ГЛАВА 24
Когда Белощек покинул корабль и достиг пустынных, скованных льдом берегов южного Лабрадора, он отдыхал всего одну ночь и затем полетел дальше, подгоняемый двумя страстными желаниями. Голодом, выражавшим инстинкт самосохранения. И тягой к спариванию, выражавшей инстинкт сохранения рода, потребность соединения подобного с подобным, присущую всему живому. Какое из двух побуждений сильнее, сомневаться не приходилось. Нужно бежать подальше от этого пустынного края, где сплошной камень, да лед, да снег, держась побережья — либо на север, либо на юг. На юге обильней пища. На севере же, затерянный где-то в бескрайних просторах Арктики, лежит теплый клочок суши, место гнездовий сородичей, где ждет будущая подруга. Так что выбор решился автоматически, инстинктивно. Рассвет едва просачивался сквозь ночную мглу серым туманом, а Белощек уже поднялся со льда, на котором отдыхал со вчерашнего вечера, расправил крылья и полетел на север. В тот день он летел словно объятый безумием, и желание найти подругу все возрастало и крепло, пока на второй день и в самом деле не превратилось в безумство, и он устремился вперед с такой силой отчаяния, какой раньше не знал за собой. Сперва берег был невысок и лежал пологой равниной, засыпавший землю снег и белый ледяной покров океана, казалось, незримо переходили друг в друга. Поутру показались холмы, а затем горы — отвесные, с острыми вершинами скалы, нередко одинокими утесами вздымавшиеся посреди моря. Это был гигантский, чудовищно огромный мир, рядом с которым Белощек был крошечной песчинкой, стремившей свой одинокий полет все дальше и дальше, в глубь запоздалой полярной зимы. Муки голода временами совсем не давали ему лететь, и тогда Белощек опускался и клевал почки с торчавших из-под снега чахлых кустов. На этот, второй день он достиг мыса Чидли, северной оконечности Лабрадора, в шестистах милях от того места, где впервые вышел на сушу. Тут берег вновь резко сворачивал к югу, и Белощек покорно и слепо тоже свернул на юг, ибо впереди, на севере, простиралась лишь унылая белая пустыня дрейфующих ледяных полей. Дни пошли долгие. По восемнадцать часов держалось солнце в южной стороне небосклона. Белощек послушно следовал за линией побережья, куда бы она ни вела, в этом незнакомом краю она служила ему единственным ориентиром. Она вела на юг, потом снова на север, вдоль скованного льдом побережья залива Унгава. На четвертый день берег опять повернул на юг. Белощек не знал, что это восточный берег Гудзонова залива, который уведет его на восемьсот миль в глубину континента, к низкой болотистой равнине у берегов залива Джемса, в тысяче миль от прибоя и морских фьордов. Сбитый с толку, он просто летел, в пути продолжая поиск. Лед стал тонким, пятнистым и подчас на протяжении мили исчезал совершенно. Появились тощие, чахлые деревца. Почки зазеленели. На ивах распустились пушистые сережки. Изредка попадались пруды, где лед растаял и по дну плелись сочные корневища. Питался Белощек не слишком хорошо, но все же лучше, чем прежде. На шестой день он очутился на берегу с полосой илистого мелководья, где вода была солоновата на вкус, а о берег плескались слабые волны прилива, но больше ничто не напоминало о море. Тут Белощек впервые почувствовал себя словно в тюрьме, его охватил смутный страх, что это не море и что земля неумолимо смыкается вокруг. Но и земля была странная, без гор, без холмов, без утесов, о которые бьется прибой, совсем гладкая, низменная, заболоченная, с едва заметной кривизной тянувшаяся до самой линии горизонта, ровной и абсолютно ничем не отмеченной. На шестой день полета вдоль побережья, поутру, Белощек различил далеко над водой тонкую, еле заметную цепочку, в которой тотчас же признал стаю гусей. Чувства, скапливавшиеся и запертые внутри все двенадцать дней разлуки с сородичами, вдруг вырвались наружу, и яростное, истерическое неистовство обуяло его. Он полетел