

Зиан посмеивается, опрокидывая бутылку, делая пару глотков — как только не поперхнулся! — и не оборачивается, передавая вино обратно.

— Что было дальше, Фэнь? Когда ты не мог ничего контролировать? Что ты чувствовал?

— Чувствовал?..

Фэнь снова заливает горло огнем. Это ведь от крепости вина и только на глазах закипают слезы. Или ярость жжет...

Чувствовал!.. Что можно чувствовать, когда... три пары рук, резкие толчки, грубые пальцы... Что чувствует тот, с кем обращаются не как с чувствующим существом, но при этом — упиваются его болью?

— Так интересно, Зиан? Им тоже, кажется, любопытно было. Давай-ка, создам тебе сопроводительный эффект.

Ладонь скользит по узорчатому краю форменного платья — так и вернулся нарядным в темницу. Пальцы легко вспоминают устройство застежек, пробираются под одежду. Уязвимая плоть расслаблена. Хочется пошатнуть ее целомудренный покой...

Фэнь не задумывается, зачем ему это. Просто чувствует, что так Зиан станет ещё более настоящим. А Фэню так нужно чем-то заземлиться в этот момент!..

Зиан не сопротивляется. Зиан никогда не отказывается. И даже не удивляется, кажется.

Зиан — само принятие. Всего.

— В нашем гуманнейшем Ордене длительное заключение не предусмотрено, и поэтому снимать оковы с узников считается излишним. Всё равно скоро отправятся... в другое место. А вот в светской тюрьме, по всем правилам, осужденный должен находиться просто запертым — под замком, за решеткой, но — без кандалов. В моем случае правила не работали. Надзиратели перестали уносить колодки из камеры. Заковывали за малейшую провинность, за лишнее слово. За молчание. За косой взгляд. Часто казалось, что больше не разогнусь. Казалось, оковы врастают в плоть...

Долгое вступление, будто прелюдия. Да уж, чтобы перейти к дальнейшему, сложно обойтись без предварительных ласк! Боль в груди, муть в голове и прорвавшийся нарыв слов. Чтобы удержаться за реальность, Фэнь поглаживает — умело и деликатно — расслабленную плоть безрассудно и безальтернативно доверившегося ему существа. Доверившегося? А у него был выбор?.. Фэнь не знает. Знает только, что у него тогда — не было. И сейчас — больше нет. Вперед, до конца!..

— В общем... Он пришел к полуночному обходу и спросил, как обычно, не возникло ли вдруг у меня желания ему отсосать. Как будто не было полугода отказов!.. И наказаний за это, и постоянных угроз. Дежурным таким тоном, знаешь... Как «не хотите ли чаю?»

Фэнь усмехается в пепельные волосы, вдыхает дурманящий аромат. Не хочет — и не может не — продолжать:

— Послал его, как обычно. Думал, врежет. Я, в отличие от тебя, не пытался избегать ударов. С ними проще. Понятнее. Это... такой контакт, который можно... перенести. А он только заржал. А отсмеявшись, объявил, что его товарищам надоело возиться со мной, как с невестой. Все сроки медового месяца вышли! И что они готовы попользоваться узником без особого приглашения, особенно в эту ночь, когда коменданта нет в крепости. Но этот надзиратель был очень добр! Он обещал, что смог бы повлиять на друзей и отговорить их от неблаговидного и неблагоразумного шага — проще говоря, припугнул бы, что донесет — если я наконец соглашусь на минет. С ним одним. Но по собственной воле.

Плоть под пальцами наконец твердеет. А боль в груди не развеивается — только стянувшие душу узлы извиваются петлями, как змеи в клубке — скользят, скользят... Скользят по упругому члену ловкие пальцы, выжимают стон. А после — выдох прерывистый:

— И ты... отказался.

— Отказался.

— Но ты же понимал, что они и так могут сделать всё что угодно. В чем же хитрость того стражника? Тебе тогда... хотелось ему поверить?

