ГЛАВА 23
На следующее утро Кэнайна отправилась в лавку Компании Гудзонова залива. Берт Рамзей молча обслужил ее; она купила резиновые сапоги, толстые шерстяные носки, варежки и тяжелое, безобразное, с длинными, как у кальсон, штанинами белье. И самое главное — шаль из черной фланели, отличительный признак индианок мускек-овак. Она ненавидела шаль, однако знала, что носить придется. У Кэнайны уже была меховая парка и несколько свитеров, городские же платья по большей части отныне совершенно для нее бесполезны. Она охотно купила бы джинсы или спортивные брюки, в той жизни, которую она собиралась вести, они были бы очень удобны, но в Кэйп-Кри женщинам полагалось ходить только в юбке, и Кэнайна знала, что с этим придется считаться. Нет ничего хуже, чем заявиться домой, щеголяя привычками белого человека. Возвратившись к себе в комнату, она переоделась. Из-за кальсон и шерстяных носков ноги Кэнайны стали похожи на печные трубы. Шаль слишком грела, сидела неловко и старила ее. Она надела синий джемпер и синюю клетчатую юбку, которых не снимала с тех пор, как уехала от Биков. Выскользнув из дому так, что Джоан Рамзей не заметила, Кэнайна пошла к индейскому поселку. Почти все уехали на охоту, оставалось с десяток семей. Вскоре Кэнайна увидела женщину, тащившую .воду с реки, и мгновение спустя узнала в ней Элен Чичикан, девочку, которая говорила с ней по-английски в тот день, когда Кэнайна вернулась из санатория одиннадцать лет назад. Кэнайна года два не видала ее и теперь с ужасом заметила, что за этот недолгий срок живая и юная Элен из-за скудной пищи и самодельного, неумело сшитого платья внезапно превратилась в типичную скво, толстую и бесформенную. Она согнулась под коромыслом, на котором висели две большие банки из-под лярда, к спине был привязан младенец, лежавший в похожем на люльку тикинагуне. — Уачейю, я Кэнайна, — сказала Кэнайна, приблизившись. — Не знаешь, едет кто сегодня в охотничий лагерь? — Да, нынче утром едем мы с мужем. — А для меня найдется местечко? — Найдется, — сказала Элен, с любопытством взглянув на Кэнайну. — Но школы белых людей еще не закрылись на лето. Зачем же ты едешь? — Возвращаюсь к родителям, — Кэнайна замолчала, не зная, что сказать дальше. Неожиданно она сообразила: в Кэйп-Кри будет нелегко объяснить, что с ней стряслось, даже таким людям, как Элен, которая пробыла несколько лет в школе-интернате и более других приобщилась к большому миру. Представление о том, что одни от рождения менее полноправны или достойны, чем другие, настолько чуждо их мышлению, настолько несовместимо с их коллективным образом жизни, что они это вряд ли смогут уразуметь. Кэнайна рассталась с Элен, вернулась к себе и принялась быстро разбирать вещи. Большую часть платьев, обуви и белья она уложила в большой чемодан — оставить вместе с книгами у Рамзеев. Они ей больше не понадобятся никогда. Все, что стоило бы взять, войдет в маленький. Она схватила сумочку, где лежала пудреница и губная помада, и без колебаний швырнула в большой чемодан — пусть остаются. После минутного колебания головную щетку и гребень решено было взять с собой. А как быть с зубной щеткой? За последние годы приезжие врачи государственной медицинской службы приучили некоторых индейских ребят чистить зубы, так что можно прихватить и зубную щетку, не опасаясь показаться экстравагантной. Ей попался учительский диплом, она разорвала его в клочья, которые полетели в мусорную корзинку, стоявшую у постели. Заперев чемоданы, сунув большой заодно с двумя картонками книг в дальний угол платяного шкафа, она схватила чемоданчик поменьше и, неуклюже ступая в новых резиновых сапогах, быстро спустилась по лестнице. Внизу ее ждала Джоан Рамзей. — Я должна, должна это сделать! — крикнула Кэнайна. — Вы можете это понять? Не надо делать так,чтоб мне было еще труднее. Джоан Рамзей молча обняла ее. И прямо в ухо прошептала одними губами: — Я только хотела проститься и... сказать, что ты можешь вернуться в любое время, когда захочешь. На этом они расстались, и Кэнайна быстро вышла. Она отправилась в лавку проститься с Бертом Рамзеем и вспомнила вдруг, что нужно купить еще одну вещь. — Пожалуйста, жестяную миску и столовый прибор из нержавеющей стали: вилку, ложку и нож, -сказала она. Родители, в особенности отец, вероятно, отнесутся с неодобрением, но Кэнайна твердо решила захватить с собой в разверзшуюся тьму хотя бы этот продукт цивилизации. Новенький полотняный, обшитый дорогой воловьей кожей чемодан выглядел неуместно