вдогонку, пронзительно крича, но стая была чересчур далеко. Измождение и вызванная голодом слабость все еще сковывали крылья, и он знал, что не сможет нагнать Гусей. С тяжелым сердцем, безутешный от горя, опустился он опять на воду. Через несколько секунд стая исчезла. Белощек полетел дальше. Следующую стаю он обнаружил на земле. Сперва он услышал тихое гоготанье, а уж потом увидел и самих гусей, штук тридцать, словно большие бурые комья глины сгрудившихся на поросшей травой стрелке, которая выступала в залив, как крючковатый палец. Сильное волнение охватило его. Расправив широкие крылья, он заскользил вниз, к ним. Но, еще не достигнув земли, Белощек увидел, что это не такие гуси, как он. Они были крупнее и оперение имели не серебристо-серое, как у него, а коричневатое. Краски его оперения ярче и отличаются более резким контрастом белого и черного, а белые пятна на голове куда больше и заметнее. Белощек сначала был поражен, потом обескуражен этим и, неистово рассекая воздух быстрыми ударами крыльев, взмыл вверх и полетел прочь. На высоте сотни футов от земли он сделал над стаей круг, поглядывая на нее с любопытством и настороженностью. Это были гуси, не похожие ни на каких гусей, которых он видел. Он окликнул их тихим, чуть напоминавшим Глухой лай собаки приветственным "арк-арк". Они звучно отозвались с земли, вытянули вверх шеи и задвигали головами, но и голоса у них были другие. Он еще дважды облетел вокруг стаи, потом увидел, как там, внизу, на земле, несколько птиц затеяли любовные игры, подбегая друг к другу с вытянутой шеей, извивавшейся и раскачивавшейся из стороны в сторону, и почти касаясь земли головой. Точно так же исполняли любовные танцы и сородичи Белощека, и зрелище это наполнило его лихорадочным возбуждением. Страх улетучился, он снова расправил крылья и опустился посреди стаи. Гуси приветствовали Белощека низкими, урчащими звуками и поддергиваньем головы, и он повторил это движение, потому что его сородичи инстинктивно приветствовали друг друга таким же точно образом. И тут он понял, что, хотя эти гуси и другие, они приходятся ему близкими родичами. У них было иное оперение, иной голос, но главный язык — язык жестов и поз — был тот же. Белощек не знал, что перед ним канадские гуси и что сам он принадлежит к очень близкому семейству. Не знал, что биологически родство это так велико, что возможно спаривание и выведение потомства. Знал только, что, несмотря на внешние отличия, среди них можно выбрать себе подругу. И знал, что поиски его завершились — он останется здесь. Теперь он находился много южнее прежнего, но даже и здесь все еще держалась зима. Во время полета вдоль побережья он заметил, что озера, расположенные в глубине континента, покрыты льдом. Здесь, на побережье, кое-где на ветвях набухли почки, но, кроме этого, почти никакой зелени не было. Гуси ели жесткие, сморщенные ягоды клюквы, с прошлого лета оставшиеся висеть на стелющихся по земле кустиках, и Белощек тоже начал клевать их. Пора одиночества миновала. Наполнявшие брюхо ягоды возвращали ему силы, принося удовлетворение и покой. Белощек быстро составил мнение о стае, к которой прибился. Были тут и старые птицы, разбившиеся на пары несколько лет назад, но большинство составляли такие же, как он, годовалые, занятые выбором пары, чтобы вступить в союз на всю жизнь. Взрослые были спокойны и степенны, держались особняком, в сторонке от стаи, не обращая внимания на драки и брачные игры молодняка. У годовалых птиц пары по большей части уже определились, но союзы эти, не закрепившиеся прочно, распадались, и то и дело вспыхивали драки из-за подруг. Оперение-у всех было одинаковое, зато они различались по поведению: самцы были настроены агрессивно и воинственно, самки же, тихие и скромные, лишь изредка принимали участие в брачных играх. При виде гусаков, совершавших перед подругами брачный ритуал, в нем вспыхнула пылкая страсть, но Белощек подавил обуявшее