— Не болтай! — усмешка слетает с губ. Усмешка пополам с облегчением — на самом деле, почему-то легче оттого, что Зиан задает вопросы. Значит, не боится перебивать. Значит, и правда рядом. — Я тогда и не думал в таких категориях. Верить! Очевидно, что он придумал это для того только, чтобы было ещё больней... Чтобы было обидней и хотелось винить себя — за то, что не сделал всего, чтобы этого избежать. А может, он просто был идиотом! — Фэнь снова смеется: — Все стражники, надзиратели, слуги порядка — недалекие и озлобленные. Не замечал?

— Фэнь...

А пальцы всё скользят... Член уже совсем твердый, а голос дрожит:

— Не спеши. В смысле... Поторопись лучше с рассказом, а не...

— Ну да, конечно. Нельзя допускать рассинхрон! Исправлюсь, — Фэнь шепчет на ухо, пряди щекочут губы. — На чем мы остановились? В общем, опорожнять на меня свой мочевой пузырь он в этот раз не стал. В ту ночь им нужно было тело почище. Хотя сами они тоже прекрасно обходились без водных процедур! Судя по запаху, неделями.

Запах... Сколько ни вдыхай хмель и хвою чистого пепла волос, никогда не забыть тот запах. Сколько ни упивайся мятой и мелиссой нежного Ли, сколько ни дыши терпким и родным ароматом Лао... Сколько бы ни было ночей, рук, губ, жаждущих ласк и страстных стонов — та ночь всегда сейчас.

Три пары рук — это одновременно. Другие смотрели со стороны. И зачем в крепости столько охранников!.. Сколько? Признаться, сбился со счета. Вряд ли больше десяти, но ведь они сменялись не по одному кругу...

Вначале — его не расковывали. Вначале — не заставляли брать в рот. Правильно, поначалу ещё был запал попытаться цапнуть.

Фэнь не считал, что жизнь нужно сохранять любой ценой. Но знал, что не так уж легко окончательно сломать тело. Боль ведь — всего лишь сигнал о поломке, о необходимости избегать её источник. До чего же бесполезна боль!

— Двое держали ноги. Знаешь, когда закован в колодки, еще можно дергаться. Более подходящего приспособления у них не нашлось... Но они справились! Как-то уместились, как-то пристроились... Ощущения те же, что у позорного столба. И правда ведь, не ново!.. Даже получалось молчать какое-то время... Хотя я и понимал, что их это ещё больше бесит.

Срывающийся голос сейчас — шепчет Зиану на ухо эти подробности почти интимно, словно любовные пошлости в постели. А ведь Фэнь обычно терпеть не мог болтать в такие моменты!

Фэнь тогда терпел долго. Только зубы прочнее сцепил, когда двое вышли вперед и принялись надрачивать члены прямо рядом с его лицом. И откуда у них этот изощренный вкус! Откуда это полное отсутствие стеснения — хотя бы друг перед другом? Откуда эта жажда — не только видеть искаженное болью лицо, но слышать подтверждение в крике? Откуда...

«Орденский прихвостень! Надо же, золотой сыночек допелся до того, что его выперли даже из этой лицемерной твердыни! А что тебе там не сиделось? Чего ж снизошел до такого простого люда, как мы?»

Желание унижать. Надзиратели понятия не имели, чем могли бы его задеть, но очень старались этого добиться. Подчеркнуть свое право. Доказать, будто бы он сам виноват...

Разрывающие толчки вдалбливались всё глубже и глубже. Оскаленные морды напротив расплывались в похотливых ухмылках, пальцы оттягивали волосы, членом водили уже по губам. По плотно сжатым губам. По влажной от рефлекторно выступивших слез коже.

«Чиу, кажется, нашей девочке недостаточно твоих стараний». «Ну так подсобите!» «Эх, ни с чем-то ты один не справишься, главный надзиратель Чиу!»