среди грязных тюков, узлов из парусины и закопченных котлов, сваленных в середине большого — двадцать футов длиной — каноэ. Кэнайна сидела почти посредине лодки на скатке одеял, Элен Чичикан с младенцем — на носу, а муж Элен, Кэнайна не знала, как его звать, — на корме, около подвесного мотора. Мотор был мощный, и лодка стремительно поднималась против течения. Время от времени струи холодных брызг, отлетавших от носа каноэ, хлестали по щекам Кэнайны, словно ледяная шрапнель. Поглядев на мотор, Кэнайна подумала о том, как изменились условия с тех пор, как она впервые побывала на охоте одиннадцать лет назад. Тогда подвесной мотор был величайшей редкостью, и мусвек-оваки на веслах выводили каноэ против бурных весенних вод. С тех пор расплодились бобры, хотя лишь хороший охотник и на хорошем участке мог добыть зверя на пятьсот долларов в год. Для мускек-оваков наступила пора процветания, которое привело к появлению подвесного мотора в каждой семье. Сейчас, согласно понятиям о ценности вещей, принятым у племени, подвесной мотор ставился наравне с женой, и охотники не видели ничего несуразного в том, чтобы, экономя на питании, покупать для мотора бензин. В этом была своя логика: ведь и бензин и еда — горючее; то, что съедал мотор, несомненно, приводило к сбережению энергии, которую в противном случае поглотили бы мышцы рук и плеч, управлявшие веслом. Что касается съестного, Кэнайна знала, что они руководствуются чисто практическими соображениями. Отправляясь в дальний путь, семейство мускек-оваков редко пыталось распределять продукты так, чтобы хватило до конца похода. Они пускались в дорогу, набрав еды столько, чтобы та не обременяла их, и уничтожая припасы как можно быстрее, так как, по их разумению, чем быстрее съешь запасы, тем меньше их нужно тащить, а чем меньше их нужно тащить, тем меньше тело нуждается в пище. Жить в настоящем, нимало не заботясь о будущем, — вот что было характерно для них. Размышляя о подобных вещах, Кэнайна вдруг поняла, что возвращается к жизни мускек-оваков с серьезным изъяном. Никогда уже она не сможет достичь стоически беззаботного отношения соплеменников к жизни, облегчавшего тяготы настоящего подавлением всяких мыслей и страхов перед будущим. Сидевший на корме сухощавый подвижный индеец искусно правил лодкой, минуя подводные камни и песчаные отмели. В самых мелких местах Элен вскакивала на нос каноэ, указывая мужу изменения фарватера, часто проверяя веслом глубину реки и криком предупреждая, когда на мелководье винт мог врезаться в дно. Кэнайна внимательно наблюдала за ней. Вот, размышляла она, лишь один из многих примеров тех десятков навыков и секретов, которыми ей предстоит овладеть и которые девушки мускек-овак по большей части усваивают еще в детстве. Элен и ее муж составляли союз, в котором каждый зависел от другого так сильно и так насущно, как то неведомо белым. Белый мужчина может быть несчастлив с женой, которая ничего не умеет, но он всегда способен и дальше заниматься своей работой, редко нуждаясь в помощи жены. Но чтобы найти применение всем своим знаниям и талантам, мужчина мускек-овак должен взять в жены такую же искусницу. К размышлениям о себе примешивалось чувство вины. Нельзя терять времени, пора срочно заняться подготовкой к роли, для которой она рождена. Через час-другой они добрались до излучины реки, повернули, и Кэнайна увидела на стрелке охотничий лагерь. Он был разбит на поляне размером с футбольное поле, сзади вплотную подступал ельник, спереди протянулся галечный пляж, уставленный вытащенными на берег каноэ. Вигвамы стояли как попало; пылали костры. Несколько женщин и детей спустились к воде встретить их. Когда каноэ подошло совсем близко, Элен крикнула: — Кэнайна вернулась. Здесь Биверскины? Прежде чем ей успели ответить, в одном из ближайших вигвамов раздался чей-то крик. Откинулся полог, оттуда выскочила крупная женщина - это Дэзи Биверскин проворно неслась по откосу к реке. — Кэнайна! Это же Кэнайна! Я знала, что когда-нибудь ты вернешься ко мне. Лодка уткнулась в берег, Кэнайна выпрыгнула на землю. Мать и другие женщины взволнованно окружили ее, хватая за руки, треща без умолку. И вот развеялись страхи и опасения долгих последних лет - Кэнайна возвратилась домой, к людям, которые любят ее. Через несколько минут Кэнайна с матерью остались в вигваме одни. — Я вернулась не на побывку, — сказала Кэнайна. Было странно опять говорить на кри. — Я приехала насовсем. — Я рада, — сказала женщина. Она не требовала