его желание и стал ждать. Он слишком ослаб и был не в состоянии вступить в бой с другими самцами, так как даже самые мелкие из них были крупнее его, хотя и знал, что каждый новичок, прибившийся к стае об эту пору, может взять самку только с бою. И в первый же час он выбрал ее. Она была маленькая, однако все же крупнее его, и из-под белых пятен на голове у нее еще пробивался темный детский пушок. Голос звучал мягче, сочнее и капельку выше, чем у других гусынь. Восхищенно следил он за ней, горя желанием. У нее уже был поклонник, очень крупный гусак, часто совершавший перед нею ритуал ухаживания, но она не отвечала на эти любовные жесты, и Белощек знал, что в ней еще не совсем пробудилось влечение. Она не приняла этого гусака. Белощек находился в стае около двух часов, гуси, наконец насытившись, взлетели. Он тоже поднялся в воздух, потому что отныне принадлежал к ним, и они вскоре образовали клин, во главе которого летел старый, умудренный гусак. Для полета клином было две причины: во-первых, при таком построении каждая птица избегала опасных завихрений от летящей впереди птицы. Во-вторых, каждая птица получала возможность использовать часть энергии, затраченной предыдущей птицей. От их крыльев струились назад горизонтальные воздушные потоки, и при полете клином крыло, находившееся внутри, поддерживалось потоком, исходившим от внешнего крыла предшественника, поэтому птицам не приходилось так сильно утруждать эти крылья. При долгих перелетах птицы могли по очереди давать отдых каждому из крыльев, перемещаясь с одной стороны клина на другую. Супружеские пары летели в стае друг за дружкой, самцы обычно впереди, поддерживая подруг с помощью воздушных потоков, подобно тому как поддерживает женщину мужчина, беря ее под руку. Когда они строились клином, Белощек осторожно протиснулся перед той маленькой гусыней, своей избранницей, оттеснив ее ухажера. Летевший впереди гусак тотчас же ответил на это очередью гортанных звуков, выражавших, однако, скорее изумление, нежели гнев. Белощек знал, что, втиснувшись между ними, он невольно выдал свои намерения. В тот день и два следующих дня Белощек летал и кормился вместе с ними, держась очень близко к своей избраннице, остерегаясь, однако, бросить открытый вызов другому самцу. Он чувствовал, как постепенно к нему возвращается прежняя сила. И ждал, ибо знал, что ему предстоит неравная борьба и что в этой борьбе ему потребуется весь его вес, все силы, на какие он только способен. Стая облетела это расположенное в глубине земли море и теперь находилась на его западном берегу. Время от времени гуси предпринимали короткие полеты в болотистый лесной край со множеством покрытых до сих пор льдом озер. Белощек страшился подобных набегов и неохотно следовал за стаей, неизменно испытывая облегчение при возвращении на побережье. Его занимало, почему взрослые пары все еще не вьют гнезд, и он все недоумевал, где же утесы для гнездовья, потому что берег здесь везде тянулся низменный, плоский и болотистый. Белощек мог судить о птицах этой стаи, исходя из обычаев и привычек гусей собственной породы. Его сородичи, белощекие казарки, гнездятся на утесах, и оттого он считал, что все гуси гнездятся на утесах. Он не знал, что, подобно большинству других гусей, канадские гуси гнездятся среди болот и около пресноводных, окруженных сушей озер, не знал, что полеты в глубь суши, которых он так боялся, вызваны необходимостью уяснить состояние льда на озерах, не знал также и того, что большинство гусей с побережья залива Джемса уже тянулось подальше от побережья, на свои летние пастбища, и что его стая тоже вскоре направится туда. Тем временем пары годовалых гусей становились все прочнее, а сама стая уменьшалась в числе, поскольку некоторые птицы, определившись, тотчас покидали стаю и улетали. Белощек находился в стае уже три дня, стремление к спариванию жгло его, как огонь, силы возвращались к нему, и он