Кто-то подошел сбоку. Колодки перекрывали обзор, дергающиеся тела заслоняли друг друга. Но человек, сжавший мошонку — неожиданно, резко, до тошной тянущей боли, — успел заглянуть в лицо. Успел увидеть, как кривятся поджатые губы, безуспешно сдерживая горловой стон. Сам Фэнь на него недолго смотрел — зажмурился, съежился. Не на что там смотреть — все головорезы на одно лицо.

Сейчас — полуоткрытые губы дрожат, а скользящие по стволу пальцы не пытаются повторить жестокий маневр.

— Они тоже хотели чувствовать мою боль... Как ты говорил?.. Разделить?

— Человеку важна... реакция на его действия. Так он чувствует себя живым. Существующим. Значимым. — Голос Зиана прерывается и дрожит. Зиан, кажется, в любой ситуации готов к пояснениям! Как и к сложным вопросам: — Фэнь... А почему ты делаешь это сейчас?

— Потому что... могу? — Фэнь не прекращает движения. Не ускоряет, не оттягивает. Не знает, что ответить на вопрос и по чистой случайности говорит почти правду.

Почти.

Тогда у него почти получилось не... разрыдаться? Фэню казалось, что это не плач — просто какая-то физиологическая реакция. Он ведь прекрасно понимал, что никого этим не разжалобит! Просто... Что-то сдавило в груди — еще хуже, чем перекатывающие яички грубые пальцы, ещё беспощаднее, чем распирающие толчки. Сдавило и перещелкнуло. Предохранитель. Чего от чего?.. Знать бы...

«О, созрела девица!» — гоготал один. «Давай уже, Чиу! Смена готова», — подначивал другой.

Фэнь особо и не сомневался, что опробовать его собираются все. Не догадывался только, на сколько заходов они способны. Может, одурманились чем-то? Или действительно блюли воздержание? Неужели только ему из всех узников, что содержались в крепости, так «повезло»? Да, он думал и об этом... Вот бы кого-нибудь другого на его место. Почему он? За что?

Знал, что вопросов глупее не придумаешь. Но ничего не мог поделать.

— Почему ты, Зиан? — хриплый шепот шевелит щекотные пряди. Хмель и хвоя... — Почему я рассказываю это тебе?

Ничего не может поделать — прижимается плотнее к худой спине, одной рукой обнимает торс, другой — орудует в поисках... наслаждения? Хочет ли он заразить Зиана пороком? Что он показывает Зеркалу? Почему?..

— Ну, кто же лучше сохранит тайны, чем обреченный на смерть преступник! — Зиан отвечает весело, лихорадочно. Шутит. Шутит ли?..

Узник, обреченный на смерть, сохранит тайны узника, выжившего почти случайно. Так уж казалось Фэню. Надзиратели не слишком старались сохранить ему жизнь — просто не задумывались об этом. Зато сознательно старались не портить лицо — только пощечины, даже зубы целы остались.

Зубы... Этим пытались угрожать. Перед тем как первый вонючий член оказался у него во рту, Фэня предупредили: «Поцарапаешь — всю жизнь будешь через соломинку жрать, понял?» Но Фэнь не считал, что поддался на шантаж! Просто... В сопротивлении уже не было смысла. Не было сопротивления?.. Не было сил.

И сознания почти не было. Их ведь сменилось уже трое! Каждый не менее ретивый и жестокий, чем предыдущий. С новыми силами, с прежним ожесточением они бросались в бой. А Фэнь уже не чувствовал почти ничего. Боль может быть монотонной. Не белый шум, конечно, но что-то, что звучит почти на фоне. На фоне пропасти всё мельчает. Даже чей-то немытый, утыкающийся в самое горло член. Слюна и слезы стекают с подбородка, рвотный спазм выворачивает, но в желудке давно уже одна пустота. Желчь.

А толчки сзади всё резче, резче и резче! Порвали в кровь? Фэнь не мог бы оглянуться, проверить — колодки. Только жжение изменило характер — из распирающего стало больше похожим на порез.

Он не дергался больше, и его перестали держать за ноги. Только руки того, кто в данный момент обхаживал его зад, излапывали всё тело — впивались в бедра, выкручивали соски, со звонкими шлепками ударяли по ягодицам... Один за другим — обращение почти не менялось. Один за другим. По кругу. По кругу.