объяснений, и Кэнайна не сделала к тому никакой попытки. — Я буду работать вместе с вами, учиться вещам,которые должна знать каждая женщина мускек-овак, -продолжала Кэнайна. - Я поеду с вами на зимовку. Когда-нибудь я выйду замуж за охотника мускек-овака, но прежде надо многому научиться. Дэзи Биверскин медленно попыхивала трубкой, и темные глаза ее сияли от счастья. Охотники вернулись к вечеру. Кэнайна сидела у костра, разведенного возле вигвама, когда подошел отец, неся за длинные шеи пару гусей. Он мельком взглянул на нее, словно Кэнайна никуда и никогда не уезжала. В темных, невозмутимых глазках не отразилось ни удивления, ни радости. — Уачейю, - он спокойно произнес приветствие кри, бросил у костра гусей и ушел в вигвам. Жена окликнула его, он показался в дверях. — Кэнайна вернулась домой. Она не уедет больше, - сказала Дэзи Биверскин. — Будет учиться, чтоб стать женой мускек-овака. Внимательно следила Кэнайна за отцом в надежде, что сквозь неподвижную маску прорвется какое-нибудь выражение, которое передавало б его мысли. Густые брови поползли вверх, и одно мгновение Кэнайна не знала, что за этим стоит - одобрение или нет. Потом он улыбнулся и кивнул. — Рад, что ты вернулась к своим, — сказал он на кри. Потом добавил: — Нетанис. — На языке кри это означает "дочь", но в смысле ласкательном, подчеркивающем семейные узы: "моя доченька". Теперь Джо Биверскину, уходя на охоту, придется думать и об этом желудке, но употребленное им слово "нетанис" означало, что он принимает Кэнайну с теплотой, которую доселе не проявлял к ней. А когда они ели тушеного гуся, Кэнайна, достав жестяную тарелку, положила на нее свою порцию мяса. Разрезая мясо с помощью ножа и вилки, она заметила, что отец наблюдает за ней. Через несколько секунд он показал пальцем на тарелку и от души рассмеялся. У Кэнайны отлегло от сердца — она тоже рассмеялась. Он увидел тут презабавную шутку. Если так и дальше пойдет, Кэнайне не о чем волноваться. Кэнайна немедленно принялась за учение и в тот же вечер, взяв топор, отправилась вверх по течению нарубить сучьев. Нести топор было неудобно, и это все время напоминало ей, что топор она в руках никогда и не держала. С утра она помогала матери ощипывать и потрошить гусей, запоминая, в каких местах тело птицы покрыто мягким пухом, который собирают для одеял. В тот день ветер переменился, подул с северо-востока, нагнал холоду, и тяжелые тучи, двигавшиеся с залива Джемса и Гудзонова залива, плотно застлали все небо. Дни миновали один за другим, похолодание затянулось, на озерах по-прежнему держался лед, и охота на гусей продолжалась дольше обыкновенного. Дэзи Биверскин с воодушевлением занялась приобщением Кэнайны к жизни мускек-оваков. Научила замешивать тесто для лепешки прямо в мешке, не пользуясь никакой посудой, жарить лепешку на сале или печь, поставив сковородку боком на камень у костра. Они расставили вдоль берега капканы на мускусных крыс и каждое утро проверяли, не попался ли кто. Поначалу свежевание зверя и потрошение птицы показались Кэнайне отвратительным занятием, но она заставляла себя делать это и понемногу привыкла к тошнотворному запаху гусиных внутренностей и к тому, что руки залиты липкой кровью. Она научилась вырезать для вяления мясо из грудки птицы одним большим куском, а для похлебки разделывать ножки, крылья и остальную тушку, которые тут же отправлялись в котел. Присматривала за костром, над которым вялилось мясо, следя, чтобы оно не слишком прокоптилось, — индейцы любят лишь слегка приконченное мясо. Трижды за шесть дней Кэнайна видела самолет лесного управления и каждый раз провожала исчезавший вдали самолет с грустью, которую, как она знала, не должна была себе позволять. Там сидит Рори Макдональд и сверху смотрит на болота, где поселились гуси, и видит лагерь мускек-оваков. И хотя разум твердил, что она обязана сделать все возможное, чтобы больше не видеться с ним, другая часть ее существа, сокрытая в таинственных, непроницаемых глубинах подсознания, с нетерпением ждала этой встречи. Джо Биверскин, прежде такой безразличный и неприветливый, теперь подобрел. Однажды вечером (Кэнайна провела в лагере уже около недели) она сидела у костра, помогая отцу перезаряжать гильзы к завтрашней охоте. — Приманивать и стрелять гусей — дело мужчины, — сказал Джо, — но для женщины тоже неплохо знать, как это делается. Завтра можешь пойти со мной в засаду, поглядеть, что такое охота. Кэнайна знала, что отец ждет ответа. — С удовольствием, — ответила она.