знал, что больше ждать нельзя. Был отлив, и птицы расположились на илистом мелководье, с трех сторон окруженном ивами. Самцы самозабвенно совершали брачный ритуал перед незанятыми самками. То и дело вспыхивали драки. Не подкрепленное поединком, спаривание редко бывало окончательным: половое влечение самок развивается позже, чем у самцов, и обычно необходимо возбудить самку битвой за нее, прежде чем ее эмоции достигнут такой точки, когда она готова принять самца. Внезапно Белощек побежал к своей избраннице, затем остановился в четырех-пяти футах от нее и, вытянув шею во всю длину вверх, издал громкий клич, означавший вызов. Это произошло совершенно само собой, ничего -подобного в его намерения не входило, но его действиями руководил унаследованный от многих тысяч поколений белощеких казарок инстинкт. Он не спускал глаз с маленькой гусыни и стоявшего поблизости соперника. Она не обращала на происходящее ни малейшего внимания, тогда как гусак медленно двинулся ему навстречу. Тут Белощек распрямил и поднял вверх крылья, бросился к ней, вытянув понизу шею, цепляя клювом ил, и опять издал пронзительный скрипучий крик. Все это скорее напоминало грозный ритуал нападения, нежели прелюдию к любовным играм, и сюда действительно входило и то и другое: и выражение любви к избраннице, и вызов сопернику. Соперник вступил в игру, и несколько минут оба они выделывали перед ней что-то умопомрачительное, с таким, однако, видом, будто каждый не обращает на другого никакого внимания. Они неоднократно приближались к ней, извивая шеи и раскачивая их из стороны в сторону; потом, отступив назад, вытягивались в струнку, стараясь казаться как можно выше, распушив перья и наполняя воздух резкими криками. По мере того как напряженность возрастала, другие гуси оставили кормежку и собрались вокруг них. Маленькая гусыня, которая сперва вела себя безучастно, теперь, когда ей передалось возбуждение самцов, стала наблюдать за ними. В конце концов она наклонила шею, покачала головой и на их неистовые призывы ответила мягким, переливчатым, нерешительным звуком. Она была почти готова принять супруга, и ее поведение мгновенно произвело драматическое воздействие на обоих самцов. Они тут же потеряли к гусыне всякий интерес, повернулись и стали друг против друга. Они стояли неподвижно, взъерошив перья, чтобы казаться больше, чем на самом деле. Громкие крики брачного ритуала сменились сердитым шипением. Другие гуси расступились, очистив поле боя. Шипя и распростерши крылья, ринулся канадец - он был на несколько дюймов выше - на своего противника. Принялся быстро долбить клювом голову Белощека и молотить мощными костяшками нижней стороны крыла. Белощек отступил перед напористым канадцем, которому сильно уступал в весе. Тот вновь накинулся на него. На этот раз Белощек увернулся и, когда противник проскочил мимо, нанес ему удар вытянутыми крыльями. От яростных ударов клювом перья обоих летели во все стороны. Порой, когда канадец обрушивал на него серию стремительных ударов крыльями, Белощек едва не падал навзничь под этим бурным натиском; грудь покрылась синяками и болела от сыпавшихся градом ударов. Упорством и подвижностью восполнял Белощек нехватку веса и силы. Несколько раз ему удавалось уклониться от атаки противника и, когда канадец проскакивал мимо, напасть на него сзади, долбя клювом по затылку и шее канадца до тех пор, пока крылья насквозь не пропитались кровью. Они снова сошлись, и Белощек впился в шею канадца, не давая ему высвободиться. Он вцепился, как бульдог, и ощутил вкус теплой солоноватой крови противника. Белощек находился теперь сзади и чуть повыше соперника, так что хлесткие удары крыльев канадца не достигали цели, тогда как Белощек беспрепятственно наносил ему удары крыльями. Это и решило исход поединка. Он еще не закончился, потому что Белощек не отпускал канадца и продолжал беспощадно лупить крыльями дрожащее тело соперника, отпустив