Из сомнамбулического состояния выдернул очередной изобретатель: его сильнее других заинтересовал бесполезно болтающийся половой орган единственного на всех пассивного партнера.

«Ну и зачем тебе эта штучка? Мелкий стручок! Таким, как ты, такие причиндалы вообще ни к чему! Ни размножиться, ни удовлетворить кого-то как следует — ничего не можете» — гундосил на ухо и тянул сильно-сильно. Сжимал.

Фэнь только теоретически знал, что человеческое тело не так-то просто окончательно поломать.

Фэнь не пытается воспроизвести сопроводительный эффект скользящими по напряженной, покрытой естественной смазкой плоти Зиана пальцами. Не для того затеял. А для чего?..

— Они расковали меня где-то на третьем круге. Сбился... Не считал!.. — судорожные смешки часто прерывают речь, поток воспоминаний не способно прервать ничто. Вынырнуть бы. Выплыть!.. — Расковали, чтобы удобнее было попробовать поиметь в два ствола. Ну, то есть в три, получается, — смешок. — Это не так-то просто, знаешь? Неудобно, на самом деле, постоянно выскальзывает...

Голос часто срывается. Даже на шепот нет сил.

— Но им почему-то было надо! Упертые. Изобретательные. Каждый хотел быть при деле! Пока двое натягивали, остальные стояли вокруг и надрачивали. Только постоянно менялся тот, кто давал в рот. И они постоянно что-то говорили, Зиан!

Фэнь и хотел бы сказать, что не помнит, не слушал, не слышал, что они говорили. Но он только хотел бы не слышать, пока каждое глупое бранное слово выжигалось подобно клейму — только в памяти.

«Подстилка». «Дешевка». «Будешь теперь по щелчку каждого обслуживать. Понял? Теперь дрессированный? Или надо будет закрепить?»

Сначала они просто кончали внутрь. Потом, видимо, захотелось эстетики — белесые сгустки покрыли живот и спину, грудь, лицо... Волосы слиплись в ком. А ещё они не брезговали плевками.

— Так наивно, не находишь? Пытаться унижать такой мелочью! Все средства хороши, да? — больная улыбка кривит рот, когда в мозг вдруг впивается постороннее воспоминание. Тоже сложное, тоже требующее отмыть, облегчить душу... — Тогда, при прошлом допросе, ты так смутился, когда обмочился после... А приходилось ли тебе пробовать собственное дерьмо с кровью на вкус? В пересменке они орудовали в заднем проходе так глубоко, что руку чуть ли не по локоть засовывали. Потом в рот совали. Будто членов мало! — смешок. — И говорили, говорили!.. Что-то о грязи, представляешь? Упрекали... меня...

Смешок?.. Нет, уже всхлип. Но это нервное. Не мудрено. Не страшно.

Ничего не страшно — больше. Движения руки на члене ускоряются почти до предела. Как будто устал играть. Устал шептать сопровождающие эротические картинки. Устал. И пора заканчивать.

Зарыться лицом в растрепавшуюся косу, сглотнуть ком в горле. Не до разговоров! И вдруг услышать голос — сдавленный, но требовательный:

— Фэнь... Остановись, прошу. Не хочу так. Это неправильно.

Просит. Не хочет. И — надо же! — от первого лица.

— Да что ты, невероятный! — шепот утопает в шелковистых прядях, но рука будто бы послушно замедляет ритм. Мелькает заполошная мысль: — А как думаешь, у них я просил пощады?

— Нет... — Зиан покачивает головой. Надо же, как в нем уверен!

Не угадал.

— Просил!.. Когда заставляли. Когда им нужен был такой аккомпанемент.

Фэнь не считал, что слова чего-то стоят, когда произносятся для того лишь, чтобы можно было сделать вдох. Чтобы сдавливающая боль хоть на время прекратилась. Иногда слова — настолько же подневольны, как и тело.

Тело Зиана в его руках. Почему для Фэня должны быть значимы его слова? Почему вдруг запросил пощады? И от чего, от оргазма?!

Фэнь так и не смотрел в глаза, Зиан не оборачивался. Но если больше ничего не страшно, то почему бы не сейчас?..

Нужно только изменить экспозицию: как в танце, почти не прерывая контакта, усадить на подстилку Зиана, а самому — напротив — на колени встать. И поднять глаза, когда возбужденная плоть снова окажется в тесном кольце. Губ.

Изобретательность? Изворотливость. Изощренность...

Что угодно, лишь бы не просто — смотреть в глаза.

Так действительно оказалось не страшно — в аметрине почти штиль. С рябью сомнений, с маревом похоти, но — спокойствие. Правда, то, что казалось безграничным принятием, теперь отталкивает уверенно:

— Фэнь, зачем?.. — голос с придыханием, растерянный и недовольный. — Всё не так...

Фэнь не хочет слушать — может быть, несколько глубоко засасывающих движений заставят его замолчать? Нет.

— Не надо. Неужели ещё не ясно, что из этого узника не получится сделать своего палача? Лучше расскажи до конца.

Странная фраза заставляет прервать перформанс. Не совсем — Фэнь отстраняется, но остается сидеть меж разведенных колен, а кольцо губ снова сменяется кольцом пальцев. Не может Фэнь его отпустить!

— До конца?.. Конец немного предсказуем. Как видишь, я жив. К сожалению для тебя, да?

— Как ты оттуда выбрался? Этого больше не повторялось?

Сочувствие в голосе сложно отличить от простой заинтересованности. Фэнь не хотел бы слышать сочувствие. Пусть лучше упрекает его!

— Ну, это не конец, Зиан! Это целое послесловие. Кто так кончает? — смешок.

Странно, но на протяжении всего этого откровения почти не терзают судороги. Пока говоришь, а не сдерживаешь, внутреннее напряжение падает? Что если зайти дальше?..

Пока одна рука вновь скользит по стволу, головку поглаживает — чертовски стойкий оказался мальчишка! его не возбуждает жестокость? — другая нащупывает узел налобной ленты.

— Фэнь! — Зиан пытается перехватить кисть. Фэнь грубо отталкивает запястье. Не надо мешать.

Голос чеканит металлом — Фэнь и не знал, что так может. Голос, подходящий не Главе Стражи, а целому верховному судье:

— Этого больше не повторялось. Узник попал в лазарет. О его состоянии стало известно... заинтересованным в его судьбе лицам. Узника перевели в другую крепость.

И снова в его манере... Так кто тут ещё Зеркало?

— Надзиратели были наказаны?

— Тебя вдруг заинтересовало наказание?

Фэнь возмущается издевательски, а Зиан морщится:

— Не меня.

— Как только у меня появились соответствующие полномочия. В живых не осталось никого. Мои люди вырезали их подчистую. Тех, кто к тому времени оставался жив... — усмешка. — Всё-таки много лет прошло, а надзиратели ведут не самый здоровый образ жизни. Чиу, к примеру, скопытился в пьяной драке.

— И ты... удовлетворен этой... местью?

Паузы в речи не от желания, хотя пальцы не устают выбивать ритм. Паузы в речи окрашивает... презрение? Или всё-таки участие? Сложный у Зиана интерес!

Фэнь снова почти смеется:

— Похоже?

— Нет.

— Ну вот и не задавай глупых вопросов! Ты же хотел историю до конца? Давай, послушай лучше, как они кончали.

Подходили по очереди. По кругу, по кругу... Целились в лицо. Мишень! Так они шутили про клеймо. Шутили! Гоготали. Весело. Истошно. Каждый раз — в цель.

Скорость уже предельная. Такой напор не преодолеть никакой силой воли. Хотя Зиан явно старается. Замирает, закрывается, край подстилки в кулаках сжал. Зажмурил чертовы аметрины! Стонет, как проигравший.

Горячие брызги падают прямо на лоб. Попадают в цель.

Мишень!