его только тогда, когда тот, прекратив всякое сопротивление, сдался. Побежденный медленно поднялся и, поняв, что свободен, ринулся, как безумный, прочь, сквозь ряды окружавших их гусей, к дальним пределам стаи, где остановился, покачиваясь от слабости и жадно глотая воздух. У Белощека ныла каждая клеточка тела, но, нарочно выпрямившись, он с гордым видом обернулся и побежал к гусыне, которая была причиной схватки. Он приближался к ней, высоко задрав голову на вытянутой неподвижной шее и выпятив грудь, пока не прикоснулся к ней, и тогда издал пронзительный, тонкий, похожий на визг крик, жутковатым эхом отозвавшийся в ивах. То был клич торжества, песнь победы, не похожая ни на какие другие возгласы в гусином лексиконе. По большей части самцы издают этот клич один-единственный раз в жизни, венчая им то мгновение экстаза, когда самец обретает подругу. Эхо того клича все еще слабо отдавалось вокруг, когда она ответила тихим, мелодичным звуком. Она приняла его. Теперь они соединились окончательно, до самой смерти. Он вытянул шею и стал нежно чистить перышки ее крыльев — потому что, несмотря на неистовство желания, они были всего лишь годовалыми птицами и только будущей весной, когда закончится их физическое развитие, смогут начать половую жизнь. Однако союз их уже теперь был окончательным и твердым. Белощек устал и страдал от боли, но все в нем звенело, пронизанное жаром удовлетворенности. Дни одиночества, ужасы и тяготы полета через океан были забыты, начисто смытые из памяти, ясной и чистой, как отмель после отлива. Теперь он был слишком переполнен блаженством и восторгами настоящего, чтобы размышлять о прошлом. Он держался рядом с подругой, и они беспрестанно разговаривали мягкими, приглушенными голосами. Побежденный канадец больше не подходил к ним. Потом Белощек вдруг заметил, что ее охватило беспокойство. Она часто поглядывала на небо, издавая громкие крики. Час спустя она взмыла в воздух, настойчивым криком призывая его за собой, он тоже взлетел и полетел, держась за ней на близком расстоянии. Стая осталась на отмели. Белощек и его подруга улетали одни. Она влекла его вдаль от берега, в глубину суши. Они миновали прибрежный ивняк и полетели над болотами, поросшими лиственницей, а потом над черным я пятнами еловых лесов. Сперва он думал, что это только непродолжительный вылет и что они скоро возвратятся на отмель, на берег моря, и молча следовал за ней, хотя в нем воскрес и нарастал прежний страх перед полетом над сушей. Но она твердо и решительно летела вперед, и вскоре стало ясно, что они не вернутся. Он держался позади, призывая ее обратно, но она не понимала его и летела все дальше и дальше. Одно мгновение он думал даже покинуть ее и в одиночестве вернуться на берег залива, но мимолетное колебание промелькнуло мгновенно, потому что в этот миг раздался ее зов, прозвучавший обольстительно, как пение сирен. В растерянности и страхе продолжал он полет. Она летела с четверть часа, и под ними мелькало множество маленьких озер и бочагов. Наконец им попалось озеро побольше, с одной стороны которого тянулась широкая, поросшая мхом полоска, отделенная от озера узким, поросшим ивами перешейком. Лед на болоте уже растаял, но озеро, усеянное мелкими островками, по-прежнему сохраняло свой зимний, белый наряд. Белощек увидел отдыхавшие на льду гусиные стаи, и, когда он со своей подругой приблизился к озеру, гуси подняли гогот. Она вела его дальше над болотистой низиной и перешейком. Когда они, паря, опустились рядом с одной из стай, Белощек с возрастающим ужасом наблюдал за тем, как прибрежный лес, черный и грозный, смыкается вокруг тюремной стеной. Белощека страстно тянуло к морю, к прибою с его беспредельностью и свободой, и сердце его теперь разрывалось между старой и новой любовью, но он точно знал, что должен выбрать. Стоя на льду рядом с подругой, он вытянул шею и нежно, ласково принялся клювом чистить перышки ее крыла.